Спасти Вождя! Майор Пронин против шпионов и диверсантов

– Ну и промокли вы, Иван Николаевич! Пальто – что у твоего утопленника. Мокрое насквозь!

– Что ты себе позволяешь? – вспыхнул Пронин. – Подкрадываешься сзади. А если бы я выстрелил? Или по зубам тебя отоварил? Мне беззубые сотрудники не нужны. И шалые тоже.

– Я по делу, Иван Николаевич. Еле вас догнал. – Он и впрямь тяжело дышал, запыхался. – Нам звонил старик с ипподрома.

– А, этот антикварный завсегдатай...

– Говорит – важнейшая информация. Тебя требовал. Под великим нажимом сообщил нам.

– Не тяни уже.

– Всего несколько слов, как телеграмма: «Прокопий бежал с конюшни». Восклицательный знак.

– Два восклицательных знака! Свои претензии снимаю. Ты имел право колошматить меня по плечу и даже поленом. Кажется, мы упускаем шанс. Если Прокопий уйдет – меня надо будет переводить в постовые милиционеры на какой-нибудь тихий подмосковный перекресток.

Указания пришлось давать прямо на улице, в сквере. Они присели на лавочку.

– Первое. Дуй на ипподром. Из-под земли достань фотографии Прокопия. Размножить и распространить по милиции и по нашим. По всей России, а по Московской области – с особой дотошностью. Чтобы на каждой автобусной станции, не говоря о железнодорожных, была его физиономия. Всех возможных свидетелей его побега взять в оборот. Запомни: это наш первый козырь против Бронсона. И, возможно, последний. Мотоциклистов подключи к поиску, это дело хорошее. Мне – мотор, Адама и полную информацию о родных, близких и друзьях Прокопия. Все это – на Кузнецкий ровно через час...

Пронин ненадолго остался в одиночестве. Вот и отдохнул. Рабочий день становится трехсуточным... Сейчас бы еще нервишки успокоить. Да здравствует хладнокровие! Как можно взбодриться? Стакан водки? – да ну ее! Таблетку? – нет, это не наш путь. Пронин решил, что лучшая терапия – это музыка. В ожидании автомобиля Пронин затянул песню:

Он шел на Одессу, он вышел к Херсону,

В засаду попался отряд...

Налево – застава, махновцы – направо

И десять осталось гранат...

Пел по правилам, вытягивая все ноты. Пел с выражением, воображая себя соратником героя песни – матроса Железняка, с которым Пронин несколько раз встречался у Дзержинского. Тогда он – молоденький солдат – смотрел на Железняка как на божество. Песня – это отвлечение, трехминутная передышка, отдых перед большим сражением.

Казаки-разбойники

Пронин расположился на заднем сиденье «эмки». Там удобнее было читать в сумерках. Виктор не сплоховал, добыл информацию. Жил наш беглый конюх в одиночестве на Стрелецкой улице. Это по московским меркам недалеко от ипподрома и практически в Марьиной Роще... Рядом с Селиховым, значит, живет. Совпадение? Круг общения крайне узок – замкнутый человек, надо думать. Пронин усмехнулся: «Да он и раньшие времена не был душой компании!» Двоюродная сестра работает в билетной кассе на платформе «Лось» под Москвой. Надо ее проведать, хотя скрываться у сестры – это слишком глупо для игрока с таким чутьем. Женщина по имени Людмила. Точный адрес неизвестен. Место работы – предположительно четвертая швейная фабрика на Преображенке. Небось там под тысячу барышень ткут да шьют. Как там искать Людмилу? Да и где гарантия, что это ее подлинное имя? Письмо по такому адресу не нашло бы получателя... А я должен найти.

– На Стрелецкую, Адам, – сказал Пронин дикторским голосом. Он уже успокоился.

Стрелецкая улица выглядела почти трущобно. Двухэтажные скучные дома, тихо, как в деревушке. Участковый уже ждал Пронина. Вместе они взломали дверь прокопьевской комнаты.

Участковый – сорокалетний обстоятельный усач – решился на комментарий:

– Прокопий Назаров. Жил тихо. Выпивал умеренно. Что еще сказать? Не думал я, что вы им заинтересуетесь.

– Назаров? Ну, пускай будет Назаров. Фамилия вообще-то подходящая.

Жил конюх Прокопий Назаров по-спартански. Металлическая кровать со скрипящей сеткой да грубо сколоченный стол. Больше мебели не было – только два деревянных ящика и чемодан. На столе лежал красивый вышитый рушник – единственная уютная вещь в пропыленном холостяцком жилище.

В ящиках и в чемодане Пронин не нашел ничего интересного. В общей кухне у Назарова, как и у каждого жильца, была своя полка. Запасов съестного он не держал. На полке гордо стояла массивная кастрюля, в ней – три картошины и самые простые столовые приборы: вилка, две ложки, два ножа. Еще имелась металлическая кружка и пачка грузинского чая. Пронин попросил участкового срочно и с превеликой дотошностью обыскать места общего пользования, двор и комнаты, куда Назаров мог проникнуть.

Теперь – в Лосинку, к нашей доброй железнодорожной кузине!

Пронину повезло: он сразу нашел ее на рабочем месте, в кассе. Но там было людно.

– Елена Евгеньевна? А я вас ищу повсюду. Третий день ищу, – зачем-то соврал Пронин. – Вас заменят в кассе, пока мы с вами будем беседовать?

– Гражданин, не хулиганьте! Я милицию позову.

– Позовите. И в сопровождении милиции пойдем в чайную.

В пристанционной чайной они сели за столик, накрытый пестрой клеенкой. Кроме чая, здесь можно было поживиться пирогами с капустой, солянкой, бутербродами с сыром и селедкой. В продаже – свежее пиво и квас. Для более основательных посиделок имелась водка и сосиски с капустой. В общем, самый обыкновенный для таких заведений ассортимент. Время тихое, как раз начинался перерыв в расписании пригородных поездов. И Пронин нашел укромный уголок.

– Взять вам сосисок? Составьте мне компанию. Лично я пообедаю непременно.

– Вы с ревизией? Да у меня все в порядке. А если что – главбух сейчас на месте. Мое дело маленькое. Продаю билеты – и шабаш. Что ж вы все на меня кидаетесь?

Пронин, не дождавшись согласия дамы, заказал две порции сосисок. А еще – две чашки чая и кружку кваса. Полкружки осушил сразу, в один присест.

– Ваши профессиональные дела меня не интересуют. Если хотите – могу походатайствовать перед вашим начальством, чтобы объявили вам благодарность с премией. – Елена Евгеньевна с удивлением выпучила глаза на Пронина. В ее жизни редко случались неординарные события. – Меня интересует только ваш брат.

– У меня сестра.

– Двоюродный брат Прокопий. – Пронин отрезал полсосиски и едва не забрызгал жиром манжеты. Поглядел на горчицу, поморщился и принялся за кушанье без горчицы. – Меня интересует ваш двоюродный брат. Мы с ним были когда-то коротко знакомы. Но я давно его потерял из виду, а он мне очень нужен. А я ему еще больше нужен, просто необходим.

– А чего ж его искать? Он известно где – на ипподроме. За лошадками следит. Он у нас всю жизнь по конской части.

– В том-то и дело, Елена Евгеньевна, что нет его на ипподроме. Пропал. И в квартире нет – на Стрелецкой улице. Так что вы уж нам помогите... Прошу великодушно.

– Чтобы вы, да не могли найти! Нет у меня к вашим словам доверия.

– Что ж я вам доверия не внушаю? – удивился Пронин. – Беда! Я ж всю жизнь на доверии работаю и проверен многократно. Тогда подождите минут пять. Сейчас доем сосиски – и пойдем к вашему начальству. Придется мне вас задержать для дачи показаний. Мой шофер подбросит вас до Лубянки. Вот там и поговорим. Завтра. А может быть, послезавтра. Вам ведь спешить уже будет некуда. Стены у нас толстые, а питание калорийное. Вы сосиски-то ешьте, ешьте. Сочные они у вас. Давно таких не едал. У нас хуже кормят. Поверьте, Елена Евгеньевна, я не люблю выкручивать руки и загонять в угол. Но что делать, если вы мне не доверяете? С волками жить – по-волчьи выть.

Она не притрагивалась к еде. Схватилась за чашку чая – и отпрянула, обожглась.

– Вы сказали, что давно знаете Прокопия...

– Мы вместе служили. В 19-м году.

– Выходит, вы знаете...

– Знаю, знаю, что он не Назаров. Невелика тайна. Когда вы последний раз его видели?

– Неделю назад. Он приезжал. Он иногда ко мне приезжает. Вы знаете, Прокопий живет без женской руки. А я и накормлю, и обошью. Я тогда наш ростовский борщ сготовила.

– И как он вам? Не болел, не нервничал?

– Не болел. Но нервничал, тут вы правы. Какой-то он был перекрученный. Я даже спросила: неприятности по службе? Он не ответил, только головой покачал. Он же молчун у нас.

– Если бы он вам понадобился – где бы вы его искали?

– В конюшнях.

– Он пропал. Нет его ни дома, ни на службе. С чего бы вы начали поиски?

– Ну, у него есть женщина.

– С текстильной?

– Да, Людкой зовут. Живет на Преображенке. На Суворовской улице.

– Ну, вы же знаете адрес. Не тяните, прошу вас.

– Дом семь. А там найдете.

– Спасибо вам, Елена Евгеньевна. Благодарность от начальства вы получите, как я и обещал. Ешьте сосиски, оплачено.

Потяжелевший от горячего обеда, Пронин на этот раз уселся на переднее сиденье.

– Что, Иван Николаич, теперь по всей Москве рыскать будем?

– И не только по Москве. От Кронштадта до Владивостока! А сейчас – на Суворовскую улицу, к Преображенке.

– В момент доставим!

– Хорошая у тебя работа, Адам. Осень, холод. Вода под ногами, вода сверху. А у тебя в машине – чисто и тепло. Крути себе баранку и думай о приятном.

– А вы не завидуйте, товарищ майор. Каждому свое.

– Знаю. Слесарю слесарево. И все-таки автомобиль – великое изобретение нашего времени. Раньше и цари так не ездили! Чичиков в бричке трясся. И Суворов, именем которого названа улица, на которую мы едем, знать не знал такого комфорта.

– И запаха бензина не знал!

– Ну, Адам, это ты зря. Если бы не автомобили с их бензином и скрежетом – мы бы в столице нашей родины погрязли в дерьме. В конском, разумеется. Великие умы лет пятьдесят назад говорили: если города будут разрастаться – проходу не станет от дерьма. И только изобретение автомотора избавило нас от такой участи!

– Чудеса!

– Диалектика.

Преображенская – рабочая окраина Москвы. Опрятные, чистые улицы, скромные двухэтажные дома. Прохожие крутятся только возле рынка и кладбища. Остальные – трудятся на заводах и фабриках, которых в этом районе Москвы было немало. Тихая, извилистая Суворовская улица начинается на задворках Преображенской площади. Они легко нашли дом, и Пронин снова оставил верного Адама в одиночестве.

Управдом разъяснил Пронину, что Людмила уже вернулась с утренней смены, но недавно вышла из дома с кошелками. Наверное, на рынок пошла. Пронин вместе с управдомом вскрыл дверь, и они чинно расположились на стульях в комнате Людмилы. Жилье ткачихи было обустроено не без кокетства. Шелковое покрывало на кровати, гобелен на стене. На фанерном трюмо – фарфоровые слоники. В ее комнате стоял парфюмерный запах, как будто в воздухе растворена пудра. Ждать пришлось недолго. Дверь скрипнула – и они увидели озабоченное, удивленное лицо хозяйки.

– Здравствуйте, товарищ Прохорова! – сказал Пронин. – Не бойтесь, мы люди официальные.

– Здравствуй, Людмилка! – подал голос управдом.

– Обалдел, сердечный! Где это видано – в закрытую-то дверь вламываться. А ну выметайтеся отсюда, пока вас скалкой не отходили.

Пронин продолжал сидеть на стуле.

– Вы знакомы с Прокопием Назаровым?

– А кто вы таковский, чтоб вопросы мне задавать? Вас что, участковый послал?

– Вы про ЧК слыхали? Или хотите, чтобы я с вами поговорил у нас?

– Где это у вас?

– Об этом вам лучше бы не знать.

– Отвечай, Людмилка. Головой рискуешь, – проскрипел управдом.

Пронин впервые внимательно на нее поглядел. Она сдалась, перепугалась и была готова отвечать.

– Вы знаете, что Прокопий пропал? Его нет ни на службе, ни дома. Он скрывается.

– Я не знала!

– Врешь! – крикнул управдом, но Пронин одним движением руки его одернул.

– Верю, вы не знали. Но догадывались, что он может исчезнуть.

– Не знаю. Каждый может исчезнуть.

– Неплохо сказано! Куда он мог податься? Есть же у него укромное место?

– Ничего у него нет. Он как загнанный волк. Всю жизнь живет вполголоса. Я знала, что вы когда-нибудь за ним придете...

– Где нам его искать?

– Не знаю! – она готова была расплакаться. – Мне от матери достался дом под Владимиром. Мы с ним туда ездили однажды. Я не виновата! Я не знала! Если он там...

Пронин встал, собрался уходить:

– Никто вас не обвиняет. И не посмеет обвинить, поверьте мне. Моя фамилия Пронин. Майор Пронин. Куда нам ехать? Дайте адрес.

– Деревня Костерево. Километров сто пятьдесят от Москвы, – всхлипнула Людмила. – Улица Либкнехта, дом шесть.

– По Владимирке? Понятно. Спасибо вам, товарищ Прохорова.

– Ну, Адам, вот и отъездились мы по Москве. Поворачивай в Черкизово. В Костерево поедем. Это после Петушков. Под Петушками, помнишь, мы с тобой по грибы ходили?

– Да знаю я те места. И Костерево знаю. Пионерский лагерь там. Мой Лешка там летом отдыхал. Часа за три доберемся, если с дорогами все в порядке.

– Значит, четыре часа ехать, – вздохнул Пронин. – А делать нечего. Самолета мне не дадут. И даже танка не выделят для проходимости по осенним дорогам.