Через несколько дней после начала зимовки в шкафчике, куда обычно клали почтовую корреспонденцию, в ячейке на букву "3" я увидел большой коричневый конверт, адресованный на моё имя. Наверху было написано типографским шрифтом: «Правительство Соединённых Штатов Америки. Нэви США.» Я уже знал, что слово «нэви» значит по-английски «военно-морской флот». В конверте лежал лист бумаги, в верхней части которого были те же слова, что и на конверте, а ниже на машинке крупными буквами написано: «Меморандум». В «меморандуме» было сказано, что, следуя традициям «нэви» США, командование операции «Глубокий холод» в Антарктиде, начиная с такого-то числа, вводит в действие «офицерскую кают-компанию». Далее объяснялось, что там будут собираться офицеры и все лица из научной группы. Они питаются за одним общим столом, где общаются друг с другом и обсуждают совместно любые вопросы. Командование понимает, что поддерживать такой порядок на зимовке трудно, однако считает, что эти собрания хотя бы один раз в день, в ужин, возможны. Вы считаетесь, говорилось в письме, полноправным членом собрания и в связи с этим приглашаетесь каждый день в 18.00 с такого-то числа на ужин, который состоится по правилам офицерских кают-компаний «Нэви» США. Согласно этим правилам, опоздание к началу ужина, а также разговоры за столом о женщинах и политике не считаются хорошим тоном.

Сообщалось также, что старшим в кают-компании по традиции является командир корабля или того подразделения, офицеры которого создают это собрание.

Подписано это письмо было так:

"Командир Сил поддержки антарктических исследований США в Антарктиде, комендер

Блейдс,

Дасти".

С «Блейдсом, Дасти» нас ещё раньше познакомил Арт. Это был среднего роста человек лет сорока, в такой же, как у всех военных, одежде, с воротом нараспашку. На груди — бронзовые «крылышки» с якорьком — знак отличия морского лётчика, имеющего право садиться и взлетать с авианосца, и золотистая звёздочка — знак того, что он в этом месте командир. На воротничке — серебристые кленовые листочки — знак различия комендера. Этот знак обычно повторяется и на любом головном уборе, так что вы знаете, какого звания этот военный, даже если он в комбинезоне.

В день нашего знакомства мы довольно долго беседовали. Под конец лётчик, улыбаясь, сказал мне:

— Хотя фамилия у меня Блейдс, но зовите меня просто Дасти. Меня все так зовут.

Я долго думал, что Дасти — это имя, но потом во время одной из бесед Блейдс сказал мне, что Дасти — это не имя, а кличка. Дасти по-английски значит «пыльный». Так Блейдса дразнили сначала в школе, потом это прозвище перешло с ним в университет, в школу лётчиков, а теперь он и сам себя так называет. Я представил себе, что подумали бы обо мне, если бы в официальных письмах рядом со своей фамилией я написал бы ещё и свою кличку. Мне в школе в младших классах дали прозвище Гусь Лапчатый за то, что я ходил. раскачивающейся походкой. Я выработал её, прочитав где-то, что настоящие «морские волки» ходят вразвалочку Что бы сказали мои сотрудники и друзья, если бы я стал подписываться: «Зотиков, Гусь Лапчатый»?

В течение ближайших нескольких дней в помещении «кафетерия» станции была сделана стенка, отделяющая от огромного обеденного зала небольшую комнату В назначенный день без пяти шесть мы направились туда прямо из биолаборатории. Опустив глаза, чтобы не встречаться взглядом с нашими друзьями матросами, с которыми мы ещё в обед сидели за одним столом, мы прошли в комнату, куда им вход был воспрещён. Длинный, уже сервированный стол в этой комнате был заставлен всевозможными закусками. Вместо простых, толстых, небьющихся чашек и мисок «кафетерия» здесь стояли откуда-то взявшиеся сервизные чашки и тарелки тонкого фарфора, большие «фамильные» блюда из похожего на серебро металла. Сама еда была такая же простая, как и в «кафетерии», «котёл» был общий, но выглядело это по-другому. Сбоку, в углу комнаты, появился ещё столик, на котором стояли кастрюли с супом и вторыми блюдами. Около них колдовали два матроса в странно выглядевших для меня форменных одеждах.

Вокруг стола стояли стулья, на спинках которых были прикреплены бумажки-указатели, показывающие, кто где сидит. Но никто из тех, кто уже собрался, не садился за стол. Все чего-то ждали.

Наконец Дасти подошёл к своему месту в середине стола и стал позади своего стула. Все один за другим сделали то же самое. Я взглянул на часы. До шести осталось меньше минуты. Дасти посмотрел на своего соседа слева и сказал ему: «Начинайте». А сам вдруг взялся двумя руками за спинку стула, как бы облокотился на него, наклонив вниз голову. Все сделали то же самое. У человека, стоящего рядом с ним, на одном уголке воротничка был серебристый кленовый листок, на другом — маленький серебристый крестик. Он поднял опущенные перед этим глаза, посмотрел куда-то вверх и что-то стал говорить. Так это же молитва!

Я не разбирал слов, но очень скоро раздалось негромкое, повторенное всеми «аминь», и все зашевелились, начали отодвигать стулья и рассаживаться.

Протестантский военный священник, или «чаплан», Вир, как его называли мои соседи, сидел по правую руку от Дасти. По левую его руку рядом со мной сидел полнеющий человек с длинными прилизанными волосами с золотистой «птичкой» на груди (лётчик) и золотистыми кленовыми листиками на воротничке (лейтенант-комендер, или капитан третьего ранга по званию).

— Меня зовут Джон Донелли, я старший офицер Дасти, его заместитель. Раз мы посажены рядом, мы будем сидеть так все время, — сказал он.

Ужин протекал очень чопорно, несмотря на то что все были друг с другом по имени. Вот что бросилось в глаза за этим столом: все сидели очень прямо, и у многих моих соседей левая рука во время еды не работала, она висела вдоль туловища, как парализованная. Когда надо было что-нибудь разрезать, например кусок мяса, они «доставали» её из-под стола, брали ею вилку, а правой рукой — нож и резали кусок. Потом снова тут же клали нож, перекладывали в правую руку вилку, а левая рука опять, как парализованная, повисала вдоль тела.

Ужин уже подходил к концу, но никто не курил за столом, как в общем «кафетерии» или в любых помещениях станции. Но вот Дасти, покончив со вторым, откинулся на спинку стула и сказал матросу, что, по его мнению, пора уже перейти к сладкому. Это был как бы сигнал. Тут же все оживились, облегчённо вздохнули и полезли в карманы за сигаретами или сигарами.

Ужин закончился, но никто не вышел из-за стола до тех пор, пока не встал, отодвинув стул, сам командир.

Вот так один раз в сутки мы собирались за общим столом. Таким образом я лучше узнавал людей, с которыми не был связан непосредственно по работе.

Напротив меня, например, за столом сидел единственный немолодой офицер, кроме командира, — лейтенант Луи Смит, начальник радиостанции. Обременённый большой семьёй, Смит все время говорил только о том, как он получит новое место на берегу и будет жить вместе с детьми по крайней мере два года. Ведь так получилось, что все предыдущие годы он провёл на авианосцах, осуществляя радиопривод самолётов. Но мечта Смита не сбылась. Помню, как Мак-Мердо облетела весть: «Лейтенант Смит получил приказ после зимовки и отпуска прибыть для прохождения службы на авианосец».

Ах как безутешен был Луи, как все мы ругали министра обороны Макнамару, который, говорят, лично подписал это назначение для Луи на один из авианосцев, уже находившихся во вьетнамских водах!

Так первое эхо войны во Вьетнаме долетело и до Антарктиды.

Откровенно говоря, мне было не очень приятно посещать эту офицерскую кают-компанию, эта традиция на Мак-Мердо была недемократичной. Коробило деление на «избранных» и «простых». Мне было, например, неудобно перед матросом, с которым я целый день работал на льду, идти в комнату, куда вход ему был воспрещён. Этой системой был недоволен и наш молодой «обслуживающий персонал». Сначала Дейв Кук, Майк Боуман и другая молодёжь заявили, что введение такой системы неправильно, это нетактично по отношению к матросам. Потом наступил день, когда в углу комнаты офицерской компании появился ещё один стол и несколько стульев. И вот, в тот самый момент, когда Дасти дал команду капеллану читать молитву и наступила тишина, с шумом и громким смехом в комнату вошли с подносами, полными еды, Дейв, Майк и примкнувший к ним Джим Солсбери. Вся благоговейная тишина и настрой молитвы были нарушены. А ребята за своим столиком начали греметь ножами и вилками, громко хохотать над чем-то, шутить.

Такое положение сохранялось недели, пожалуй, две-три. Велись дипломатические переговоры, но Дейв Кук был так же непреклонен, как и при своей «забастовке»:

— Я не могу иначе, это было бы против моей совести, — упрямо твердил он.

Ещё одним местом, где собирались люди, ужинающие в офицерской кают-компании, был «офицерский клуб». Именно туда меня привели в мой первый день в Мак-Мердо. Каждый день после ужина, начиная с восьми вечера, в этом клубе шёл фильм и конечно же вовсю работал бар. Особенно большое оживление было у стойки после ужина в субботние вечера. Это время называлось «счастливый час» — изобретение, сделанное для того, чтобы стимулировать максимум употребления спиртного в субботы. Ровно в 18.30 вечера по субботам в баре раздавался удар большого, начищенного до блеска медного корабельного колокола. С этого момента и до следующего удара колокола, который прозвучит в 11.00, цена всех напитков и коктейлей в баре снижалась в три раза. Эта система действовала безотказно. В Мак-Мердо господствовала точка зрения, которую вкратце можно выразить так: «пить можно и нужно каждый день понемногу, а по субботам значительно больше». Правда, любой крепости напитки и в любом количестве разрешалось покупать только членам офицерской кают-компании. Матросы могли пить только пиво. В Мак-Мердо был огромный выбор самых уникальных, дорогих и редких вин и напитков из погребов Франции, Испании, Италии. Такие вина и ликёры не пробовали даже большинство работающих здесь учёных. Для них это было слишком дорого и недоступно там, в США. А здесь в «счастливый час» все было таким дешёвым!

Естественно, что к концу каждого субботнего вечера вся компания, собирающаяся в клубе, бывала сильно пьяна.

Кроме продажи спиртных напитков, что называется в розлив, в баре существовала ещё и система продажи бутылок прямо со склада. Это можно было делать раз в неделю. Чтобы не было злоупотреблений, особенно там, на Большой земле, на этикетку каждой бутылки каким-то специальным клеем приклеивался яркий ярлык, на котором было написано, что она из погреба «Месс Нэви США». Перепродажа таких бутылок и ввоз их в любую страну считались контрабандой. На этой наклейке кроме надписи стоял ещё и длинный семизначный номер, на каждой бутылке свой. Когда кто-либо покупал бутылки, против его фамилии проставлялись все их номера, и он расписывался. Кто не собирался заниматься контрабандой, у того имелась возможность утолить жажду и не ходя в бар. Этой возможностью все в Мак-Мердо тоже широко пользовались. Ведь во время полевых работ люди из научной группы возвращались иногда домой очень усталые, замёрзшие и очень поздно, и вот здесь-то открывались эти бутылки. При нашей, русской, «системе» выпивки человек обязательно должен пригласить к себе в компанию кого-нибудь, а лучше всех. У американцев такой системы не существовало. Вот человек вернулся со льда. Он разделся, повесил свои вещи сушиться и решил «подкрепиться». И вот в середине большой комнаты, где сидят и работают его товарищи, он, ни к кому не обращаясь, достаёт свою бутылку, берет из холодильника битый лёд и засыпает им до половины стакан, наливает туда примерно на четверть виски и плескает туда же обыкновенной воды по вкусу. После этого он блаженно разваливается в кресле, положив на стол ноги в носках.

Через некоторое время ещё кто-нибудь отодвинет от себя тетрадь записей или штатив с пробирками, залезет к себе в тумбочку, достанет стакан, тоже наполнит его льдом и напьет в него на четверть виски. Потом примеру этих двух следует третий, четвёртый, и иногда все сводится к общей гулянке, когда все бутылки ставятся в один «котёл». Американцы пьют «крепкое» после ужина или обеда, а не до него. Они пьют крепкие напитки, не закусывая, но всегда разбавляя их водой. Обычно четверть стакана «крепкого дринка» разбавляется ещё двумя четвертями стакана воды. Полученная смесь потихонечку отхлебывается или сосётся через соломинку. Когда я попробовал эту смесь впервые, она мне показалась неприятной, похожей на отвратительное лекарство, но потом я привык, к концу зимовки я уже не без удовольствия неспеша отхлёбывал без закуски очень холодный «дринк». Опьянение разведённым виски мягче.

Частенько за столиками бара можно было видеть и двух капелланов Мак-Мердо. Однажды меня пригласил за свой столик «чаплан» Вир.

— Не хотите ли вы попробовать моего коктейля? — спросил он меня. — Он называется «Би энд Би», по первым буквам составляющих его напитков, и состоит наполовину из бренди и наполовину из ликёра под названием «бенедиктин». Это настоящий бенедиктин, сделанный потомками тех монахов-бенедиктинцев. Эй, бармен, один «Би энд Би» для Игора!

Я начал было отпираться, но Вир развёл беспомощно руками.

— Все, Игор, уже поздно что-нибудь менять. А потом я чувствую себя сегодня как бы хозяином. Ведь сегодня мой праздник, сегодня пасха.

Я уже знал, что сегодня пасха. Утром я был в штабном здании, ходил за радиограммами и увидел, что на мачте развевались два флага. Один из них, государственный, звёздно-полосатый, висел в этот раз очень низко и выглядел каким-то маленьким. Это впечатление создавалось потому, что над ним медленно и тяжело колыхалось треугольное, огромное, белое, с желтизной, полотнище с большим коричневым крестом посередине. На меня так и пахнуло временами Колумба. Странно выглядел здесь этот флаг, как будто пришедший сюда прямо из морской истории. Такой флаг ассоциировался у меня только со старинными парусными каравеллами.

Оказалось, что вывешивание такого полотнища над государственным флагом в дни больших религиозных праздников является обычаем американского «Нэви», обычаем, как бы говорящим, что главным в это время является религия, молитва, а уже потом все остальное.

Правда, надо сказать, что, несмотря на постоянное обращение американцев к богу, он им не очень-то помогал. Совсем недавно, вскоре после пасхи, в Мак-Мердо пришла с американской внутриконтинентальной станции Берд радиограмма, в которой сообщалось, что пропал магнитолог станции.

Он ушёл в пургу в свой магнитный павильон, расположенный в 500 метрах от станции, и не вернулся. Его искали несколько суток. Партии людей, обвязавшись верёвками, уходили в темноту и завывание полярной ночи, белую пустыню утюжили вездеходы с зажжёнными фарами, но безуспешно. К концу третьих суток ни у кого не оставалось сомнения, что он уже мёртв, замёрз. Ведь внутри континентальная станция Берд расположена на высоте около двух тысяч метров, и температура воздуха там в период полярной ночи ниже минус 50 градусов.

По прошествии недели поиски были прекращены до весны. В церкви Мак-Мердо отслужили ещё одну панихиду по жертве Антарктиды.

Русский класс

Ещё до начала зимовки многие незнакомые мне люди подходили и спрашивали, когда начнёт работать «русский класс». Да и в Москве ещё те, кто уже зимовал среди американцев, говорили мне, что я должен быть готов к тому, чтобы вести преподавание русского, что преподаванием языка занимаются все зимующие здесь обменные учёные. Поэтому ещё в Москве я накупил учебников по русскому языку для иностранных студентов. Да и на Мак-Мердо нашлось несколько книг такого типа.

И вот наступил день, когда и по радио, и в специальном «меморандуме», расклеенном во всех общественных местах, было объявлено, что по понедельникам и четвергам с семи до девяти вечера в помещении клуба русский учёный Игор Зотиков будет вести кружок русского языка для всех желающих.

В течение всей недели мне звонили, останавливали меня на улице самые разные люди, просили их записать, застенчиво спрашивали, очень ли труден русский, можно ли прийти тому, кто не кончил колледж, и т. д.

Я тоже волновался. Составил подробный план первого занятия, написал вводную лекцию. Как я и ожидал, на первое занятие пришло огромное количество народа: почти все офицеры, много матросов и учёных: пришли даже новозеландские учёные с новозеландской станции База Скотта.

На первом занятии я немного рассказал о Советском Союзе и сразу приступил к конкретным вещам: — алфавиту, первым, самым простым словам. Задал я и домашнее задание. Я уже начал было беспокоиться, что класс очень большой, но на второе занятие пришло лишь человек пятнадцать. Многие надеялись, что у русского можно научиться языку легко и не работая дома, но когда они поняли, что любое изучение иностранного языка — это тяжёлая работа, то «убоялись премудрости». Зато оставшиеся прозанимались весь год и кое-чему научились.

За одним из первых столов сидели три усатых и бородатых здоровяка в свежепостиранных и отглаженных зелёных рубашках. На отворотах отложных воротничков рубашек маленькие блестящие бронзовые якорьки, говорящие о том, что они «чиф-петти-офисерс», то есть старшие из младших офицеров. На груди у каждого с одной стороны чёрная, отпечатанная несмываемой краской надпись «Нэви», ставшая мне уже столь знакомой. Все они были уже не молоды, лет сорока. В середине этой группы был начальник электростанции Мак-Мердо Габрилик. Он был моим лучшим учеником в классе, хотя чувствовалось, что учение давалось ему нелегко. Когда, встав, он отвечал на вопросы домашнего задания, толстая шея и лицо его наливались кровью, казалось, он лопнет сейчас от избытка знаний, скопившихся внутри, но заткнутых какой-то невидимой пробкой. Потом пробка вдруг открывалась, и он начинал говорить. Однажды после урока, когда почти все уже разошлись, он подошёл ко мне, натужился весь, как на уроке, и вдруг произнёс фразу, которую я сначала не понял, только потом дошло: он же говорит по-украински: «Ты приходь, приходь до мене на пауэр плант***, я там роблю», — повторял Габрилик, расстроенный тем, что я не понимаю фразы, которую он так готовил.

Потом я часто бывал в его просторном и чистом кабинете здания электростанции, где громыхали, давая энергию, огромные судовые дизели. Мы пили кофе, беседовали. Родители Эда выросли в маленьком шахтёрском городке в штате Пенсильвания. Его дед и бабушка приехали в Америку откуда-то из-под Львова. Отец Эда был машинистом на железной дороге и умер уже давно. У самого у него нет семьи, есть только мать («мамо», называет он её) и брат. Брат много старше, и он перенял от отца много украинских слов и обычаев, а Эд не успел.

Я не замечал в моем разговоре по-английски ничего необычного, кроме того, что мой язык был плохой, а Эд замечал. Он иногда вдруг обрывал меня и кричал в восторге:

— Так же говорил мой брат! Или:

— Так же делает и мой брат!

Эд хорошо играет на аккордеоне. Он говорит, что четыре раза смотрел, американский фильм «Война и мир», чтобы лучше научиться играть на аккордеоне русские пляски.

— А как называется твой городок? — спросил я как-то невзначай.

— Тамбов, — ответил так же безразлично Эд.

— Слушай, Эд, так мы же с тобой почти земляки, — пошутил я. — Мои родители тоже из-под Тамбова, только это в середине России.

— А я-то думал, что Тамбов — индейское название местности, — удивился и обрадовался Эд.

Эд служит во флоте уже семнадцать лет, обошёл не раз весь свет. Последние годы он командовал дизельным хозяйством на разных кораблях.

— Ты знаешь, Игор, ведь после зимовки в Антарктиде каждый из нас, моряков, получает право выбора нового места службы на ближайшие два года. Я попрошусь куда-нибудь на берег, но за границу, «за море»: в Европу или Японию. После двухлетней службы «за морем» я опять буду иметь право на выбор нового места службы по своему усмотрению. Вот тогда уж я попрошусь домой, в Америку, и тоже обязательно на берег. И, не дослужив этого последнего срока, уйду в отставку на полную пенсию, потому что к этому времени я уже прослужу во флоте двадцать лет.

Он помолчал, а потом продолжал мечтательно:

— Я хотел бы быть учителем. Учить детей, например, географии. Я ведь везде был сам. А ещё, Игор, я хочу жениться, — застенчиво краснея говорит Эд. — И чтобы дети были. Мама и брат тоже об этом просят. Подожди, я покажу тебе фотографию своих родителей и брата.

Много лет прошло с тех пор. Эд действительно впоследствии ушёл в отставку, вернулся к себе в родную Пенсильванию и через некоторое время женился. Но учительствовать ему не пришлось. После двадцати лет службы во флоте это было не так уж просто.

Вторым из трех богатырей был товарищ Эда по службе, чиф Харланд Войт. Обычно после занятий в классе и продолжавшихся ещё долго бесед и вопросов, где-то уже часов в десять вечера я шёл в кают-компанию, чтобы выпить чашечку кофе. Приходили туда и Эд с Харландом. Они жили в домике рядом с кают-компанией, и наш «кофе» затягивался до полуночи.

Усатый, но без бороды, в очках, Харланд Войт был моложе Эда, ему было тридцать четыре. Три года назад Харланд женился. Он показывает фотографию жены. Жена его Шилла, полная женщина, по виду и по рассказам с крутым нравом, работает медсестрой в городке Адвентура около Сан-Франциско. Есть у них и дочка. Её зовут Хайди, но Эд окрестил её Блинки. Глагол «ту блинк» означает «мигать», «моргать», поэтому Блинки значит Моргалочка.

Потомок шведских переселенцев, Харланд вступил в военно-морской флот («нэви») двенадцать лет назад. По глупости, как говорит он. Он жил у моря, любил его. С детства рыбачил, чтобы подрабатывать денег, копил на учёбу. Но жизни без моря не представлял. А потом кто-то уговорил его вступить в «нэви». Он думал, что будет тогда все время с морем, подзаработает денег и в будущем бросит службу, купит маленькую яхту и отправится плавать по свету. Но Харланд за первые десять лет службы не успел скопить денег на яхту, а потом женился, потом появился ребёнок, и сейчас ему уже не до яхты…

Когда мы расходились, я, гордясь своим английским, говорил всем: «Гуд бай!» А Эд желал мне по-русски: «Спи спокойно!»

Часто с нами вместе пил ночной кофе и третий мой студент. Он тоже был швед по происхождению и звали его тоже Харланд, а официально — Харланд Хадсон. Он был «радиомэн», один из хозяев радиостанции Мак-Мердо. Через его руки прошли почти все мои телеграммы домой и из дома. Он не был обязан сообщать мне немедленно, когда получал телеграмму для меня. Официальный путь телеграммы от радиооператора до моего почтового ящика занимал несколько часов или ночь. Но Харланд и его сменщик, с которым он меня познакомил, длинный, молчаливый и улыбчивый матрос, негр Джозеф Робинсон, или просто Робби, из Сан-Луи всегда старались разыскать меня по телефону и сообщить новость сразу:

— Игор, депеша, зайди получить. Это от Валья (так они звали мою жену).

Или:

— Это от мама…

Как удивительно: по-английски «мама» будет тоже «мама» или «мами» (это чуть как бы ласковее, уменьшительнее). А слово «маза», которому учат детей в наших школах, переводится как холодное, безличное «мать»…

Однажды, отдавая мне телеграмму, Робби дал мне маленький списочек из непонятных мне слов, отпечатанных им на машинке.

— Я не знаю, что это, Робби, — сказал я, возвращая список.

— Как не знаешь? — удивился Робби. — Это же, по-видимому, русские слова, которые ваши радисты из Мирного вставляют между текстами. Ведь в официальном справочнике радиокодов они не значатся.

Я снова всмотрелся в странные сочетания английских букв и понял. Да, это были русские слова: «Пока», «Молодец», «Хорошо», «Повтори», «Привет». Как смеялись радисты, когда я рассказал им что к чему! И уже на другой день, когда я снова зашёл на радио, над машинкой телетайпа радиста висел отпечатанный список этих слов и их значений. Через год в Ленинграде наши радисты рассказывали мне, как однажды они были приятно удивлены, когда американцы вдруг начали использовать эти слова в промежутках между официальными текстами.

За одним из столов моего русского класса сидела ещё одна компания. Их было четверо: трое сидели всегда вместе, а один — чуть в сторонке. Они разительно отличались от трех первых. Тоже бородатые и усатые, они были одеты в разноцветные, грубые свитера или клетчатые рубашки из толстой шерстяной ткани, в ярких цветов штормовые брюки, в странную, мягкую, но хорошо пригнанную по ногам обувь, в которой можно было идти много километров. Их лица и руки были такие обветренные и загрубелые, а одежда такая «полевая» и рабочая по сравнению с белыми лицами, домашними рубашками и лёгкой обувью первой троицы! Это были новозеландцы, учёные с новозеландской станции База Скотта, расположенной хоть и недалеко, всего в нескольких милях, но за сложным и опасным перевалом. Им приходится целый час добираться на своём вездеходе.

В отличие от абсолютно неспортивных, набирающих вес и спасающихся от этого только диетой чифов новозеландцы были в прекрасной спортивной форме. Ведь на своей маленькой станции они делали массу тяжёлой физической работы, и почти каждый из них был в прошлом знаменитый альпинист или горнолыжник, как, например, вот этот человек с добродушным лицом, круглым из-за пышных рыжих бакенбардов. Это Тревор, учитель физики из маленького местечка Хоки-Тика на жарком и дождливом западном берегу Южного острова. Мои ученики смеются над его постоянным: «А у нас в Хоки-Тика…» И когда мы в классе «прошли» смысл и значение окончания «ский», Тревора стали звать не иначе как Тревор Хокитикский.

Особую роль в классе играл тот новозеландец, который сидел в стороне. Его звали Джек Калверт. Высокий и худой, очень чёрный и похожий на француза из-за своей бородки кардинала Ришелье, Джек был одним из лучших учеников класса, но на уроках всех смешил. Например, по плану урока мы представляли себе, что всем классом приезжаем в Москву и со мной как бы с прохожим должны начать разговор.

Предлагаю начать Джеку.

— Здравствуйте. — сказал Джек.

— Правильно, ну теперь скажи мне ещё что-нибудь, — подбадриваю я его.

Он подумал минуту и сказал:

— Я хочу женщина…

Класс радостно хохочет. Да, с женщинами у нас тут плоховато.

Джеку Калверту было лет тридцать. Года два назад он отправился из Англии в путешествие по странам Азии. Прекрасный фотограф, он думал сделать книгу фотографий о путешествии. Но никому его фотографии оказались не нужны. Когда добрался до Новой Зеландии, то был уже совсем «на мели»: ни денег, ни работы. И вот тут случайно ему предложили должность служителя зоопарка. Он должен был на рассвете, пока зоопарк закрыт, кормить зверей и убирать клетки. Джек взялся за эту работу. Потихоньку, для удовольствия он стал фотографировать просыпающихся и кормящихся зверей. Постепенно у него скопилась удивительная по свежести восприятия папка фотографий. Он отнёс показать её в одну из газет, и несколько фотографий напечатали сразу. Потом попросили ещё. А через некоторое время Джеку предложили сделать целую серию фотографий об утреннем зоопарке для воскресного приложения к газете, что-то вроде фотодневника «утреннего кормителя зверей». Так Джек неожиданно стал известным и даже любимым фотокорреспондентом одной из газет Новой Зеландии. Когда появилось объявление об отборе кандидатов для участия в зимовке на Базе Скотта, Джек предложил свои услуги как фотограф и «прислуга за все» и был тут же принят. И вот он здесь, в моем русском классе. На память о нем у меня большая фотография нашего класса, которую сделал Джек.

Как во всяком классе, у меня был и последний ученик. Последним был конечно же мой «полевой ассистент» Дейв Кук. Он тоже ходил на все занятия и даже был помощником старосты кружка (вёл журнал посещения) но, по-моему, ни разу не учил уроков, сидел всегда на последней парте и отлынивал от ответов. По-видимому, наш класс привлекал его просто как собрание интересных людей.

Баллада о флагах

Однажды, начиная очередной урок, я обратил внимание, что часть доски была занята. Укреплённый в верхней части кнопками, на ней висел большой трехцветный государственный флаг Франции. Я попросил Дейва снять флаг, чтобы иметь свободной всю доску. Дейв сделал, что надо, и мы провели урок. Это повторилось ещё и ещё раз.

Наконец я спросил своих слушателей, кто вешает сюда этот флаг. И они объяснили мне, что до нас в этой комнате занимается кружок французского языка. Вот отсюда и флаг этой страны.

— Как? — удивился я. — Значит, на занятиях французского класса обычно вывешивается национальный флаг этой страны? Так ли это, Боб? — спросил я старосту, которым у нас был один из лётчиков.

— Да, сэр! — по-военному кратко ответил Боб Докарт.

— А ведь это прекрасная идея. Мистер Докарт, я думаю, что на складе Мак-Мердо есть флаги всех стран. Я прошу вас как старосту кружка пройти к офицеру по снабжению и взять со склада флаг моей страны и к следующему занятию повесить его здесь. Я расскажу в этой связи историю этого флага и соответствующую часть истории страны, чей.язык вы учите…

Я остановился. Меня оглушила удивительная тишина, наступившая вдруг в классе. Все с самыми разными, непривычными выражениями лиц смотрели на меня. Как будто я стал вдруг другим человеком. Боб Докарт встал, наклонил голову, помолчал минуту в звенящей тишине и сказал:

— Сэр, я не могу выполнить вашу просьбу. Это противоречит моим убеждениям и моей совести…

Мне стало горько и обидно за свой флаг. Я попробовал лишь заикнуться о том, что было совершенно логично, — повесить флаг страны, язык которой мы изучаем… И что получилось…

— Хорошо, мистер Докарт, садитесь. Когда я уезжал из Ленинграда, из Института Арктики и Антарктики, его директор и антарктический исследователь профессор Трёшников дал мне не большой, как этот, но настоящий советский флаг. Этот флаг лежит у меня в чемодане здесь, в Мак-Мердо. На следующее занятие я сам принесу его, повешу вот тут, где висел французский флаг, и расскажу вам много интересного. А теперь приступим к занятиям.

Но занятие прошло не очень хорошо. И я не смог достаточно собраться для урока, и аудитория была невнимательной, мои ученики все время перешёптывались. После занятий никто не задал обычных «ста вопросов», и все как-то молча разошлись.

Когда пришло время следующего занятия, уже задолго до его начала я достал чемодан, вытащил свёрток, развернул на кровати. Тонкая, красная, мягкая шерстяная ткань. Настоящие морские флаги всегда из чистой шерсти. Она не слипается, даже когда флаг мокрый. Золотистые серп и молот и пятиконечная звезда над ними выбиты на ткани каким-то заводским способом. Первый раз я так внимательно рассматриваю свой флаг. Для этого пришлось заехать так далеко.

Вот и время подошло. Я надел парку, положил на грудь флаг и поднял «молнию». Только тогда открыл дверь каютки и быстро вышел во вьюжную полярную ночь. Шёл на занятие, одной рукой чуть прижимая мягкий выступ на груди. «Как в девятьсот пятом году», — мелькнула мысль.

Пришёл в класс я как раз к началу. Народу больше чем обычно. Дейв на задней парте не скрывает своего любопытства. Остальные подчёркнуто безразличны, дают мне шанс забыть о флаге. Я тоже подчёркнуто безразлично потянул вниз «молнию» тёплой парки. Флаг алел у меня на груди. Я осторожно взял его и положил на стол. Класс тихо ахнул. Дейв даже привстал, открыв рот.

— Итак, джентльмены, я обещал вам принести флаг Советского Союза и, поместив его на доску, рассказать о нем и историю его создания. Я принёс флаг и сейчас повешу его… — Я отвернулся от аудитории и стал кнопками прикреплять верхний край флага к податливой доске. Опять мёртвая тишина в классе поразила меня, возникло какое-то осязаемое напряжение… Я жал на кнопки, но сегодня руки плохо работали, и кнопки ломались одна за другой. И никто не подошёл помочь. Наконец я укрепил флаг и повернулся к классу. Напряжение уже спало немножко. Большинство просто с любопытством рассматривало флаг. Только Боб Докарт, сидящий на первой парте, смотрел в сторону, он даже загородился ладонью, чтобы случайно не увидеть флага… Постепенно мой медленный рассказ по-русски и по-английски захватил многих. В перерыве многие подходили, трогали флаг, рассматривали ближе.

На другой день история с флагом стала известна во всем Мак-Мердо. Я и раньше понял: всё, что делается в русском классе, известно всем.