Спасти Вождя! Майор Пронин против шпионов и диверсантов

– Счеты у меня с ним мужские. Как офицер с офицером хочу с ним поговорить, поняла? Я и без тебя его найду – не такой уж это труд. А если мне поможешь – буду тебе платить регулярно. Зарплату тебе положу на год. Как директор парикмахерской будешь жить. Отдыхать в Сочи поедешь на скором поезде. Ты на поездах когда-нибудь каталась? В международном вагоне – уют, чай с конфетами приносят, крахмальное белье. Все в наших руках.

– Ты меня приглашаешь? – Глаза у нее так расширились, что даже макияжа почти не было видно.

– В некотором роде. Да попутчика-то ты себе всегда найдешь, только свистни. Я тебе средства дам. И не шальные деньги, как у твоего грузинца, а четкие, как в наркомфине. Ать два – и в дамки.

– А кто я тебе буду?

– Про платоническую любовь слыхала? Не слыхала. Ну, иначе говоря, будешь сообщать мне про тех клиентов, которые меня интересуют. Обещаю тебе, что таких будет немного – двое-трое за год. Грузинский полковник – первое и самое важное задание. Пожалуй, я сегодня оставлю тебе еще одну тысячу. Ты не возражаешь?

Она молчала и лихорадочно размышляла. Скрип ее мозгов заглушал патефонные фокстроты.

– Молчишь? Значит, согласна. Молодец! Ты умная девочка и сразу мне понравилась. По сердцу пришлась. – Пронин хмыкнул. – Бывает же такое! Ну, давай, мать, прячь денежки понадежнее и говори, когда ждешь грузинца?

– Да сегодня он прискочит! – всхлипнула Тома.

Пронин возбужденно сверкнул глазами.

– Так. Может быть, он уже сейчас где-то здесь?

– Ночью обещался...

«Удачный денек вырисовывается. Мастит мне сегодня!» – подумал Пронин. И тут в шею ему уперся какой-то холодный и толстый штырь. Конечно, это было револьверное дуло. Тамара сидела на своем диванчике в слезах по сочинским круизам... А Ревишвили командовал парадом:

– Здравствуйте, господин чекист! Руками только дергать не надо. Зачем нам лишний шум и лишняя кровь?

– Здравствуйте, полковник. И долго вы просидели в шифоньере?

– Вы недооценили наш профессионализм. Типичная ошибка лапотных советских управленцев!

– Я знаю, что вы прошли школу врангелевской контрразведки, товарищ полковник.

– Знаете – и оставили в живых? Ладно, потом мне все расскажешь. – Полковник перешел на «ты». – У нас с тобой целая ночь впереди. Это по меньшей мере. А потом я тебя пристрелю или на волю отпущу – это уж как ты решишь. – Он повернулся к Тамаре. – Пшла вон. Эта комната мне нужна на сутки. А вы, Пронин, повели себя слишком предсказуемо. Плыли по течению, уповали на удачу. И вам везло, не правда ли?

Ревишвили с презрением посмотрел на бутылку портвейна, достал из шкафчика коньяк, налил себе полную рюмку.

– И это – контрразведка! И это хваленое ЧК, ГПУ или как вас там! Плохо вы у нас учились. Эти ваши художества на уровне церковно-приходской школы. Вы рассчитываете, что Бронсон поверил в советского переводчика? Или кем вы ему представились – политиком, экскурсоводом, журналистом? – Ревишвили говорил по-русски без акцента, что удивительно для грузина. И никакой кавказской пылкости он не демонстрировал. Пронин видел перед собой хладнокровного, спокойного противника.

– Пожалуй, вас ценят ваши начальники, эти малограмотные комиссары. Иначе вас не прикрепили бы к американцу. Это же почетное, престижное поручение! Дорогой друг, вы сдали мне туза в прикупе, а сами остались болваном. И это для вас последний кон. Если мы уберем агента, которого ценит ваше начальство, – на Лубянке начнется замешательство как минимум на двое суток. За это время мы успеем убрать еще одного человека, гораздо более знаменитого, чем вы... Террор – это очень эффективный метод политической борьбы. Вам ли не знать. Вы даже улицы называете именами Желябова и Халтурина...

Пронин бросился в ноги полковнику, столкнул его на пол, но не успел вытащить «коровина». А Ревишвили лежа выстрелил и попал Пронину в ногу.

– Не торопись, комиссарчик. Этой ночью ты мне нужен живым.

Ревишвили поднялся, достал нож и полоснул Пронину по другой ноге.

– Вот так спокойнее. И не дергайся. А то придется тебя по кусочкам разбирать, а такие зверства не по мне.

Тут в комнату постучали. Четыре коротких стука – условный знак. Ревишвили открыл дверь.

– Здорово, Соколов, – Пронин корчился на коврике, но первым поприветствовал вошедшего есаула.

– Ты где пропадаешь? На пятнадцать минут опоздал. Как прикажешь понимать?

– Петлю пришлось делать, ваше высокоблагородие. От слежки уходил.

– Ушел?

– Все чин-чином. Никого не привел.

– Пляши, Прокопий. Ты у нас нынче меньше всех рисковать будешь. Служба у тебя будет конвойная, от линии фронта удаленная. Если нас поубивают – ты останешься. Считай, что фортуна тебе подмигнула. Так сказать, за многолетнюю непорочную службу. Будешь этого стеречь. Не беспокойся, мы его свяжем. Воды ему давай, сколько влезет. Кормить не надо.

– Слушаюсь, ваше высокоблагородие!

Ревишвили повернулся к Пронину:

– Видишь, господин чекист, какие у нас орлы! Вышколенные ребята. Воинская элита будущей России. России без большевиков.

– Без большевиков, зато с американцами! – прохрипел Пронин.

Ревишвили, не раздумывая, почти без размаха, ударил его – лежащего – ногой по лицу. Ударил сильно: из расквашенного носа хлынула кровь.

– Грамотно бьешь, полковник.

– Да, я, князь Ревишвили, полковник русской армии, буду бить вас сапогом по лицу. Буду вешать и жечь. А про американцев лучше не говори. Я не только с американцами, я с самим дьяволом готов заключить союз, чтобы только большевистского духу не было в России. Чтобы чернь вернулась в стойло! Я готов ради этого американцам сапоги чистить.

Все это он произнес обыденным будничным тоном, даже не повышая голоса. А потом быстро – в два счета – стянул Пронину руки и ноги шершавыми потертыми ремнями. Методично, спокойно. Бил он Пронина тоже, не теряя хладнокровия. И ушел из пропахшей духами комнаты с прямой спиной, не ускоряя шаг. Красиво ушел.

Пронин посмотрел на Соколова. Раненые ноги болели так остро, что хотелось орать, не переставая. Но Пронин от боли только хмурился, а кровь струилась по лицу. «Все-таки это мой день. Он оставил меня с Соколовым. Это удача. Большая удача. Не вспугнуть бы ее».

Спартакиада народов СССР

Соколов молчал. Не мог подобрать слов – мысли путались. Просто брызнул на Пронина холодной воды из графина и достал из шкафа какую-то тряпицу. Тут же нагнулся, чтобы вытереть кровь с пронинского лица. Ножом перерезал ремни, и Пронин перевел дыхание...

– Здесь у Ревишвили есть верный человек. Так что языком молоть не будем, – шепнул он Пронину.

Вот оно как. Кто же из местных завсегдатаев может оказаться человеком Ревишвили? Уж не господин ли Альфонс? По крайней мере у него есть повод постоянно находиться в этом притоне. Никто и не удивится – даже наши товарищи. Честный жиголо. И никто им всерьез не занимался. А он, значит, человек полковника Ревишвили... Пронин уже не сомневался в своей догадке.

– Да что ты все про этих упырей-то. Дай я тебя перевяжу... – Соколов принялся разрывать простыню на бинты. А потом очень сноровисто разрезал на Пронине брюки и принялся колдовать над ранами.

– Прямо фельдшер. Где это ты научился?

– Я и фельдшер, и ветеринар. В жизни многому приходится учиться.

Пронин даже сумел улыбнуться:

– Ну, если ветеринар, то я, как чекистская скотина, могу чувствовать себя спокойно.

– Погодь, погодь, товарищ Пронин, сейчас больно будет. Глотни еще самогончику. – Стакан оказался тут как тут. – Ишь, как он тебя ножичком-то! Собака бешеная.

Через полчаса Пронин возлежал на полу, возле теплой стены, помытый и перевязанный.

– Будем тикать? – спросил его есаул.

– Мне на Манежную площадь надо.

– Опять в гущу лезешь? Мало тебя стреляли да резали?

– В меня можно стрелять, но пристрелить затруднительно.

– Ага, заговоренный ты у нас. Колдун. Так, что ли?

– Ты включил бы патефончик. Вот многим людям громкая музыка мешает, а я люблю. Патефонная музыка – отличный фон для мысли, для работы и для досуга.

...И шифоньеры проверь. Они здесь хитрые.

Снова заиграла томная музыка. Модный Вадим Козин надрывным тенором пел: «Смейся, смейся громче всех, юное созданье!..»

– А теперь слушай сюда. Следит за нами, конечно, этот франтик? – Соколов кивнул. – Кто же еще? Ну, его ты должен уничтожить. Это несложно. Ревишвили тебе все еще доверяет?

– Я не почуял неладного.

– Значит, о наших встречах он не знает. Он мог об этом узнать от долговязого. Но нам повезло: не узнал. Позови ко мне Тамару. Пока ты будешь разбираться с франтом, я успею с ней по душам поговорить. Уйдем отсюда вместе, втроем. До ближайшего отделения милиции. Там телефон и автомотор... Знаешь, где здесь милиция?

– Я этот район – как свои пять пальцев. Эх, Иван, а я ведь тебя предупреждал, что Ревишвили – мужик опытный. Не учел ты этого, не поостерегся.

– Не учел, это верно. Зато урок получил на всю жизнь, если она у меня продолжится.

– Не боись, Иван Николаев! Нож-то удачно прошел, не только жить, ходить спокойно будешь. А пуля вообще ляжку насквозь прошила – да и все. Терпи, казак, атаманом будешь. Выкарабкаемся.

Соколов действовал четко и вполне профессионально. Пронин ревниво отметил превосходную выучку офицера старой школы. С любителем бальзаковских дам есаул справился почти бесшумно. Тем временем (и в этом тоже была заслуга Соколова!) зареванная Тамара появилась перед Прониным.

– Я все поняла... Поняла я... Вы из чеки, а он заранее в шифоньере спрятался. Я не знала, честно слово, не знала!

– Трудно мне тебе поверить, Тамара. Но я верю. Помоги мне сейчас. Все, что я тебе обещал, остается в силе. Если я сдохну – то и ты останешься навсегда на помойке. Понимаешь?

– А я санитаркой была, я раны перевязывать умею!

– Меня уже Прокошка перевязал. Ты на раны-то не смотри. Обыкновенные раны, не смертельные. Я ж не бухгалтером работаю.

– Я поняла, где ты работаешь. Честно говоря, я б тебе и бесплатно помогала. Враг он, Георг-то мой.

Не то чтобы Пронин ей верил. Он понимал: стоит Ревишвили снова вылезти из шифоньера – как эта девчонка снова зальется слезами и покорно убежит. Убежит, ясное дело, не в милицию, а на кухню, где можно умыть руки, как это делал в былые годы Понтий Пилат. Но в этом притоне он хорошо знал только одного человека – Прокопия Соколова. На кого еще можно опереться? Конечно, на Тамару: ведь он перед ней битый час метал бисер. И, кажется, почти переманил на свою стороны. «Если когда-нибудь я напишу мемуары об этом деле или стану рассказывать о нем Льву Овалову – надо будет подчеркнуть, что расследование держалось на психологии, пропаганде и агитации. Главное для меня – суметь перевербовать нестойких врагов. Это всегда важно, но в этом деле – особенно».

– Правильно мыслишь, Томочка. Что ты видишь в этом притоне? Ну, колечко подарят иной раз. Ну, зарабатываешь на уровне парикмахерши. А сколько опасностей! И что будет завтра? Тюрьма, про которую у вас стонут под гитарку? Невеселые перспективы. Да ты знаешь, что такое перспектива?

– Преспе... Не знаю.

– Ну, вот сегодня ты работаешь в ресторане. Например, официанткой. Что у тебя в перспективе? А в перспективе у тебя – получить комнату в новом доме, встретить жениха – молодого офицера. А там детишки пойдут. Для них перспектива – школа, калорийное питание. Лечиться будете в чистой поликлинике. Лучшие врачи бесплатно будут вести осмотр. Прививки всякие, чтобы не хворать. Бесплатно! Вот такая у тебя будет перспектива. А сейчас?

Тамара налила Пронину немного коньяку, заботливо поднесла рюмку.

– Вот это правильно. Подлечиться мне не мешает. Еще водички простой нацеди. И не забывай патефон раскручивать. Музыка должна играть все время.

В комнате появился Прокопий.

– Сделано дело. Кокнул я франта этого. Уходить пора. Полковник наверняка подстраховался. Я думаю, кто-то следит и за франтом...

– Да, полковник непрост. Порасставил дежурных. Не продохнуть от них. Сколько же у него человек?

– Сейчас больше стало. Как Бронсон приехал – они по всем сусекам поскребли. Между собой мало кто знаком, а Ревишвили всех контролирует.

– Просто какой-то Наполеон белогвардейского подполья. Ты его силу не преувеличивай. Он за ниточки не дергает. Он сам – пешка. А передвигают фигуры в Нью-Йорке и Лондоне... Он не игрок, твой Ревишвили. В лучшем случае калиф на час. Но мы и на час ему не позволим калифствовать.

– Не хвались, идучи на рать, товарищ Пронин. Ты сегодня ранен, а Ревишвили в силе.

– Тогда – седлаем коней. Донесете меня до милиции-то? Я тяжелый.

В комнате свиданий нашлось немало постельного белья. Прокопий с Тамарой из простыней и пододеяльников сделали крепкие носилки, на них водрузили Пронина – и вперед. В притоне все так же постанывали певцы и бренчала гитара. Только средняя степень опьянения на душу населения заметно возросла. Притонные страдальцы не обратили внимания на вынос окровавленного и перебинтованного пронинского тела. На воздухе у Пронина закружилась голова: он слишком долго сидел в прокуренном помещении, да и крови потерял немало.

– Что, тяжеловато? – ослабелым голосом спросил он у Тамары. – Вот поправлюсь и сяду на овощную диету. Одну картошку стану лопать. С салом, конечно. В следующий раз вам будет легче меня нести.

– До милиции дотянем. Три квартала осталось.

«Притон в трех кварталах от милиции! Слишком уж это нагло! – подумал Пронин. – Я понимаю, что все санкционировано, но нужно же соблюдать приличия!»

Соколов своим стуком разбудил сонное отделение.

– Батюшки, да у вас раненый! – всплеснул руками лейтенант милиции, протирая глаза.

Пронина внесли в коридор.

– Все комментарии потом. Позвоните на Лубянку Коврову. Я майор Госбезопасности Пронин. Срочно позвоните на Лубянку Коврову. Комиссару второго ранга Коврову.

– Кому позвонить?

– Комиссару Госбезопасности второго ранга Коврову. – Пронину казалось, что он уже орет от возмущения, но ослабленный голос звучал тихо.

Пока лейтенант копался с телефоном, два плечистых милиционера внесли Пронина в кабинет.

– Ему срочно нужен доктор! – сказал Прокопий.

– И воды. И накормить, – вставила четыре словца Тамара.

Толстяк сержант засуетился вокруг Пронина.

– Врач прибудет с минуты на минуту. Дайте я вам подушечку под голову. Вот так.

– Нужно, чтобы я мог говорить по телефону. Провода хватит?