Введение в конституционное право

И сегодня мы видим, что либерально-монетаристская «мафия» навязывает, используя все свои возможности по контролю над СМИ, экспертным сообществом, международными финансовыми организациями и т.д., и т.п., свою теорию народам и правительствам. А те бы и рады что-то сделать, но находятся в ловушке, поскольку любое отклонение от «линии партии» приводит к жуткой критике в СМИ (что для современных политиков смерти подобно) в части «ориентации на маргиналов», «отсутствия команды и опыта» и прочее.

Причём это - проблемы не только России, но и мира в целом, и США в частности (…)

… поскольку монетаристы связаны своими идеологическими штампами, то и реальные механизмы они оценивают достаточно «криво» и модели применяют на сегодняшний день совершенно неадекватные (выделено нами жирным при цитировании)». [163]

Но эта характеристика касается и всех прочих течений либерально-экономической мысли ХХ века. Примером такого рода антинаучной сектантской по существу пропаганды является и возведение «Вашингтонского консенсуса» в ранг «закона природы» в мировых масштабах. Однако «Вашингтонский консенсус» - вовсе не аксиоматика экономики и не безальтернативный «закон природы», а инструмент осуществления глобализации в русле библейской доктрины порабощения человечества от имени Бога при доминировании в этом процессе США [164].

При анализе с позиций достаточно общей теории управления (ДОТУ) признание «Вашингтонского консенсуса» в качестве безальтернативного, якобы автоматически работающего «закона природы» представляет собой отказ от экономического суверенитета государства и передачу власти над его природными ресурсами, производственным потенциалом и населением транснациональной корпорации ростовщиков, узурпировавшей банковское дело в глобальных масштабах. По отношению к ней после этого всё общество оказывается на положении рабов - невольников и заложников.

Поэтому говорить о гарантиях полноценного экономического обеспечения прав и свобод личности на основе либерально-рыночной экономической модели не приходится. Не приходится даже говорить о минимальном уровне обеспечения экономической безопасности государства и его населения в целом [165], т.е. о гарантиях экономического обеспечения жизни подавляющего большинства семей и людей персонально вне зависимости от их профессионализма, добросовестности в труде и жизни, а тем более - об обеспечении экономической безопасности в преемственности поколений.

«Вашингтонский консенсус» - это своего рода «десять ветхозаветных заповедей» на тему о том, как разорить свою страну и лишиться Родины, став нищим бродягой или придатком к рабочему месту.

Именно это показала и показывает общественно-политическая и экономическая практика постсоветской РФ. И причины этого не в пресловутой «совковости» населения, не в неспособности «совков» к предпринимательской деятельности и творчеству («креативности») [166], на чём настаивают приверженцы либерализма и «гламура», а в закономерностях функционирования нерегулируемого рынка, объективно свойственных ему как системе.

Если анализировать социально-экономическую реальность, то выясняется, что либерально-рыночная экономическая модель реализована в её полноте только в наиболее отсталых в научно-техническом отношении государствах. И именно она является генератором воспроизводства их отсталости в преемственности поколений в силу того, что:

· деятельность всего множества субъектов рынка подчинена максимизации частных доходов и сокращению издержек каждого из них: любыми путями - в том числе и за счёт нанесения ущерба обществу (современникам и потомкам: минимизация частными предпринимателями зарплат и выплат по социальному страхованию - только одна из составляющих этого ущерба) и Природе;

· множество реализуемых рынком частных интересов не эквивалентно интересам общественного в целом уровня значимости и во многом антагонистично ему;

· рынок не способен к целеполаганию в отношении развития общественно-экономических формаций государств и союзов государств;

· рынок не содержит в себе механизма самонастройки макроэкономических систем на достижение поставленных политиками целей или жизненных идеалов народа;

· существуют общественно необходимые виды деятельности, которые не способны к самоокупаемости вообще (например, фундаментальная наука) либо не могут осуществляться на принципах самоокупаемости в необходимых для устойчивого и безопасного развития общества объёмах при конъюнктуре соответствующих рынков (образование, медицина и др.), устойчивого воспроизводимой либерально-рыночной экономикой;

· научно-технический прогресс в условиях действия либерально-рыночной экономической модели имеет следствием то обстоятельство, что высвобождающийся в результате его персонал становится «экономически избыточным» населением, подлежащим уничтожению [167].

Обратимся к истории США как одной из стран, где либерально-рыночная экономическая модель практически без каких-либо ограничений действовала на протяжении длительного времени вплоть до начала реформ президентом Ф.Д.Рузвельтом по выведению страны из «великой депрессии».

«Сто с небольшим лет назад, Америка представляла собой страну совсем не «американской мечты». В 1880 году средняя стоимость жизни составляла 720 долларов в год, а годовая средняя зарплата рабочих в промышленности была около 300 долларов в год. При этом средний рабочий день составлял 11 - 12 часов, а нередко и все 15. Каждый шестой ребёнок работал в промышленности, получая половину зарплаты взрослого за одинаковую работу. Что такое охрана труда, никто не знал. Все эти данные взяты из заключения Бюро трудовой статистики, представленного Конгрессу США. В конце этого заключения делается вывод: “Люди должны умирать для того, чтобы процветала индустрия”» [168].

Иначе говоря, люди должны умирать на основе якобы «добровольно» заключённых ими соглашений о найме для того, чтобы процветали частные предприниматели.

В силу этих свойств либерально-рыночной экономической модели она несовместима с цикликой решения насущных задач в жизни общества, представленной на рис. 1. Т.е. вся совокупность этих задач не может быть решена на основе либерально-рыночной экономической модели, но ею будет создано множество проблем - внутрисоциальных и биосферно-экологических, масштабов - как регионального, так и глобального.

Именно как следствие этого, алгоритмика ценообразования либерального рынка, подчинённая удовлетворению множества частных интересов во множестве мгновенно совершаемых сделок купли-продажи, управляет формированием платёжеспособного спроса, спектром инвестиций (их общим объёмом и распределением по отраслям и регионам) так, что либеральный рынок не способен ни к чему иному, кроме как из поколения в поколение воспроизводить массовую нищету и бескультурье, доходящие до экономического «самогеноцида» населения, на фоне которых сверхбогатое меньшинство прожигает жизнь, эксплуатируя большинство и сетуя при этом на его тупость, озлобленность и нежелание работать на систему [169].

При этом всем рассуждениям о либеральном рынке и его объективности в качестве экономического регулятора, якобы не подконтрольного никому из его участников, сопутствует умолчание, отрицающее в житейской практике именно этот тезис - об объективности рынка в качестве регулятора, не подконтрольного никому из его участников.

Такого рода неподконтрольность рынка людям была более или менее реальной в эпоху осуществления меновой торговли по одноходовой схеме «Товар₁ ? Товар₂», в которой товары (материальная или информационная продукция и услуги) обменивались непосредственно друг на друга их собственниками, которые большей частью были и их же производителями. При этом большинство торговых операций осуществлялось на торжищах, которые функционировали эпизодически в общеизвестное время в общеизвестных местах, поскольку в остальное время продавцы-покупатели были заняты производством и иными делами.

Положение изменилось после того, как одноходовая схема «Товар₁ ? Товар₂», обладавшая крайне низким быстродействием, была вытеснена двухходовой схемой «Товар₁ ? Товар-посредник (легко обмениваемый на подавляющее большинство товаров, наличествующих на рынке) ? Товар₂», обладающей существенно более высоким быстродействием. Товары-посредники, по мере их признания обществом в таковом качестве, стали деньгами.

После того, как появились деньги, большей частью свободные от каких-либо иных социально-экономических функций, кроме как быть товаром-посредником в двухходовой схеме продуктообмена «Товар₁ ? Деньги ? Товар₂», то открылась возможность к тому, чтобы, манипулируя деньгами, регулировать рынок товаров. Эта возможность стала самодостаточной в аспекте независимости денег как таковых от рынка прочих товаров, производимых реальным сектором экономики, после того, как сложился институт ростовщичества, в котором сами деньги стали товаром, а их ценой денег стал ссудный процент.

В условиях фиксированного объёма денежной массы, обслуживающей товарооборот, выдача кредитной ссуды под процент в сферу производства имеет следующие следствия:

1. Отнесение ссуды и процентов по кредиту на себестоимость продукции и далее на её стоимость. В результате заявляемая продавцами стоимость товарной массы возрастает вне зависимости от того, имел место реальный рост производства (и соответственно общественного богатства), оцениваемый в базовых ценах, предшествовавших акту кредитования под процент, либо же нет.

2. Необратимый переток денежной массы (и соответственно, - покупательной способности) при выплате процентов по ссуде из собственности общества в собственность сообщества ростовщиков.

3. Деформация платежёспособного спроса в обществе на всех рынках под воздействием перераспределения покупательной способности между обществом и сообществом ростовщиков.

4. Падение покупательной способности денежной единицы.

5. Возникновение дефицита платёжеспособного спроса,

O с одной стороны - под воздействием общего роста цен и номинальной стоимости выставленной на продажу товарной массы,

O а с другой стороны - под воздействием перетока денежной массы в собственность сообщества ростовщиков при выплате процентов по ссудам.

Это имеет следствиями:

O подтормаживание сбыта произведённой продукции вплоть до полной невозможности сбыта какой-то части произведённого (вне зависимости от качества товаров),

O подтормаживание производства (и как следствие снижение доходов, рост безработицы),

O снижение инвестиционной привлекательности экономики [170],

O возникновение и рост заведомо неоплатной задолженности (её можно погасить либо прощением, либо дополнительной эмиссией средств платежа, которая вызывает дальнейшее падение покупательной способности денежной единицы).

6. В таких условиях институт кредита со ссудным процентом создаёт монопольно высокую платёжеспособность сообщества ростовщиков, которые на её основе обретают возможность покупать любую политику, прощать задолженность по своему усмотрению либо взыскивать долги принудительно, оказывать воздействие на её распределение в обществе (по регионам, отраслям, социальным группам), управлять инвестиционным климатом и прямо (через распределение инвестиционных кредитов) и косвенно (через формирование инвестиционных ресурсов в обществе и инвестиционную привлекательность тех или иных сфер деятельности) - управлять развитием или деградацией макроэкономической системы.

7. Фактически именно сообщество ростовщиков становится собственником кредитно-финансовой системы общества и при её посредстве управляет распределением частных прав собственности в их финансовом выражении, по умолчанию отрицая декларируемый либеральной пропагандой принцип «священности» частной собственности и юридические гарантиях в отношении неё.

Т.е. реально вопреки всей либерально-рыночной демагогии либеральный рынок является управляемым даже при отсутствии государственного планирования, государственного управления народным хозяйством и регулирования. В силу этого рынок не может быть объективным, не зависящим от воли людей регулятором справедливости.

И дабы избежать конфликтов управления экономикой общества со стороны государства этого общества и со стороны трансгосударственного сообщества ростовщиков, либерально-рыночная идеология настаивает на разграничении полномочий между государством и сообществом ростовщиков таким образом, чтобы государство обслуживало политику надгосударственного сообщества ростовщиков, в свою очередь, подчинённого библейскому проекту скупки мира со всеми его обитателями и их имуществом на основе иудейской монополии на международное ростовщичество. Меир Ротшильд (1744 - 1812), основатель династии «банкиров», выразил эту особенность реального рыночного либерализма так: «Дайте мне управлять деньгами страны, и мне нет дела, кто будет устанавливать там законы». Вследствие этого:

Фактически государственность от иных участников рынка в либерально-рыночной экономике отличается одним единственным - правом на «узаконенный рэкет», т.е. правом на сбор налогов, таможенных и прочих сборов и т.п.; если кто-то другой из участников рынка займётся чем-то подобным, то это будет незаконным нарушением государственной монополии.

И право эмиссии денег в либерально-рыночной модели не за государственным казначейством. Даже если в законодательстве прописано, что эмиссию осуществляет центробанк соответствующего государства, подчиняющийся его законам и работающий на его интересы, а его руководство назначается именно этим государством, то всё же де-факто вопреки этим декларациям центробанка на основе отрицания оглашений умолчаниями оказывается полномочным представителем ростовщического сообщества на территории этого государства и действует неподконтрольно ему.

Всё это прослеживается и в структуре «десяти заповедей» «Вашингтонского консенсуса», что и позволяет сделать вывод, что он - инструмент ликвидации экономического суверенитета подчинившихся ему государств, разрушения их экономических систем и интеграции их обломков в глобальную экономическую систему, подконтрольную глобальному сообществу ростовщиков, узурпировавших банковское дело. В силу зависимости жизни людей от экономического обеспечения, принятие «Вашингтонского консенсуса» политиками государства обращает его население в невольников-заложников, а политиков - в рабов-надсмотрщиков за рабами.

Осознанию этого искренними приверженцами экономического либерализма препятствует сформированное у них предубеждение о том, что ростовщики это - только ростовщики-единоличники [171], а вот «банки - это банки!!! - совсем другое дело: и их воздействие на экономику исключительно положительное, поскольку экономика развивается на основе инвестиционных кредитов, предоставляемых банковским сектором предпринимателям в реальном секторе». [172] Но в действительности на экономику воздействуют не столь различные «имиджи» ростовщиков и банков, а ссудный процент, воздействие которого не зависит от того, взята ссуда у ростовщика или в банке. А если говорить об истории возникновения банков и банковской системы, то всё это выросло из ростовщичества «единоличников», и, прежде всего, из ростовщичества иудеев, предписанного им Ветхим наветом (на Бога, который этой мерзости не заповедовал).

Воззрения о том, что «банки - это банки!!!, а не ростовщичество» поддерживаются такими введёнными в употребление оборотами речи, как «линейка кредитных продуктов», который подразумевает, что нет никакой особой организационно-технологической разницы между, с одной стороны - добычей угля и производством стали, и с другой стороны - предоставлением кредита.

И вообще вся пропаганда направлена на стирание в восприятии обывателей какой бы то ни было разницы между ростовщиками, которых уважительно именуют «банкирами» и предпринимателями-производственниками реального сектора: все они - якобы однокачественны как предприниматели (организаторы экономической деятельности других людей), и разница между ними якобы только в сфере приложения капиталов и предпринимательской инициативы каждым из них.

При этом, если Аристотель пользовался двумя терминами («экономика» - искусство управления хозяйством; «хрематистика» - искусство стяжать личное богатство, в том числе и за счёт разрушения хозяйства общества), разграничивая эти явления в жизни общества, то ныне термин «хрематистика» предан забвению, но финансово-экономическое образование в «развитых» и в «недоразвитых» [173] странах носит по существу хрематистический характер.

Кроме того, буржуазно-либеральные воззрения складывались в эпоху, когда так называемое «натуральное хозяйство», характеризуемое качеством самодостаточности производства и потребления в нём самом, если и не было доминирующим типом предприятий в хозяйственной системе обществ эпохи перехода от феодализма к капитализму, то определяло во многом психологию предпринимателей. Такие хозяйства обладали самоценностью и их производительность определяла ценность каждого из них.

От той эпохи либерализм унаследовал:

· восприятие исключительно частных предприятий (объектов частной собственности) в качестве самодостаточной ценности;

· практически полное невосприятие хозяйственной системы государства в целом в качестве именно целостной макроэкономической системы и объекта собственности, обладающей ценностью, вне которых ни одно частное предприятие ценностью не обладает;

· восприятие денег исключительно как сумм в кошельке и на текущем счету - его собственном или других частных физических и юридических лиц,

· неспособность воспринимать кредитно-финансовую систему и законодательство, регулирующее финансовые вопросы, как инструмент макроэкономического управления, который не может быть бесхозным, но собственником которого не является никто из частных предпринимателей.

Вопреки такого рода мнениям ни одно частное предприятие в наши дни не обладает качеством самоценности, поскольку всё, чем мы пользуемся, - продукт профессионального труда коллективов многих предприятий разных отраслей, расположенных в разных регионах разных государств и в разных регионах планеты (исключения - крайне редки и малозначимы в нашей жизни).

Самоценностью в таких условиях обладает как минимум макроэкономическая система государства, достаточно большого и развитого в научно-техническом отношении для того, чтобы взаимодействовать с экономиками других государств и глобальной экономикой без отказа от своего суверенитета, прежде всего - экономического суверенитета.

Если экономическая мощь государства для этого недостаточна, то его макроэкономическая система и любое частное предприятие в её составе может обладать ценностью только как компонента успешно и устойчивого функционирующих объемлющих её макроэкономических систем (объединений государств - типа таможенных союзов, ЕЭС и т.п.) вплоть до уровня глобальной экономики человечества.

В финансовых аспектах ценностью обладает не та или иная сумма денег в той или иной валюте, а кредитно-финансовая система как инструмент макроэкономического управления той или иной макроэкономической системой. И это сразу же приводит к вопросу о субъекте, осуществляющем это управление.

Но такая реальность не укладывается в либеральное миропонимание, вследствие чего макроэкономические системы государств и регионов планеты, кредитно-финансовые системы представляются им даже не как бесхозные самоуправляющиеся автоматы, а как разновидности естественных стихий, у которых в принципе не может быть хозяев. Из такого миропонимания проистекают такие термины, как «финансовый климат»: ну какой у климата может быть хозяин или управитель? - глупость несусветная, по крайней мере, в эпоху до появления «геофизического оружия».

Утверждение о том, что государства - лидеры научно-технического прогресса и экономического развития - достигли своего положения на основе либерально-рыночной экономической модели в её полноте, - не соответствует действительности не только потому, что их экономики управляются трансгосударственным банковским сектором, но и потому, что в каждом из них есть свои системы государственного планирования социально-экономического развития, а также - и системы регулирования рынков посредством законодательства о финансовой и хозяйственной деятельности, определяющего характер распределения налогов, дотаций, субсидий, стандарты, которым должны отвечать продукция, технологии и организации её производства, транспортировки, хранения и предоставления конечным пользователям.

Но эти системы государственного планирования и регулирования рынков, действующие в развитых в научно-техническом отношении государствах, не воспринимаются в качестве инструментов макроэкономического государственного управления обывателями, порабощенными либерально-рыночными воззрениями и своим бездумным верхоглядством. А кроме того:

· Во-первых, все они без исключения так или иначе подчинены системе глобального надгосударственного кредитно-финансового управления, осуществляемого транснациональным сообществом ростовщиков, узурпировавшего банковское дело в глобальных масштабах и действующего в русле библейской концепции порабощения человечества от имени Бога [174].

· Во-вторых, в каждой из стран такого рода система государственного планирования социально-экономического развития сложилась спонтанно - на основе 1) метода «проб и ошибок» и 2) господствующего в обществе и в правящей «элите» «национального менталитета», вследствие чего системы всех государств обладают своеобразием и в случае их копирования в других обществах не гарантируют достигаемых ими на родине результатов.

· В-третьих, они не описаны в управленчески состоятельных социолого-экономических теориях, поскольку отсутствие такого рода теорий в культуре общества - одна из гарантий лишения этого общества экономического суверенитета путём построения системы безальтернативного высшего образования в области социологии, экономики и финансов на основе заведомо неадекватных теорий [175].

· В-четвёртых, изучение всей системы в целом, пусть даже в извращённом виде, не входит в образовательные стандарты ни одной специальности: юристы знают только тексты законов и кое-что из правоприменительной практики; экономисты знают бухгалтерский учёт, бизнес-планирование в масштабах частного предприятия (микроуровень), обрывки юриспруденции, относящиеся к экономике и финансам; инженеры - технику, технологии, стандарты и т.п.; менеджеры-менагеры - реально не знают ничего (их представления об управлении формируются на основе дефективных теорий и демагогии [176], а остальное, по их мнению, должны знать подчинённые им специалисты).

На несоответствие реальных экономических систем государств либерально-рыночной экономической модели и «экономическим теориям», на которых строится высшее образование в области экономики и финансов, политологии и государственного управления, ещё в 1973 г. указал Дж.К.Гэлбрейт в упоминавшейся ранее книге «Экономические теории и цели общества». - Никто по существу не возражал. Но когда он повторно высказал те же мысли и оценки в своей книге «Экономика невинного обмана: правда нашего времени» [177] (М.: Европа. 2009. - 88 с.), вышедшей за два года до его смерти, т.е. по сути прощальной, то отечественный «интеллектуал»-рецензент охарактеризовали её как «старческое брюзжание», заодно отметив, что «на сегодняшний день почти все теории Гэлбрейта опровергнуты экономической наукой» [178].

Также и в СССР не была описана сложившаяся система государственного управления экономикой, поскольку в марксизме-ленинизме по этой тематике не было сказано ничего, кроме общих слов об общественной собственности на средства производства и плановом ведении обществом хозяйственной деятельности в интересах свободного развития всех на основе познания социально-экономических закономерностей [179].

В силу названных обстоятельств государственность, приверженная гласно или по умолчанию либерально-рыночной идеологии, в принципе не может быть демократической и суверенной, со всеми вытекающими из этого факта последствиями для неё самой и подвластного ей населения.

2.3.4. Конституция РФ 1993 года: конституция от «великого комбинатора»

Всё изложенное выше в разделах 2.3.2 и 2.3.3 приверженцам буржуазного либерализма либо неизвестно, либо игнорируется ими, как якобы в природе не существующее, или же на том основании, что «народ - быдло и ничего не понимает [180], а они - единственно-высокопросвящённый и «креативный» слой в обществе, «лучшие люди» и поэтому имеют право на всё».

Неизвестно это и подавляющему большинству «простых людей», хотя многие из них чуют, что либерально-рыночная экономика в реале качественно отличается от того, что рисовала и рисует пропаганда идеологов либерализма; и изрядная доля населения РФ, сопоставляя постсоветскую экономическую реальность с советской, осознаёт, что советская экономика не была столь порочной, как это представляли «демократизаторы» в годы перестройки и начала реформ, и обеспечивала им много чего жизненно значимого, что постсоветская экономика не обеспечивает и обеспечить в принципе не способна, хотя они и не могут объяснить «почему не способна» [181].

Соответственно этим обстоятельствам предшествующие 2 подраздела главы 2.3, непосредственно не затрагивающие вопросы юриспруденции, содержат - минимум социологических и экономических сведений, необходимых для оценки текста конституции РФ 1993 г. как информационно-алгоритмической системы, претендующей на то, чтобы воплотить в жизнь провозглашённые в ней положения. Из разделов 2.3.2 и 2.3.3 при соотнесении их и конституции РФ 1993 г. с жизнью - понятно, что:

· в жизнь реально, гарантированно [182], воплощаются только самые худшие умолчания, свойственные буржуазному либерализму;

· но воплощение в жизнь его деклараций для всех членов общества, даже разделяющих либеральные воззрения, - весьма проблематично, т.е. для некоторой части населения гарантированно, что эти оглашения так и останутся только словами.

Причины этого в том, что юридические законы отличаются от законов природы тем, что:

· законы природы воплощаются в жизнь при соответствующих обстоятельствах «автоматически» - без какого-либо участия в их реализации людей персонально и обществ в целом (исключения редки);

· положения юридических законов для своего воплощения в жизнь требуют трёх условий:

O во-первых, они не должны противоречить объективным общеприродным, биологическим и социокультурным закономерностям бытия человеческого общества и бытия личности в обществе [183];

O во-вторых, если первое условие выполнено, то всё равно обществу необходима юридическая система (в том смысле, как этот термин был определён ранее [184]);

O в-третьих, должностные лица, работающие в юридической системе, должны быть лояльны по отношению к «духу и букве» законов.

Именно наличие трёх вышеназванных условий и обеспечивает воплощение положений юридических законов в жизнь.

Если с этими тремя условиям соотносить Конституцию СССР 1936 г., то по первому пункту к ней особых претензий нет - для своего времени согласованность юридических положений с объективными закономерностями бытия общества (как в аспекте оглашений, так и в аспекте умолчаний) на высоком уровне; а при дальнейшем развитии науки, научно-методологическое обеспечение государственного управления способно обеспечить высокое качество жизни общества на её основе. Проблемы правоприменительной практики в СССР были обусловлены не ею, а нарушением в жизни советского общества второго и третьего условий: прочее законодательство не вполне соответствовало Конституции страны и в некоторых положениях противоречило объективным закономерностям бытия человеческого общества; изрядная доля должностных лиц в юридической системе СССР не была лояльна «духу и букве» Конституции страны, а правосознание в обществе не было развито.

Если с этими же тремя условиями соотносить конституцию РФ 1993 г., то провал по всем трём пунктам: оглашения массово отрицаются умолчаниями, в которых выражаются нарушения объективных закономерностей бытия человеческого общества в гармонии с Природой и самим собой; проистекающее из неё законодательство логически противоречиво, а его тексты во многих случаях не могут быть однозначно соотнесены с жизнью, в каких случаях нормальный порядок применения законодательства [185] становится невозможным; должностные лица в большинстве своём лояльны только своему карману.

И авторы конституции РФ 1993 г., судя по тексту их творения, этого тоже не знали, об этом не задумывались, либо умышленно игнорировали эти объективные закономерности, которые обеспечивают работоспособность юридической системы на благо общества, а их игнорирование превращает её в источник зла.

Один из юридических принципов, лежащий в основе правоприменительной практики «незнание закона не освобождает от ответственности по нему». Но в жизни могут возникать ситуации, в которых этот принцип оказывается этически порочным, поэтому мы не будем ему следовать в отношении авторов конституции РФ 1993 г. и их творения. Будем соотноситься с тем, что они обязаны были знать как граждане СССР, получившие образование за счёт народа.

В ныне действующей конституции РФ 1993 г. такое явление как эксплуатация «человека человеком» не упоминается, но провозглашается:

«Каждый имеет право на свободное использование своих способностей и имущества для предпринимательской и иной не запрещённой законом экономической деятельности» (ст. 34.1) [186].

Соответственно, поскольку эксплуатация «человека человеком» в постсоветской РФ не запрещена законом ни на уровне конституции, ни на уровне федерального законодательства, то она разрешена - хотя и не по оглашению, а по умолчанию. Соответственно это разрешение эксплуатации «человека человеком» по умолчанию объективно влечёт за собой лишение гражданина РФ тех или иных прав и свобод теми или иными способами, не запрещёнными в прямой форме действующим законодательством. Вопрос только в конкретике: кого конкретно, каких прав и свобод конкретно, какими конкретно способами лишает конституция РФ, проистекающее из неё законодательство, не говоря уж о правоприменительной практике (реально основанной на «привычке к неправовому поведению» и принципе «тот прав у кого больше прав [187]»).

Наряду с исчезновением из текста конституции термина «эксплуатация человека человеком»:

· в ней появилась конституционная гарантия: «право частной собственности охраняется законом» (ст. 35.1 [188]),

· но исчезло разграничение права собственности на средства производства (термина «средства производства» в ней нет) и права собственности на предметы обеспечения и благоустройства быта личности и семьи, что Конституция СССР 1936 г. относила к личной собственности, на основе обладания которой невозможна эксплуатация «человека человеком».

Единственный смысл этих «нововведений» - «замазать» вопрос о частной собственности на средства производства коллективного пользования как об основе осуществления эксплуатации «человека человеком».

Более того, конституция РФ 1993 г. содержит положения, косвенно защищающие юридически право на эксплуатацию «человека человеком». Так первая фраза ст. 29.2 [189]:

«Не допускаются пропаганда или агитация, возбуждающие социальную, расовую, национальную или религиозную ненависть и вражду».

– Выражение кем-либо недовольства тем, что он подвергается эксплуатации, естественно вызывает недовольство со стороны тех, кто эту эксплуатацию осуществляет, а также и те, кто не мыслит своей жизни иначе как в качестве «содержанок» эксплуататоров (это главным образом должностные лица юридической системы). И потому выражение недовольства, тем более публичное это - возбуждение социальной, расовой, национальной или религиозной ненависти и вражды: в зависимости от конкретики стечения обстоятельств. Соответственно всегда найдутся юристы, которые в холопском усердии перед эксплуататорами готовы состряпать дело против неугодных с любым составом преступления, который они смогут притянуть к обстоятельствам [190].

Соответственно заявление ст. 37.1 «труд свободен» - является демагогией, как вследствие этого разрешения конституцией права на эксплуатацию «человека человеком», так и вследствие общей ориентации конституции РФ 1993 г., на обслуживание либерально-рыночной экономической модели, в которой подавляющее большинство населения обречено быть объектом эксплуатации, в силу чего их труд не может быть свободным.

Ст. 37.2, гласящая «принудительный труд запрещён», рассматриваемая в отношении свободных граждан, не защищает их от принуждения к труду (в том числе и с нарушением трудового законодательства) под воздействием ростовщической долговой кабалы - некоторым образом распределённого в обществе заведомо неоплатного долга, роста цен, падения покупательной способности денежной единицы и прочих прелестей, порождаемых либерально-рыночной экономикой. Кроме того, экономическая реальность, порождаемая либерально-рыночной экономической моделью и ориентацией конституции на её обслуживание, для изрядной доли населения страны делает несбыточным и право на отдых, провозглашаемое ст. 37.5, тем более, что государство не гарантирует заработной платы, превосходящей хотя бы прожиточный минимум, а только декларирует, что оно устанавливает минимальный размер оплаты труда (ст. 7.2), исходя из неведомо каких соображений.

Ст. 37.2 конституции РФ 1993 г. в отношении заключённых фактически гарантирует поддержку государством соблюдения воровского закона, согласно которому «вор в законе» вообще не должен работать.

При этом ст. 37.2 - ещё одна статья, гарантирующая право эксплуатации «человека человеком». Если сопоставить конституцию РФ 1993 г. с Конституцией СССР 1936 г., то:

· в «Сталинской Конституции» труд свободен от эксплуатации человека человеком (ст. 4 и ст. 9) и в то же время труд - «обязанность и дело чести каждого способного к труду гражданина» (ст. 12);