— Пусть этот аппарат пока постоит здесь, — сказал он.

Я утвердительно кивнул. Откуда мне было знать, что с маленьким приборчиком, оставленным предшественником, у меня будет много хлопот и беспокойств. В первую же ночь я был разбужен резким, требовательным, прерывистым сигналом зуммера. Я открыл глаза. В абсолютной темноте комнаты зловеще вспыхивала сочным красным огнём и снова гасла сигнальная лампа того прибора. Звучащий в тишине и темноте ночи почти как сирена зуммер и вспыхивающие лампочки явно и настойчиво предупреждали о чём-то, что должно было вот-вот произойти, но что, по-видимому, можно было ещё предупредить. Но что? Я вскочил с постели, зажёг свет. На приборе не было никаких надписей. Только под одной из кнопок было написано: «Релиз». Слово было мне непонятно. Я выскочил, как был, босиком, в коридор. Темно, из некоторых открытых дверей доносились сопение и храп спящих. Что же случилось? Что же делать? Что же делать, чтобы спасти… Но что? И как? Я достал словарь, лихорадочно нашёл слово «релиз». «Освобождение, избавление, облегчение, разъединение, сбрасывание (авиабомбы), раскрытие (парашюта), пустить (стрелу из лука)…» — прочитал я в толстом «Мюллере». Ага, значит, надо, наверное, что-то сделать, повернуть тумблер, нажать кнопку. А вдруг сломается, или сгорит, или взорвётся что-нибудь? Но лампы мигали ещё тревожнее, сирена зуммера ревела в ушах ещё громче.

Я нажал одну кнопку — ничего. Нажал вторую — и вдруг все погасло. Наступила тишина. Я посидел немного, принюхиваясь, не запахнет ли палёным, и лёг спать с чувством, что я спас Мак-Мердо. Ещё несколько ночей боролся я в своей комнате с чем-то неизвестным, пока мой язык не стал достаточно хорош, чтобы у меня появилась возможность все рассказать коллегам. Они посмеялись, отсоединили провода, сняли прибор и рассказали, что здесь до меня жил специалист, чьи приборы начинали врать, если в системе электрического питания падало напряжение. Вот он и сделал автоматику, которая поднимала панику, когда в электрической системе Мак-Мердо случались резкие сбои. Своим переключением тумблера я «говорил» автоматике, что хозяин проснулся, понял и встаёт, чтобы записать время сбоя и принять меры. Ну а для себя в ту памятную ночь я выучил на всю жизнь ещё одно английское слово, первое из многих, которые выучил здесь в аналогичных ситуациях.

Мне понравилась моя комната. Я ещё не знал тогда, что быстро превращу её в такую же свалку из носков, книг и сушившейся обуви, как сделали другие, и буду приходить сюда только для того, чтобы, не зажигая света, раздеться, лечь спать, а утром как можно быстрее встать и уйти.

Знакомство с Мак-Мердо

Минут через двадцать Арт вернулся.

— Устроились? Ну пошли дальше, — сказал он и повёл меня обратно к шале.

Рядом с входом в этот домик стояло шесть-семь очень помятых и странно выглядевших машин. Часть из них были обыкновенные грузовики марки «Форд» с облезлыми железными кузовами. Остальные представляли собой какие-то странные сооружения на гусеничном ходу с деревянными домиками вместо кузовов. Уже потом я узнал, что это были снегоходные машины фирмы «Нодвил» и знаменитые «Сно-укеты» — «снежные коты». От каждой из машин в здание тянулся электрический шнур.

— Вы умеете управлять автомобилем? — спросил деловито Арт.

— Конечно, умею.

— Отлично, — сказал Арт, — если вам потребуется машина, берите вот этот грузовик номер пять. Ключи от него висят в шале, я покажу где. Если будет возможность, обязательно сообщите о поездке мне и возвращайте ключи на место. Всегда, прежде чем ехать, проверяйте уровень масла и антифриз в радиаторе. И конечно, обратите внимание, сколько бензина. Если меньше полбака, надо сначала съездить заправиться. Поедете на колонку — не забудьте долить и масла. И ещё одно обязательное требование: не оставляйте в кабине и кузове своих вещей, даже если завтра надо снова загружаться. Ведь машины у нас общие и прислуги за нами нет.

— Да, спасибо, — ответил я неуверенно.

Но вдруг Арт Дифриз, направившийся было уже к шале, повернул обратно.

— А! — сказал он, махнув рукой. — Садитесь в машину, заводите.

Он вынул из кармана связку ключей, выбрал один, протянул мне, а сам полез на место пассажира.

— А как же я тронусь, ведь все машины связаны какой-то проволокой с домиком. Что делать с этими проводами? — спросил я.

— Так вы этого ещё не знаете? — засмеялся Арт. — Это наша система подогрева. Когда вы приведёте машину на стоянку, первое, что вы должны сделать после того, как выключите двигатель, — это включить систему подогрева. Надо найти свободную вилку на конце одного из проводов и вставить её в электрическую розетку на машине. Она справа и снизу под радиатором. В каждую из таких машин в нижней части мотора вставлена специальная электрическая спираль. Когда вы вставите вилку в розетку, электрический нагреватель будет подогревать масло в моторе, так что его можно будет легко завести: сколько бы машина ни стояла на морозе, масло в моторе будет всегда тёплое.

Я выдернул вилку из розетки под радиатором, завёл машину, аккуратно развернулся, хотел тронуться вперёд, но Арт остановил меня.

— Вам ведь нужно помещение для работы, где бы вы поставили приборы, проводили их наладку, опыты, занимались с бумагами. Я предлагаю вам комнату в моей биологической лаборатории. Пойдёмте, я покажу вам её. Броеьте машину, где она стоит. Выключите зажигание, поставьте на скорость, ручной тормоз у неё не работает.

Мы вылезли, и Арт повёл меня к большому с плоской крышей голубому строению с окнами под самой крышей. Я шагнул через двойные тяжёлые двери тамбура и оказался в большом холле, залитом светом дневных ламп. Там стояли мягкие диваны и низкие столики, заваленные яркими журналами. На стенах висели огромные цветные и черно-белые фотографии маленьких кораблей во льдах, морских животных. По сторонам холила было несколько дверей-гармошек. Арт показал на первую дверь направо: «Сюда!»

Мы попали опять в проход. Только теперь уже его стены были лёгкими перегородками, которые не доходили ни до пола, ни до потолка. Справа, со стороны наружной стены дома, в этих панелях-перегородках было две двери в небольшие, примерно по 15 квадратных метров, комнатки, слева была только одна дверь, она была открыта, и я увидел полки с книгами во всю высоту стен, блеснули золотом старинные переплёты энциклопедий.

— Наша библиотека, — с гордостью сказал Арт В самом конце коридора по обе стороны было ещё по одной двери-гармошке, и обе были открыты. В одну из них мы вошли. Во вращающемся и откидывающемся назад кресле, положив ноги на стол, сидел, скорее полулежал кто-то и перебирал струны гитары. А вокруг был уже знакомый беспорядок из сохнувших ботинок, носков и заношенных курток. По-видимому, хозяин только что вернулся со льда.

— Джордж, я привёл тебе соседа, — сказал Арт Дифриз. — Познакомьтесь: Джордж Самеро — морской биолог, Игор Зотиков — советский обменный учёный.

Человек с гитарой снял ноги со стола, повернулся на стуле и встал, переступая, босыми ногами на холодном линолеуме. Изжёванные, белые от стирки джинсы, толстая шерстяная рубашка нараспашку. Лицо большое, круглое, заросшее мягкой и светлой бородкой. Умные, улыбающиеся, но оценивающие глаза смотрят прямо, без утайки.

— Джордж Самеро, биолог, — повторил он и поклонился.

— Игорь Зотиков, — тоже кивнул я. Так я узнал второго из тех членов научной группы, с которыми придётся зимовать.

— Ваша комната напротив моей, — сказал Джордж, — я её для вас уже освободил, подмёл. Осталось только несколько вещей, которые я сушу. Сейчас я их уберу.

Он вытащил кучу какого-то тряпичного хлама и ввёл меня в большую, светлую комнату с двумя окнами. Вдоль одной стены стояли лабораторные столы, у другой — огромный двухтумбовый письменный стол.

— Ну а теперь, если хотите, поедем дальше, я покажу, где что, — предложил Дифриз.

И я начал знакомство со вторым, совершенно не зависимым от первого большим кругом людей Американской антарктической экспедиции.

Дорога, по которой мы поехали, шла вдоль берега, так что пролив Мак-Мердо был у нас по левую сторону, а справа, в некотором отдалении, начинались припорошенные снегом «терриконы» из кусков лавы разных размеров.

Первым мы оставили справа одинокий, довольно красивый дом с множеством антенн на плоской крыше. Обращённая к нам и проливу стена его, так же как и в шале, представляла собой огромное зеркальное стекло. Над этой стеной-окном был прибит большой щит с двумя жёлтыми пятиконечными звёздами.

— Дом адмирала, — сказал Арт. — Ведь большая часть работающих здесь военные.

Арт рассказал мне, что в этом доме летом живёт командир военных моряков, обслуживающих антарктические исследования. Традиционно это контр-адмирал. У него на погонах и на головном уборе по две золотистых звезды. Поэтому и две звезды на голубом щите над домиком.

За «домом адмирала» — опять странное здание: длинный полукруглый барак, к одному торцу которого приделано крылечко, а над ним невысокая остроконечная башенка с крестом на вершине. Над стеклянным витражом двери крупная надпись: «Чапел оф сноус» — «Церковь снегов».

Сразу за церковью накатанная дорога превратилась в улицу. Справа и слева стояли ряды зелёных полукруглых домов-бараков. По какой-то военной, казарменной одинаковости я понял, что здесь жили матросы и офицеры. Я с интересом смотрел на новый для меня мир.

Над многими домиками висели яркие, полушуточные, но не понятные ещё мне надписи, названия. По дороге нам попадались небрежно одетые парни в зелёных, странных одеждах. На спинах у многих цветными фломастерами тоже было нарисовано и написано что-то шуточное.

«Куда садиться, Игор?»

В полярных экспедициях всегда наступает день, когда по радио, прерывая музыку, вдруг врывается привыкший к командам голос, объявляя: «Сегодня во столько-то часов от станции на Большую землю уходит последнее судно. Последние вертолёты к судну улетают тогда-то. Повторяю. Внимание всех, кто не остаётся на зимовку: последние вертолёты к судну, отправляющемуся на Большую землю…»

И хотя объявление только для отъезжающих, оно заставляет биться сердце у всех. Какая суматоха во всех помещениях, кают-компаниях! Как оказалось, много ещё не сказано слов теми, кто остаётся, и теми, кто уезжает. И как много ещё не дописано писем. И все люди на станции разделились в этот момент на две части. Одни торопливо стаскивают в кучу свои вещи, торопятся, чтобы вовремя оказаться на вертолётной площадке. Вторые, бросив все дела, примостившись у края столов, уставленных приборами, лихорадочно пишут последние письма, спрашивают друг у друга конверты, марки. А потом бегут на ту же вертолётную площадку проводить товарища или отдать последнее письмо.

И вот будто ураган налетел. Вздымая тучи снега, обдав ледяным ветром из-под вращающихся огромных лопастей, одна за другой садятся большие толстобрюхие «птицы». Открылись двери. Какие-то люди с большими, похожими на шары головами-шлемами на тоненьких шейках стали торопить, махать руками, и вот уже все отъезжающие со своими мешками и ящиками оказались в животах этих птиц. Снова быстро, с нарастающим до надсадности визгом завертелись лопасти, «птицы» затряслись, и опять вдруг поднялся ураганный ветер, заставив отвернуться, спрятать лицо. А когда звук удалился и ветер стих, все те немногие, кто остался на площадке, вдруг поняли: вот и началась зимовка. Это значит, что каждый, кого отныне ты где-нибудь встретишь, весь год будет с тобой. Никто не добавится, не убавится. И все вдруг с новым интересом посмотрели друг на друга и вокруг.

А вокруг было на что посмотреть. Один из краёв вертолётной площадки, засыпанной темно-красными и чёрными кусками вулканических бомб и туфа, круто обрывался к берегу пролива Мак-Мердо, по которому ходила крупная зыбь. Противоположный берег представлял собой цепи возвышающихся друг над другом тёмных, покрытых на вершинах снегом и ледниками гор, чётко выделявшихся на фоне светлой, лимонно-зеленоватой зари закатного неба. Это горы Виктории — часть Западной Антарктиды. Ну а расположенный рядом огромный конус вулкана Эребус — это было уже частью острова Росса, на котором и находилась американская антарктическая станция Мак-Мердо.

Вот так я начал свою вторую зимовку в Антарктиде, теперь в составе Американской антарктической экспедиции.

Как необычно пусто и тихо стало на улицах Мак-Мердо! И не удивительно. Ведь в летний сезон, пока сюда летали самолёты и ходили суда, здесь жило и работало до пяти тысяч человек: моряки, лётчики, строители, водители тягачей и тракторов, учёные. Сейчас все они вдруг исчезли: уплыли, улетели домой. На зимовку нас осталось двести шестьдесят человек: около двухсот сорока матросов американского военно-морского флота, десять офицеров и одиннадцать научных сотрудников, из них десять американцев и один русский.

Как и полагается в начале зимовки, на другой день был большой праздничный вечер, банкет, на котором уже как-то по-другому, чем в предыдущие дни, все знакомились, приглядывались друг к другу, а ещё через день началась работа, ради которой каждый остался здесь.

Моя работа в те первые дни зимовки заключалась в полётах на вертолёте в различные интересные для меня места, для того чтобы выбрать наиболее важные точки наблюдений и измерений.

Ах как трудно было в эти первые дни! Мой английский был ещё так плох, а говорить и понимать надо было так быстро и чётко! Вот в вертолёте раздалось характерное, равномерное «чавканье», хлюпанье лопастей, говорящее о том, что машина уже почти не летит вперёд, а как бы зависла в воздухе.

— Игор, куда садиться? — радостно кричит пилот вертолёта.

Куда садиться? Я и сам уже думал об этом. На карте все было так понятно, а здесь, «в поле», вдруг вылезло столько деталей рельефа. Куда же садиться? Куда? Наконец я выбрал место, но машина, хотя и зависла, все же летит вперёд, делая круг над точкой на карте. Пока я, окая, акая, мыча и помогая себе одной рукой, кричу, объясняю лётчикам, где «моё» место, оно уже уходит из поля обзора, и надо идти на второй круг.

— Скорее, Игор, скорее, думай быстро, этот проклятый сын греха (так они звали свой вертолёт) выжжет весь свой газ (так в своей любви к сокращениям они называли бензин).

Ведь по-английски бензин — «газолин», а сокращённо конечно же просто «газ». Как все понятно, когда уже знаешь это. А машина все хлюпает лопастями в режиме зависа, выжигает ненавистный мне «газ».

Но в таком «учебном классе» английский учится быстро, и вот мы уже на земле, правда, не совсем там, где я хотел.

И снова гонка. Выгружаю необходимое мне оборудование, измеряю температуру или рою «шурф», чтобы взять образцы снега, или просто смотрю во все глаза на удивительные картины. Пытаюсь как бы раствориться, стать как бы частью ледника, чтобы представить, что бы я сделал на его месте в том или другом случае, как поступил бы. Тут помогает все: и руки, растопырив которые ты помогаешь себе представить своё сцепление с другими кусками льда, и голос, которым ты воспроизводишь звуки, какие бы издавал ледник, потрескивая на этом перегибе подлёдного ложа.

Со стороны это, наверное, выглядит смешно. Но я не боялся лётчиков. Они тоже приверженцы языка жестов. Чтобы убедиться в этом, достаточно посмотреть, как один лётчик объясняет другому какой-нибудь сложный манёвр. Здесь у любого лётчика вне зависимости от национальности идут в ход не только слова, но и руки, само туловище, даже выражение глаз. Лётчики понимают, что за странный танец я иногда танцую, поэтому, когда остыв от экстаза, я возвращаюсь к машине, никто из них не смеётся. Они относятся ко всему как к чему-то совершенно обычному.

Иногда кто-нибудь из членов экипажа бросал свою машину и уходил со мной, помогал мне, но это было редко. Иногда начальство выделяло в помощь мне какого-нибудь свободного от вахт и дел матроса-добровольца, но каждый раз это были уроженцы различных штатов — то из Оклахомы, то из Техаса или Мазори — по-нашему Миссури, да часто из самой их глухомани, и весь день уходил лишь на то, чтобы я научился понимать их странный местный диалект, а они — мой «английский русский». И я понял, что надо просить себе постоянного помощника. Такой помощник назывался здесь «полевой ассистент».

Я обратился с этой просьбой к руководителю научной группы станции Мак-Мердо Арту Дифризу.

В научных кругах с помощниками всегда сложно, но, к моему удивлению, Арт согласился сразу.

«Полевой ассистент» Дейв Кук

«Ура! Теперь у меня есть помощник!» — думал я, открывая дверь в шале, чтобы встретиться там с Девидом Куком. Так, мне сказали, зовут моего будущего «полевого ассистента». В светлой комнате штаба науки рядом с Артом Дифризом стоял молодой, лет двадцати пяти, человек чуть выше среднего роста. Широкое лицо, большой красный, картошкой, нос, нежная, чуть с прыщиками, кожа, очень жиденькая молодая русая бородка, жиденькие, с ранними залысинами светлые, мягкие волосы. Глаза тоже светлые, большие и какие-то беспомощные

Арт познакомил нас и, обращаясь к Дейву, сказал: — Дейв, ты будешь постоянным помощником Игора. Это с сегодняшнего дня твоя официальная работа. Тебе ясно, Дейв?

— Да, сэр! — прозвучал почти по-военному ответ Дейва. Арт ушёл. Мы молча смотрели друг на друга.

— Здраштвуте, Игор, — вдруг сказал почти по-русски Дейв и протянул руку.

«О-о, — подумал я после рукопожатия, — рука-то мягкая, нежная, куда мягче моей. Какой уж он „полевой ассистент“!»

И действительно, Дейв был «белоручка», хотя о палатках, примусах и спальных мешках он и знал кое-что. Оказалось, что Дейв — артист, как он сам себя называл. Так в США называются не только те, кто играет в театре или кино, но и любой человек, который творит, занимается искусством. Любое искусство — это тоже «арт». Дейв — калифорниец родом из Сан-Франциско, из его части, называемой Беркли. И своим «арт» Дейв занимался в каких-то вечерних классах университета Беркли. Оказалось, что Дейв ещё искал себя, поэтому он занимался одновременно и изготовлением художественной керамики, и эмалью на металле, и чеканкой, но всем, как он говорил, понемножку. Ведь он ещё «не нашёл себя».

Я не удивился, когда Дейв сказал, что своим «арт» он не мог прокормить себя, поэтому он время от времени подрабатывал то разнорабочим в каком-нибудь магазине, то при разгрузке сейнеров с рыбой после хорошего улова, то на ремонтных работах в туристских центрах, то помогал группам туристов подбирать палатки, рюкзаки и прочий спортивный инвентарь.

Помогали Дейву и родители, но у его отца, рабочего небольшой мебельной фабрики, было ещё трое детей, поэтому дать много Дейву он не мог. Но Дейву и не нужно было много.

— Я трачу на себя совсем немного, Игор. Я непритязателен в еде и приучил себя есть бифштексы из мяса кита. Это мясо можно купить за гроши.

Несколько месяцев назад Дейв женился, но его жена неожиданно для него не захотела жить той жизнью богемы, которую она, оказывается, лишь с трудом терпела, пока была «девушкой Дейва». И когда Дейв увидел объявление о том, что в Антарктиду требуется «полевой ассистент» для участия в зимовке, он тут же откликнулся и был принят.

— Подписывая контракт, я рассчитывал, что здесь быстрее забуду мою бывшую жену. Да, бывшую, она не захотела ждать, когда я вернусь из Антарктиды с деньгами, и сказала мне «прощай» при отъезде, — грустно рассказывал Дейв.

«Ты, конечно, сделал ошибку, Дейв, — думал я про себя. — Ты выбрал самое неподходящее место для того, чтобы забыть любимую женщину. Но не ты один сделал эту ошибку. Её делали и сделают ещё многие».

А вслух я сказал:

— Не горюй, Дейв. Может, все и обойдётся. Приедешь — она тебя встретит, крепче любить будет.

Дейв встрепенулся:

— Спасибо, Игор. А то ребята только смеются.

Я понял, почему Дейв стал моим помощником, почему он не сработался с другими. Жизнь ещё не научила его «юмору полярников», то есть не обижаться на шутки по поводу больных для тебя тем. Он ещё не понял, что трудно здесь не только ему, но и всем, и если все молчат, то не потому, что у них нет проблем, а потому, что о них лучше не говорить. Ведь если все будут говорить, как они тоскуют по своим любимым, тоска затопит Мак-Мердо. И я начал учить Дейва, как жить на зимовке, да и не только на зимовке. Это значит прежде всего — не обижаться на шутки друзей, даже если они бьют по больным местам.

— А как это называется по-русски? — спросил однажды Дейв. Я шутя сказал ему, что на нашем неофициальном разговорном языке друзей это называется «не заводиться». Я уже забыл этот разговор, но однажды, зайдя к Дейву в его каморку для спанья, увидел на стене над кроватью самодельный плакат Крупными корявыми русскими буквами на нём было написано: «Не заводиться!» Дейв Кук старательно учил мой первый урок.

Правда, очень скоро мы сквитались. В один из дней, когда я пришёл на склад, чтобы взять вещи, необходимые для полёта на очередной ледник, Дейв был уже там, но клетушка, где мы хранили имущество, была заперта.

— Хай, Дейв! — крикнул я обычное приветствие. — Что ты ждёшь, отпирай склад, я пригнал машину, давай грузиться.

Дейв взглянул на меня странно умоляющими глазами: — Разве ты не читал вчера нашей газеты? Ведь сегодня в США пацифисты на «страйк». Ведь я пацифист и поэтому тоже на «страйк». Мы с тобой друзья, поэтому я пришёл сюда, но я не буду тебе отпирать дверь, и грузить тоже не буду, и полететь тоже не смогу. Не принуждай меня.

— Да ты что, Дейв? У нас сегодня важный полет, без тебя я ничего не смогу сделать. А теперь пошли за имуществом… — И я схватил тяжёлый мотор-генератор и потащил его к выходу. Я знал, что Дейв поможет мне, ведь забросить тяжёлый аппарат в кузов машины одному невозможно, а поблизости никого нет. У Дейва не будет выхода. Я дотащил мотор-генератор волоком до грузовика, ухватил его двумя руками поудобнее и, крякнув, поднял агрегат куда-то к животу. Но сколько я ни тужился, выше поднять не мог, а железный пол кузова машины находился почти на уровне груди. Но Дейв не пришёл на помощь.

— Игор, это нечестно с твоей стороны поступать так. Я же сказал, я на «страйк»… Мы, пацифисты, демонстрируем сегодня наш протест против войны во Вьетнаме.

Теперь я уже понял, что это серьёзно. Но что такое «страйк»? Я знал, что «страйк» значит «зажигать». Есть, например, название сигарет «Лаки страйк», что значит «Счастливо прикурить».

Открыл карманный словарик Коллинза, который купил в Новой Зеландии. О! Главным значением этого слова здесь, было «забастовка»! Так вот, значит, на каком «страйк» был Дейв!

Я погрузил, что смог, в машину, сел за руль. Противоположная дверка тоже открылась, Дейв молча залез в кабину и сидел, нахохлившись, всю дорогу до вертолётной площадки. Там повторилось то же самое. Я разгружал и затаскивал вещи в вертолёт, а Дейв отчуждённо стоял рядом.

— В чем дело, Дейв, почему стоишь? — крикнул один из лётчиков.

— Я на «страйк», — произнёс Дейв спокойно, негромко, как перед этим мне.

— На «страйк»? Значит, эти проклятые пацифисты проникли и в Антарктику, — проворчал лётчик, непонятно к кому обращаясь.

Дейв не ответил. Только чуть согнулся, опустил голову да на лице его вдруг выступили красные пятна, заметные даже под его антарктическим загаром. Но он не притронулся ни к чему. И вдруг я понял: мягкий, казалось, бесхребетный чудак и «артист» Дейв не мог предать тех там, на Большой земле. Я почувствовал себя виноватым перед ним:

— Дейв, ты меня извини, пожалуйста, я только потом понял по-настоящему, что значит по-русски слово «страйк». Прости, что я поставил тебя в неловкое положение.

Рыбацкий дом

Наступающая полярная зима брала своё, и очень скоро мы перестали летать: стало слишком темно, погода обычно была плохой. Но к этому времени открытая вода пролива Мак-Мердо замёрзла, и вскоре при большом скоплении народа я выехал на морской лёд на гусеничном вездеходе «Снежный кот», показав всем, что лёд уже достаточно прочен. Тогда Арт Дифриз разрешил нам с Дейвом прицепить на буксир к «Снежному коту» свою гордость и любовь — «Фишхаус», что в переводе примерно значит «рыбацкий дом». Это был домик на широких полозьях с приспособлением для его буксировки. В центре пола домика было большое, диаметром более метра, отверстие. С помощью моторных пил и ломов мы сделали в морском льду на расстоянии около трех километров от берега прорубь, наехали на неё со своим «рыбацким домом», забросали снегом пространство между полом и поверхностью льда, чтобы не дуло снизу. Домик был вместительный — восемь на три метра. В одном из углов его стояла соляровая печь, благодаря которой в самые сильные морозы в домике было почти жарко. В другом углу помещалась привинченная к полу механическая лебёдка с запасом кабеля, достаточным, чтобы достичь дна пролива. Глубины здесь нигде не превышали нескольких сот метров. У длинных стен домика стояло два больших раскладных стола. В одной из стен было широкое, с двойными рамами окно, поэтому в светлое время года в домике было и светло.

Получилась прекрасная лаборатория для изучения того, что делается в море под морским льдом. Можно было начать систематическое изучение процессов теплового взаимодействия морской воды с твёрдой холодной поверхностью нарастающего льда. Для изучения аналогичных процессов, правда под шельфовыми ледниками, я и приехал сюда. Кроме того, я надеялся, что мне удастся изловчиться и измерить поток тепла, поступающий из глубинных слоёв земли через дно пролива Мак-Мердо, так называемый геотермический поток (ведь у меня был опыт по измерению такого потока на дне озера Фигурное). Именно поэтому я поставил домик так далеко от берега. У берега было слишком мелко, и это могло бы исказить результаты измерений. А измерения были очень важны для того, чтобы можно было более уверенно сказать, идёт или нет подледниковое таяние на огромных территориях Центральной Антарктиды. Хотя теперь было темно круглые сутки, но в нашем домике было тепло и уютно. Утром после завтрака мы с Дейвом брали грузовик, отъезжали на морской лёд и через четверть часа осторожной езды были уже у своего домика. Поворот выключателя — и в домике светло, ведь мы протащили туда по льду электрический шнур и у нас было электропитание для приборов и освещения. Ну, а соляровую печь мы не выключали даже на ночь.

Обычно я сидел с приборами или с паяльником и тестером за столом, проверяя или монтируя схемы или проводя измерения. Работа большей частью оставляла ум свободным. Я бы мог, например, слушать радио. Но я не слушал его, предпочитая слушать Дейва. Он обычно возился у печки, подогревая чай, или делал бутерброды, или сидел на соседнем столе, болтая не достающими до пола ногами, и говорил, говорил. Я лишь изредка задавал вопросы и слушал, часто переспрашивая. Сначала я мало что понимал из того, что говорил Дейв, но со временем вдруг почувствовал, что, не понимая отдельных слов, я улавливаю смысл того, что он говорит. Это было удивительное чувство, чувство погружения в другой язык.

А говорил Дейв о многом. Хотя, с другой стороны, об одном — об Америке. Он рассказывал о своём «прекрасном городе Сан-Франциско» и тут же перепрыгивал на «ужасный и грубый Лос-Анджелес, в котором ты, Игор, не смог бы жить». А потом снова говорил о своём городе, о его поэтах и певцах. Он достал где-то магнитофон и познакомил меня с прекрасными песнями своей землячки Джоан Баэз.

Дейв сделал песни Баэз родными для меня. Он переписал для меня все её песни, так что я мог сначала следить за певицей по бумажке, а потом и подпевать. А за Баэз у Дейва пошёл Боб Дилан, рассказы о Мартине Лютере Кинге, о борцах за мир…

Правда, Антарктида оставалась Антарктидой, поэтому бывало и так: внезапно вдруг гасла одна неяркая лампочка без абажура, укреплённая прямо на рабочем столе, и наш покой как волной смывало:

— Кам он! Скорее! Спальные мешки захвати, брось в кузов! Доску не забудь! — кричал я Дейву. И мы, как солдаты по тревоге, бросались к нашей машине. Мы знали: если погасла лампочка — это значит, что трещина во льду между нами и берегом стала расходиться.

Вокруг черным-черно, ни огонька. Только с одной стороны, размытые позёмкой, то становятся ярче, то совсем исчезают огоньки Мак-Мердо. Какими недосягаемыми они нам тогда казались! Несколько дней назад где-то на половине дороги по льду между домиком и берегом мы вдруг увидели в свете фар чёрную, узкую, всего сантиметров пять шириной, трещину. Она пересекала нашу дорогу, тянулась вправо и влево от неё километра на четыре. Какая же силища здесь работала, если она разорвала на такую длину полуметровой толщины зимний, прочный лёд! Ещё минуту назад такой надёжный, этот лёд казался теперь эфемерным. Вспоминается: ведь открытая вода, свободное ото льдов море всего в пятнадцати милях на север от того места, где мы стоим. Что стоит им, неведанным огромным силам, только что сделавшим эту трещину, разрушить, унести весь наш лёд в море. Ведь такие случаи здесь в это время года бывали.

Вот наш грузовик с включёнными фарами подлетает к трещине. Ещё издалека видно, что чёрная извилистая полоса стала хотя и шире, но не намного. Подъезжаем ближе и, уже успокоенные, вылезаем. Да, её ширина стала сантиметров двадцать, кое-где пятнадцать. Вот и два деревянных столбика, вмороженные нами в лёд по обе стороны трещины. От одного столбика протянут кусок электрошнура с обычной вилкой, а на втором столбике помещена розетка для вилки. Вилка воткнута в розетку, и выбрана слабина провода. Вот что представляет собой прибор для предупреждения о том, что трещина расходится. Как только провод натягивается, вилка выскакивает из розетки, и лампочка в домике гаснет. Потом начиналась моя работа. Я должен был решить, что это — опасность или ещё нет. Если опасно, едем в Мак-Мердо, если нет — возвращаемся в домик и работаем.

Офицерская кают-компания