Спасти Вождя! Майор Пронин против шпионов и диверсантов

Дорога на этот раз не подвела, и добрались они до Костерева ровно за три часа. Немного покрутились вокруг пруда и нашли улицу Либкнехта с ее обыкновенными деревенскими избами. Одинаковые, стандартные избы отличались только узорами наличников.

– Останови! – Пронин перешел на шепот: – К шестому дому не подъезжай.

Пронин выпрыгнул на воздух, быстро размял затекшие ноги. Зарядил верного «коровина». Зелень уже сошла и спрятаться было сложно. Пробежками от дерева к дереву он добрался до калитки шестого участка. Открыть засов – пара пустяков. А забор высоковат, без шуму не перелезешь. Пронин увидел заброшенный сад, избушку, которую явно давно не подновляли. Ну, вроде бы в саду никого нет. Пронин ухитрился почти бесшумно отодвинуть засов и прошмыгнул в калитку, перепрыгнув через канаву (на ветхий мосток он ступить не решился). Свет в доме не горел. Электричества там не было, но Пронин разглядел бы и свечное пламя. Он уже переложил «коровина» из кобуры в карман и держал руку на курке. Подкравшись к дому, Пронин заглянул в окно. Никого! Но слуховое окошко на чердаке приоткрыто. Кто-то здесь притаился или был недавно, да уехал. Пронин решился проверить дверь. От легкого прикосновения она распахнулась. Он боком вплыл в дом. В сенцах никого, только грязь по углам. Входную дверь Пронин оставил открытой и посматривал туда. Пронин подкрадывался к лестнице на чердак, когда в тишине он явственно услышал конское ржанье и топот. Он бросился к окну. Да, лихой кавалерист наконец перескочил через забор и помчался по улице Либкнехта. Это Прокопий! Кто бы еще такое устроил? Пронин бросился к двери, спрыгнул через несколько ступеней и дух перевел уже в машине:

– Адам, ты видел всадника? За ним!

Но проехать они смогли только до конца деревенской улицы имени немецкого революционера. Дальше – болотистые перелески, потом – круча, речка Пекша и сосновый лес. Сначала – редкий, как в каком-нибудь московском парке. А потом – настоящий густой лес. «Эмка» не танк, погоню придется продолжать как в благословенном XIX веке. А всадник был уже далеко... Пронин видел за Пекшей его фигуру, которая, как в перевернутом бинокле, становилась все меньше. Прицелился, выстрелил в лошадь. Промах! Нет, уже не достать.

Придется делать крюк. По объездной дороге они поехали на колхозную ферму. Там – лошади.

Пронин схватил за шиворот председателя:

– Лучшего коня! – Он сунул ему фотографию Прокопия. – Срочно сообщить милиции. Этого человека надо задержать. Он поскакал через лес в сторону Красной Охоты. Позвонить в Москву. В приемную НКГБ. Передать товарищу Железнову под паролем «Золотая осень». «Преследую казака в костеревском лесу». Ты понял?

Председатель смотрел на Пронина испуганно и осоловело.

– Телефон имеется на станции Болдино. Это в четырех верстах.

– Я повторяю: полцарства за коня! А в Болдино тебя мой шофер отвезет.

Пронин давненько не упражнялся в верховой езде. Но минут через пять навыки к нему вернулись – как раз на переправе через холодную Пекшу. А конь ему достался первостатейный! Пронин наугад выбрал лесную тропинку – и помчался вперед. В лесу его застал омерзительный октябрьский дождь. На зеленое пальто он предусмотрительно накинул старый плащ. И все равно пальто отяжелело. Только сапоги с честью выдерживали пытку осенней погодой. Где Прокопий? Ни ответа ни привета. Пронин стрелял в воздух, но никто не откликался. Тропинка пересекала лес насквозь, километров на шесть. Дальше – колхозное поле и деревенька. Сохранялась мизерная надежда застать Прокопия в деревушке.

Колхозники закончили дневную работу и кто как коротали вечер. Пронин расслышал даже россыпи хрестоматийной гармони – как в фильме про развеселых колхозников. Неужели сейчас я увижу пляску пейзан? В доме председателя Пронина накормили щами, налили стакан самогона, но Прокопия никто не видал. Председатель – бравый, деловитый мужик – взялся помогать Пронину со знанием дела.

– У меня есть молодые ребята. Комсомольцы. Готовятся в армию. Лихие ребята! Пущай прочешут выходы из леса – авось найдут вашего Прокопия.

– Идет, – сказал Пронин. – Давайте уж и мы с вами поскачем на поиски.

Километров двадцать проскакали Пронин с председателем по хлябям земным. Заезжали в лес, дважды переправлялись через реку. Перекусили возле овражка, спели протяжно две песни: старинную «По диким степям Забайкалья» и советскую «Ты лети с дороги, птица!». Не только Прокопия – ни единой живой души не встретили. Молодежные разъезды тоже прошли безрезультатно. В своем тяжелом пальто Пронин продрог. Под утро в деревне его наградили ватником и снарядили в обратный путь через лес.

В Костереве Пронина ждал верный Адам. Он сразу пристал с сочувственными вопросами: «Ну как? Мимо?»

– Мимо, Адам, мимо. Мимо цели. Эх, давно меня так в грязь не окунали!

– Да уж, года два, наверное.

Пронин расхохотался:

– Ты мой летописец, Адам. Давай-ка заводи мотор. На Кузнецкий.

А про себя подумал: «К черту Коврова, к черту всех, кто хочет сейчас меня дергать. Только пассивный отдых!»

Ни от Железнова, ни от милиции не было никаких вестей про конюха Прокопия. А тут еще и не спалось... Как назло, Пронин не мог заснуть в автомобиле: раздражал шум мотора, а на каждой кочке «эмку» трясло. Мысли вертелись как тяжелое веретено – медленно и неугомонно. Разгар дня – а он нарезает километры в тесной «эмке» и не может предпринять ничего дельного. Бессмысленная погоня, теперь – бессмысленное возвращение домой. Пронин знал: вот из таких напрасно потраченных дней и складывается большое поражение. Ну, вот уж и шоссе Энтузиастов. Начинается гранитная сталинская Москва.

Тайм-аут гроссмейстера

Блаженное ничегонеделание, в котором знают толк итальянцы... Это они, фряжские гости, придумали понятие, которое так красиво и соблазнительно звучит для русского уха: дольче фар ниенте. На Кузнецком – прохладно и тихо. Слышно, как трепещет штора. Проснувшись, Пронин почти не думал о Бронсоне. В голове носились какие-то обрывки музыки, стихов и кинематографических картинок. Телефон в кабинете он отключил и Агаше приказал не отвечать на звонки.

Он облачился в полосатую пижаму, в которой сам себе напоминал заключенного из суетливых американских кинофильмов. Чем хороша пижама? В ней удобно в любую погоду и тело дышит. По кабинету разгуливал сквозняк. Это непреложное правило: Пронин не мог существовать без свежего воздуха и любил сквозняки. Пронин вытянул ноги и превратился в студень, расслабив мышцы. Два дня бессмысленной погони, никакого результата... Разбит как швед под Полтавой. От сорока восьми часов стараний осталась только смертельная усталость. Опустошение. На коленях лежит коричневая кожаная папка – совсем легкая, она кажется Пронину свинцовой. Он придвинул к себе журнальный столик – осторожно, чтобы не разлить коньяк. Рюмочка взвизгнула, но не упала. Перед ним на стуле сидел Виктор Железнов – сама бодрость. Прямая спина, целеустремленный взор. Во-первых, он моложе, а во-вторых – сегодня он спал... Крепким сном молодого крепыша, не снедаемого страстями.

Пронин рассуждал на отвлеченную от проклятых забот тему – о превратностях земной славы.

– Если успех сваливается на человека как снег на голову, задарма, – он начинает купаться в лучах славы и превращается в самовлюбленного павлина. Сучит ножками и глупеет. А заслуженная слава приходит после больших трудов. При этом так устаешь по дороге, что никакие фанфары тебя уже не радуют. Хочется просто уехать в деревню и спать, спать, спать. Вот и выбирай – что лучше. Честно говоря, оба варианта хреновые. Мне жаль этих скороспелых генералов. Слишком они румяные и улыбчивые. А с первого щелчка по носу такое дерьмо из них посыплется, что мое почтение.

Виктор поддакивал, а Пронин вдруг заговаривал о чем-то еще более отвлеченном.

– Как ты думаешь, Виктор, в Париже и Нью-Йорке хорошие магазины? Небось не хуже наших нэпманских?

– Шутите, Иван Николаевич? У них там изобилие! Правда – не для всех, как известно... Но за доллар можно купить все!

– Абсолютно все?

– Абсолютно! Таков мир капитала в стадии высокого развития!

– Надо же, за один доллар... Хорошо живут, сердечные.

Пронин теребил пальцами застежку кожаной папки.

– Добро. Будь по-твоему. Тогда такой вопрос. А вот при коммунизме – что будет у нас на прилавках? Колбаса, лодки с веслами, лыжные палки, розовая вода? Как бы ты обрисовал тот ассортимент?

Виктор даже удивился, что Иван Николаевич задает ему такие пустяшные вопросы.

– Всем известно, что при коммунизме каждый получит по потребностям. Значит, изобилие будет полным. Все, что душе угодно, будет на прилавках. И безо всяких денег вы сможете выбрать любой товар по своему вкусу. Любой товар и любую услугу.

Пронин ухмыльнулся:

– Любую услугу? Значит, и дома терпимости будут?

Но Виктора такими вопросцами врасплох не возьмешь!

– Иван Николаевич, вы что ж, меня за школьника держите? Коммунизм – это общество сознательной дисциплины. Преступность и всякие извращения вымрут до наступления светлого будущего. Проституции не будет! В ней не будет необходимости! Будет только бескорыстная любовь.

– Прекрасно. Прекрасно. Вот что значит – высокий уровень политграмоты! Примите, товарищ Железнов, от меня поощрение в устной форме. Значит, вы считаете, что в Париже и Нью-Йорке в наше время за деньги можно купить все. А при коммунизме столь же широкий ассортимент товаров можно будет выбрать бесплатно.

– Вот именно. – сказал Виктор уже не столь уверенно: он чувствовал, что Пронин куда-то клонит...

– Вот в этой папке находится предмет, который я ни за какие деньги не смогу купить ни на Манхэттене, ни на Елисейских Полях. И даже при коммунизме этого предмета в магазинах не будет.

– А у вас он есть?

– А у меня есть. В одном экземпляре, к сожалению. У тебя, между прочим, тоже есть этот предмет.

– Что же это за ценность такая? А, – догадался Железнов, – партбилет! Ну да, конечно. Это не продается.

– Ну, я надеюсь, партбилет можно будет получить и при коммунизме. Или ты считаешь, что с наступлением новой эры отпадет надобность в нашей партии? К тому же ни мне, ни тебе не нужен второй партбилет. Эта святыня должна храниться у сердца в единственном экземпляре. То, что находится в этой папке, я бы хотел купить. Я бы хотел, чтобы у меня было несколько таких вещиц. Но у меня она только одна. И купить вторую или третью невозможно. Ни за какие деньги! Тут не хватит даже всех сокровищ Гохрана!

Виктор почесал в затылке. Ничего не понятно!

– Ну вы и загнули, Иван Николаевич!

– Я никогда не загибаю! Я же из крестьянской семьи, да еще и из староверов! Загибы – это для вас, для городских. Для боцманов там всяких. Петровский загиб и прочие... А меня батя веревкой отучил сквернословить.

Пронин торжественно открыл папку. На стол выпала одна-единственная фотография. Пожелтевшая, старенькая. Но на ней можно было различить три фигуры в косоворотках. Скуластые лица, впалые щеки, бороды.

– Это мой отец с братьями. Единственная фотография. Остальное – в памяти. Крестьяне – кто не из зажиточных – редко фотографировались. Видишь, двое в лаптях. А один – барином, в сапогах. Старший брат. Василий Иваныч. У моего отца сапоги позже появились. Одни на всю жизнь – как фотография. Он как на ярмарке сапоги купил – так на руках их до дома нес. Не надевал! Испачкать боялся. Такая вот смешная история: сапоги – и боялся испачкать. Серьезная, капитальная вещь. И вот тебе то, чего не купишь ни в одном магазине, – фотографии отца, которого уже нет в живых... У меня одна такая фотография, у тебя – несколько. Но ни при коммунизме, ни в логове капитализма новых фотографий отца нам не дадут.

Отец Железнова погиб в Гражданскую. Но сейчас Виктор не хотел окунаться в воспоминания.

– Вы устали, вам отдохнуть надо, Иван Николаич. Я уж лучше вечером зайду.

– Это еще что за разговорчики! Отлагательства – это начало поражения. Что у тебя?

Виктор достал планшет, там были бумаги – обыкновенные тетрадные листки, исписанные мелким почерком молодого чекиста. Он не надеялся на память и всегда докладывал по бумажке – и по службе, и на партийных семинарах:

– В десять часов утра американский журналист Уильям Бронсон вышел из гостиницы «Метрополь» и направился в сквер у фонтана, что на площади Свердлова. Там он в течение десяти минут ходил вокруг фонтана и сидел на лавочке. Ни с кем в контакт не входил. Но поблизости от него нами замечен студент Поликарпов Евгений Фомич. Он читал газету на соседней скамейке. Ушел вскоре после появления Бронсона. Газету засунул в урну. С площади Свердлова Поликарпов отправился на юридический факультет университета.

– Хороший студент. Почитал газетку – и на лекцию товарища Вышинского.

– В тот день не было лекции Вышинского. Лекцию по римскому праву читал доцент Каллистратов.

– Похвальная точность. – Пронин изобразил аплодисменты. – Что еще у тебя написано?

– В десять часов сорок минут к Бронсону подъехал автомобиль «Форд». За рулем сидел посольский шофер Поль Джефферсон.

– Ишь ты! Фамилия – как у знаменитого президента, а имя – как у товарища Робсона, замечательного негритянского певца. Продолжай.

– Бронсон посетил Всесоюзную сельскохозяйственную выставку. Сделал несколько фотографий.

– Ну что ж, любознательность украшает командированного, как скромность украшает большевика. А что же наш юридический малый Евгений Фомич? Он не посещал ВСХВ?

– После лекций он плотно пообедал в ресторане «Изумруд».

– Ишь ты, какой богатый студент нынче пошел. У него есть официальные приработки?

– Да нет. Образ жизни – легкомысленный, даже богемный.

– Богемный? По театрам, что ли, шатается?

– Полуночничает. Любит красивую жизнь. Не пьяница, но любит красиво выпить в интересном обществе.

– У тебя получается прямо роман Эмиля Золя, а не портрет комсомольца эпохи сталинских пятилеток!

– Как вы считаете, брать его или подождать?

Пронин потянулся, словно спросонья.

– Вот вроде бы глупый вопрос. А в точку! Арест Поликарпова – немедленный, неожиданный для Бронсона – может сейчас сыграть на нас. Но можно ли считать этот ход оптимальным? Не знаю. Если бы казак от нас не ушел... Что там по Прокопию?

– Исчез. Каждую избу не обшаришь.

– Каждую и не нужно. Мы знаем, когда он ускакал из Костерева. Вот и считай варианты.

– Милиция прочесывает местность. Мобилизованы все.

– А результата нет. Скверно, друг мой. Скверно. Интересно, где он добывает себе харчи?

Железнов как бы между прочим перешел к главному:

– А тебя Ковров требует. Говорит, «дозвониться не могу».

– Еще бы. Вот от таких-то звонков я и отгородился. Ковров все хочет меня контролировать. Он лучше бы тех парней контролировал, которые работают с продавщицами и директорами магазинов по Владимирской области. А я как-нибудь обойдусь без отеческой заботы. Прокопия упустил не только я. Его и Ковров упустил.

– Ковров говорит, надо писать отчет наркому. Наши рекомендации – можно ли товарищу Сталину встречаться с Бронсоном.

– А товарищ Сталин, конечно, против наших рекомендаций шагу не сделает! Ковров может рекомендовать что угодно, но даже после беседы с наркомом товарищ Сталин не поменяет своего решения. Политика есть политика. Вопрос личной безопасности для товарища Сталина никогда не будет на первом месте. Так что все эти рекомендации – беллетристика, не более.

– Ковров приказал...

– Вот что. Ни сегодня, ни завтра я видеть Коврова не желаю. Ты пойми, я его уважаю и даже люблю, он мой старший товарищ с самых первых дней, с Гражданской... Но так уж складывается расследование, что я сейчас должен побыть в разлуке с Ковровым. Если мы начнем встречаться, обмениваться отчетами и резолюциями – беда. Провал, понимаешь? Сделаем так. Ты от моего и от своего имени напишешь Коврову отчет. Если уж он у нас такой любитель отчетов. Напиши так: доказана связь Бронсона с антисоветским подпольем. Боевик, с которым имел сношения Бронсон, скрылся. Рекомендуем выслать Бронсона из страны как ведущего деятельность, несовместимую с целями дружеского визита... Каково? Красиво? А рекомендовать товарищу Сталину не нужно.

– А ты с Ковровым не поговоришь?

– До послезавтра – никак не могу. Сугубо занят. – Пронин пригубил коньяку. – Ты в письменном виде ему передай, как наш общий отчет. В самый раз будет.

– Слушаюсь, Иван Николаич. Вот это клюква! Про такой отчет анекдоты будут ходить – сам не пришел, помощника послал...

– Не анекдоты – легенды! Как про Геракла и Прометея! Ты поторопись к Коврову-то. И насчет Прокопия всех тормоши, чтобы дергались по цепочке. Чтобы в каждом лабазе его стерегли.

Виктор ушел. Остался Пронин в одиночестве. Если Прокопий исчез навсегда – всю работу нужно начинать с нуля. В дебюте Пронину невероятно повезло: в конюшне он увидал знакомое лицо. Правда, для этого везения пришлось покрутиться под дождем по ипподрому... Случайная встреча доказала причастность Бронсона к белогвардейскому подполью. Но в миттельшпиле это лицо исчезло. Тупик.

Встреча в подворотне

Агаша появилась, как всегда, неожиданно – с кастрюлей борща.

– Борщ сегодня удался на славу!

– Эх, Агаша, сами-то себя хвалить мы все умеем. А толку? Ты мне полтарелочки налей. И хлеба бородинского.

– Вы бы окошко закрыли, Иван Николаич! Просквозит ведь! Сейчас по Москве грипп ходит марокканский! Спасу от него нет. Всенародная вакцинация!

Борщ он хлебал задумчиво и печально. Права Агаша, с таким сквозняком можно и простуду схватить. А порцию свежего воздуха можно принять и на прогулке.

Зеленое пальто просохло и выглядело почти элегантно. Добротный заграничный материал в руках самых маститых московских портных превратился в вещь с большой буквы. Нитки там как-то по-особому крученные...

Пронин надел мягкую фетровую шляпу – и выбежал в подъезд. «Прогуляюсь до сада «Эрмитаж», пройдусь по Петровке – и домой». Возможно, это был последний теплый вечер осени. Теплый и сухой. Как раз на Петровке Пронин почувствовал... нет, не слежку, пожалуй, но чей-то внимательный взгляд. Он надвинул шляпу на лоб. Это наверняка Ковров. Напустил своих мальчиков. Сколько раз объяснял ему, что в работе необходимы тайм-ауты... В районе Каретного человек в кожанке приблизился к Пронину со спины. Пронин резко остановился. «Кожанка» тоже остановился. Бросил под ноги Пронину какой-то пакет – и перебежал через дорогу. До Пронина он пальцем не дотронулся. Никакого взрывного устройства в конверте быть не могло. Значит, это не покушение. Если, конечно, не иметь в виду отравленные конверты и прочую чепуху из книжек с картинками. Пронин поднял конверт, распечатал. Никакой шпионской машинерии там, конечно, не было. Сложенный вчетверо лист папиросной бумаги, а там – надпись синим карандашом: «Жду в два часа. Каляевская, дом 4». Кто это? Прокопий? Пронин не знал его почерка. Неужели он скрывается в Москве? Хочет поговорить по душам, на правах старинного знакомого. Или пристрелить? Скорее всего, возможно и то, и другое – под настроение. В бегах люди дичают. А Прокопий одичал уже давно – с тех пор, как залег на дно. А может быть, и раньше – в мясорубке Гражданской.

Пронин выполнял задание штаба Фрунзе. Внедрился в казачий отряд под Бухарой. С бравым есаулом они тогда были накоротке. Не раз вместе хлестали рисовый самогон. Планировали подаваться за кордон. Пронин тогда головку отряда привел к красным. Всех арестовали. Прокопий тогда был в отъезде, но, конечно, обо всем узнал. Почему он остался в Советской России? Легче всего предположить нечто в духе нашенской шпиономании. Не знаю, был ли он шпионом, но определенно видел себя таковым. Не знаю, работал ли в подполье, но был готов к такой работе. И вот он общается с Бронсоном. Вероятно, все-таки от имени некой организации. Потом он меня заметил возле конюшен, но виду не подал и просто дал деру. Значит, связал мое появление с Бронсоном. Складывать и умножать он умеет. Всегда умел. Этого есаула нельзя недооценивать. Советская власть оставила его в живых по недоразумению. Живет он под чужой фамилией, вдали от родной станицы. Наверняка по его родне прошелся наш большой кистень. Значит, терять ему нечего и он будет мстить. Надо думать, захочет отомстить и мне лично. Я же погубил его боевых товарищей. Для него я – предатель, гнида. Он дошел до отчаяния. И вот решился на последний аккорд: задумал пристрелить меня на улице имени знатного террориста Каляева. Слишком уж это броско. И с диким зверем можно договориться. Неукротимых не бывает. Кроме нас, большевиков, разумеется.