Любовь Психеи и Купидона

— Как бы то ни было, — заметил муж, — ты, наверно, не дожидалась этой минуты, чтобы наделить своего супруга соответствующим обликом. Прошу, скажи мне, на кого я похож?

— В моем представлении, — продолжала красавица, — выражение твоего лица исполнено нежности, но в такой же мере и лукавства: тонкие черты лица, улыбающиеся и живые глаза, вид возмужалый и вместе с тем юный, на этот счет невозможно ошибиться. Но я не знаю, эфиоп ты или грек; когда я наделяю тебя совершенной красотой, мысль о том, что ты «чудовище», отравляет мне всю радость. Вот почему мне кажется, что было бы проще и лучше всего дозволить мне тебя увидеть.

Муж пожал ей руку и с великой нежностью прошептал:

— Это невозможно по причинам, которых я не могу тебе назвать.

— Тогда я тоже не могу тебя любить! — внезапно воскликнула Психея. Она сразу же пожалела об этом, тем более что слова, произнесенные ею, не соответствовали истинным ее мыслям. Но что поделать — сказанного слова не воротишь! Тщетно пыталась она загладить свою оплошность ласками: у ее мужа так сжалось сердце, что некоторое время он не мог вымолвить ни слова. Наконец, он прервал молчание вздохом, на который она сразу ответила таким же вздохом, но только слегка неуверенным. Ей припомнились слова оракула. Как примирить их со страстной нежностью, чувствовавшейся во всех словах и жестах ее супруга? Станет ли тот, кто отравляет, испепеляет, тот, для кого мука другого существа — лишь забава, — станет ли он вздыхать из-за случайно вырвавшегося слова? Это казалось нашей героине совершенно невероятным; и в самом деле, такая нежность со стороны чудовища была бы чем-то неслыханным. Вздохи сменились слезами, слезы — жалобами. Все это было весьма приятно нашей красавице; но так как он говорил слишком трогательные слова, она не могла этого долго выдержать и сначала зажала ему рот рукою, а затем своими устами и поцелуем, более убедительным, чем все речи в мире, уверила его в том, что, оставайся он невидимкой и каким угодно чудовищем, она все равно не перестанет его любить. Так закончилось их приключение в гроте, а за ним последовал ряд других в том же духе.

Наша героиня не забыла того, что сказал ее супруг. Мечты нередко увлекали ее в самые удаленные уголки прелестного парка, где она так отдавалась своим грезам, что ночь застигала ее раньше, чем она успевала добраться до дому. В таких случаях муж спешил к ней на своей окутанной сумраком колеснице и, усадив супругу рядом с собой, катал ее по саду под журчанье фонтанов. И снова сады оглашались уверениями, клятвами, страстными речами, порою прерываемыми поцелуем — не одним из тех, какими обмениваются муж и жена (что может быть более пресным?), но поцелуем влюбленных, у которых все радости еще впереди.

И все же для полного счастья Психее чего-то недоставало. Вы догадываетесь, что я имею в виду прихоть ее мужа, его упорное желание оставаться незримым. Человечество так и не нашло объяснения этому. Чем объяснялось такое странное решение? Уроды часто любят показывать свои лица, в этом нет ничего удивительного; но когда человек привлекательной наружности утаивает свои черты, в этом есть что-то неестественное, поистине чудовищное. Пытаясь разгадать эту тайну, вот какое я нашел объяснение в одной рукописи, с которой недавно познакомился.

Однажды по своему обыкновению наши любовники беседовали, и юная супруга, все время думавшая, как бы ей ухитриться увидеть собственного мужа, не упустила случая завести с ним об этом речь. Разговаривая о том, о сем, она, наконец, навела речь на диковины их дворца. После того как красавица закончила перечисление того, что ей здесь особенно понравилось, оказалось, что, по ее мнению, главного-то и недостает. Мужу было вполне ясно, на что она намекает, но так как споры между любящими нередко приводят к благим результатам, он попросил ее выразиться яснее и растолковать ему, чего же это столь важного здесь не хватает. Ведь он приказал феям, чтобы ни в чем не было недостатка.

— Причем здесь феи? — воскликнула красавица. — Хочешь ли ты, чтобы я была вполне счастлива? Я могу указать тебе совсем простой способ, как этого достигнуть. Надо только… Но я уже столько раз тебе это говорила, хоть и без всякой пользы… Стоит ли еще раз повторять то же самое?

— Нет, нет, не бойся наскучить мне, — подхватил муж. — Я хочу, чтобы ты поступила со мной, как поступают с богами: им приятно, чтобы их сто раз просили об одном и том же. А кто тебе сказал, что я не той же породы, что они?

Наша героиня, расхрабрившись после этих слов, ответила ему:

— Раз уж ты разрешаешь мне это, я скажу, что весь твой дворец, все его убранство, все твои сады не возместят мне ни одной минуты твоего отсутствия, а ты хочешь сделать его вечным, ибо я не могу считать, что ты со мной, если я тебя не вижу. Я прикасаюсь к тебе, — продолжала она, — и чувствую, что у тебя есть рот, нос, глаза, лицо — все на своем месте, и, как мне представляется, все это прилажено так, что лучше и не бывает; но я не могу быть в этом уверенной, пока телесное присутствие, о котором ты говоришь, остается для меня только духовным.

— Духовным? — воскликнул супруг.

— Объясни мне хотя бы причины твоего упорства, — перебила его Психея.

— Я не могу перечислить тебе все причины, — продолжал супруг, — но чтобы хоть отчасти удовлетворить тебя, скажу: оцени сама наше положение, и ты должна будешь признать, что для нас обоих лучше, чтобы все осталось как есть. Прежде всего, уверена ли ты, что как только все твои желания будут удовлетворены, ты не почувствуешь скуку? Сами боги частенько скучают и вынуждены от времени до времени придумывать себе желания и тревоги. Как видишь, от полного удовлетворения желаний до лютой тоски — один шаг! Что касается меня, то видеть, как ты терзаешься любопытством, доставляет мне огромное удовольствие, особенно потому, что твое воображение не рисует себе какого-нибудь «чудовища», я хочу сказать, потому что ты не представляешь себе меня в каком-либо не особенно приятном образе. И чтобы указать тебе более непосредственную причину, скажу: ты не можешь не ощущать во мне чего-то сверхъестественного. А это значит, что я либо бог, либо демон, либо, наконец, волшебник. Если ты считаешь, что я демон, ты должна находить меня отвратительным, если я бог, ты должна перестать любить меня или по крайней мере перестать любить с прежним пылом, ибо редко бывает, что богов любят так же страстно, как людей. Что касается третьей возможности, то бывают приятные волшебники, и я могу оказаться одним из таких; впрочем, может быть, что я демон, бог и волшебник в одном лице. Поэтому самое лучшее для тебя пребывать в неуверенности, чтобы у тебя всегда было чего желать. До этого секрета еще никто не додумался. Поверь мне, и пусть меж нами все остается, как было: я знаю, я ведь должен знать, что такое любовь.

Психея удовлетворилась этими рассуждениями или сделала вид, что удовлетворилась.

Тем временем она придумывала тысячи забав и развлечений. Цветники были опустошены, лужайки вытоптаны: все это сделали нимфы, которые нередко затевали танцы или потешные бои, разделясь на два лагеря, различавшиеся между собой, подобно рыцарским орденам, цветочными бантами. Враждующие стороны набрасывались на все, что Флора предоставляла в их распоряжение, после чего победительницы сооружали трофей и плясали вокруг него, увенчанные гвоздикой и розами.

Иной раз Психея развлекалась перекличкою соловьев или наблюдала с берега поединки лебедей, турниры и состязания рыб. Самое большое удовольствие доставляло ей ловить этих животных на приманку, а затем снова отпускать их в воду. Нимфы следовали ее примеру. Каждый вечер они заключали между собой пари, кто больше поймает рыб. Самая удачливая рыбачка получала от нашей героини (какой-нибудь фант, самая неловкая присуждалась к штрафу: например, составить букет или гирлянду из цветов для каждой из своих подруг. Эти зрелища завершались закатом солнца.

Оно за играми следило, Но, пряча днем горящий лик, Его являло им в тот миг, Когда под вечер заходило.

Но каким являл себя царственный владыка Феб! Увенчанный золотисто-пурпурной диадемой, он представал во всей пышности и великолепии, на какие способен повелитель небесных светил.

Дворец также был местом развлечений, порою сводившихся к простым играм, но нередко превращавшихся и в более затейливые забавы. Психея была теперь уже не девочка. Ей рассказывали о любовных похождениях богов и о том, какие облики принимали они, побуждаемые этой — и благотворной и роковой — страстью. Всеведение фей позволило им выполнить на гобеленах даже гибель Трои, хотя последняя в то время еще не пала. Психея заставила их объяснить ей смысл вышивок. Таковы чудеса, творимые волшебством.

Людям тех времен еще не было известно отменное искусство, именуемое комедией: оно тогда не переживало еще даже своего младенчества. Тем не менее красавице были показаны наиболее совершенные его образцы, как например творения Менандра[30] и Софокла. Судите сами, обошлось ли при этом дело без машин, музыки, прекрасных одеяний, балетов древних и новых авторов.

Психея не довольствовалась вымыслом: к нему пришлось добавить историю, показав ей, как принято любить у различных народов, как выглядят красавицы у скифов и у индусов. Ее познакомили с тем, что гласят на сей счет архивы всего мира по части как прошлого, так и будущего. Нимфы утаили от Психеи лишь ее собственную историю, хотя она настойчиво упрашивала их рассказать ей о ее приключениях. Словом, хотя Психея ни на час не покидала дворца, перед ее глазами прошли любовные похождения всех четырех стран света.

Что еще к этому добавить? Ее посвятили во все тайны поэзии. Эта совратительница сердец пленила сердце нашей героини, заразив его болезнью, которую врачи зовут глюкоморией. Этот недуг извратил все ее чувства, и она перестала быть самой собой. Она разговаривала, оставшись одна,

Как делать все, кто влюблены, В романах и стихах должны.

Она мечтала, сидя у источников, жаловалась скалам, просила совета у диких пещер, которые муж приглашал ее посетить. В природе не было ни одного предмета, которому она не поведала бы о своей любви. «Увы! — говорила она деревьям. — Я могу начертать на вашей коре только свое имя, ибо я не знаю имени того, кого люблю». После деревьев она обращалась к ручейкам, ставшим главными поверенными ее чувств благодаря приключению, которое я вам рассказал. Решив, что встреча с ними принесла ей счастье, она не упускала случая остановиться у каждого из них в надежде застать на его берегах своего спящего мужа, после чего «чудовищу» не было бы уже нужды от нее таиться.

Увлекаемая подобной мыслью, она держала к ручейкам примерно такие речи, причем в стихах, как это делаю и я:

Скажите мне, ручьи, где он, любимый мой. Наметьте верный путь своей струею ясной. Быть может, даже здесь он дремлет под скалой, Вкушая сладкий сон под ропот сладкогласный. Но тщетно хочет вам рассказ поведать свой Психея бедная, ее мольбы напрасны. Ведь он, кому — увы! — противен луч дневной, Ответить вам не даст на голос мой несчастный. Он улетает прочь, пока не брезжит свет. Но разве знаю я, крылат он или нет? А слово «улететь», быть может, и не верно. Мне ничего о нем не прожурчит ручей. Мы, если встретимся, то лишь во тьме пещерной. И то, что я люблю, — не для моих очей.

Можете не сомневаться, что душевные страдания, о которых говорила Психея, доставляли ей известное удовольствие, и вот тому доказательство: забыв о времени, она предавалась им немало — не будем говорить «часов», а скажем «солнц». Словом, то, чего ей недоставало, лишь умножало радости, которые ей доставляла любовь, и она была бы в тысячу раз счастливее, если бы, вняв советам своего супруга, признала, что благо заключается в том, чтобы не достигать вершины счастья, ибо, достигнув ее, поневоле приходится затем — спускаться, поскольку у Фортуны нет обычая останавливать свое колесо. Она женщина, как и Психея, то есть существо, неспособное долго оставаться в одном и том же положении, что и докажет ниже наша героиня.

Ее муж, чувствуя приближение роковой минуты, перестал появляться перед ней в состоянии обычной своей веселости. Это внушало юной супруге опасение, не охладел ли он к ней. Чтобы убедиться, как обстоит дело, — нам всегда хочется знать все, в том числе даже самые неприятные вещи, — она спросила супруга:

— Откуда проистекает печаль, которую я с недавних пор ощущаю во всех твоих речах? Ты имеешь все — и все-таки вздыхаешь. Что же ты делал бы на моем месте? Не стал ли бы ты сам себе противен? Право же, я начинаю опасаться — не того, что стала менее красива, а того, что, как ты выражаешься, стала принадлежать тебе еще больше, чем раньше. Возможно ли, чтобы после стольких любовных клятв и стольких нежностей я могла утратить твою любовь? Если меня постигла такая беда, я не хочу больше жить на свете.

Как только она произнесла эти слова, «чудовище» испустило вздох — то ли потому, что оно было тронуто ее словами, то ли потому, что предчувствовало все, что должно было произойти. После этого оно заплакало — и как нежно! — а затем, словно ища утешения, склонилось на грудь своей юной супруги, которая, со своей стороны, желая, чтобы ее слезы смешались со слезами мужа, слегка опустила голову, вследствие чего их уста слились, и, не находя сил оторваться друг от друга, любовники замерли в долгом молчании.

Все эти обстоятельства подробно изложены в рукописи, о которой я упомянул выше. Должен признаться: всякий раз, когда я перечитываю это место, я испытываю волнение.

— И в самом деле! — воскликнул Геласт. — Кто не пожалел бы этих бедняжек? Утратить дар речи! Надо думать, их уста действительно встретились себе на беду! Это впрямь достойно жалости!

— Можете смеяться, сколько хотите, — заметил Полифил, — но мне жаль любовников, к чьим ласкам примешиваются беспокойство и неуверенность. Неужели вы назовете счастливыми двух человек, которые вот так же обнимаются в осажденном городе или на корабле, уносимом бурей?

— Конечно, назову, — возразил Геласт, — ибо во всем том, что вы рассказываете, до опасности еще очень далеко. Но, как видно, вы очень хотите, чтобы эта пара была счастлива, и питаете к ней большую жалость, раз не торопитесь вывести ее из печального положения, в котором оставили: ведь они же умрут, если вы не вернете им дар речи!

— Вернем же им его, — заключил Полифил.

Немного опомнившись, Психея первым делом провела рукою по глазам супруга, чтобы убедиться, действительно ли они влажны: она сомневалась, не притворяется ли он. Найдя, что глаза его в надлежащем состоянии, то есть увлажнены слезами, она раскаялась в своей недоверчивости и стала корить себя за то, что усомнилась в столь правдивом свидетельстве страсти, более доказательном, нежели все словесные уверения, как например клятвы и тому подобное. Это побудило ее искать причину грусти мужа в какой-то причуде характера, в чем-то таком, что не имело к Психее никакого отношения. Что же касается самой нашей красавицы, то после стольких перенесенных ею испытаний, могущество ее прелестей казалось ей таким неколебимым, а «чудовище» так сильно в нее влюбленным, что она могла не опасаться какой-либо перемены в их отношениях.

Муж ее, напротив, предпочел бы, чтобы она все-таки питала кое-какие сомнения, ибо это было единственное средство образумить Психею и обуздать ее любопытство. Частью всерьез, частью в шутку он высказал ей немало соображений по этому поводу, на что Психея отвечала весьма разумно, тем не менее муж продолжал негодовать на слишком любопытных женщин.

— Далось тебе мое любопытство! — воскликнула его супруга. — Что ты находишь плохого в желании видеть тебя, раз ты сам говоришь, что вид твой весьма приятен? Что особенного произойдет, если я попытаюсь удовлетворить свое желание?

— Я принужден буду покинуть тебя, — отвечал муж.

— Я удержу тебя!

— Но я же поклялся Стиксом! — продолжал супруг.

— Кто такой этот Стикс? — настаивала наша героиня. — Хотела бы я знать, могущественнее ли он того, что мы зовем красотой? А если бы даже было так, стерпел ли бы ты, чтобы я скиталась по свету, чтобы Психея жаловалась на мужа, который покинул жену под предлогом чрезмерного ее любопытства и своего нежелания нарушить слово, данное Стиксу? Я не поверю, чтобы ты был так безрассуден! А молва? А позор?

— Видно, мало ты меня знаешь, раз говоришь о молве и позоре: это вещи, которым я не придаю ровно никакого значения. А что касается твоих жалоб, то кто станет их выслушивать? Да и что сможешь ты сказать? Хотел бы я видеть, кто из богов столь неразумен, чтобы решиться взять тебя под свое покровительство! Знай, Психея, я говорю не шутя: я люблю тебя так, как только можно любить; но не рассчитывай больше на мою любовь с той минуты, как ты увидишь меня. Я понимаю, ты говоришь нарочно и без всякого намерения меня огорчить; однако я имею основания думать, что тебя к этому подстрекают. Конечно, я говорю не о нимфах: им не к чему предавать меня и незачем причинять тебе неприятности. Они полубогини, следовательно, им чужда зависть; кроме того, по причинам особого рода, они все находятся от меня в зависимости. Итак, берегись опасности извне. Я уже вижу у подножья этой горы две особы, явившиеся навестить тебя. Мы с тобой превосходно обошлись бы и без такого знака любезности. Они меня раздражают, и я с удовольствием прогнал бы их, если бы Судьба, владычица всего сущего, мне это позволила. Не стану называть тебе этих особ: они и так уже взывают к тебе. Если Судьба донесет до тебя их голос, чему я бессилен воспрепятствовать, не устремляйся навстречу им: пусть себе кричат на здоровье и добираются до тебя, как умеют.

С этими словами он покинул Психею, не пожелав объяснить ей, что это были за люди, хотя красавица клятвенно обещала Купидону не разыскивать их и уж подавно не доверять им.

Как видите, наша Психея оказалась в превеликом затруднении. Два повода к любопытству зараз! Найдется ли женщина, способная устоять против такого соблазна? Что касается гостей, Психея исчерпала все догадки и предположения, какие могли у нее по этому поводу возникнуть. «Это посещение меня удивляет, — говорила она себе, прогуливаясь в отдалении от нимф. — Уж не мои ли это родители? Увы! Мой муж чересчур суров к двум старикам, лишенным радости меня видеть! А ведь если даже эти добрые люди еще живы, они, должно быть, уже не особенно далеки от цели своего земного странствия. Каким утешением было бы для них узнать, в какой роскоши я утопаю! О, если бы, прежде чем сойти в могилу, они могли увидеть хоть частицу тех утешений и отрад, какими я наслаждаюсь, чтобы унести с собой это воспоминание в царство мертвых! Но если это они, то почему же так недоволен мой муж? Они всегда учили меня лишь повиновению. Нет, это не родители мои, а сестры. Но моему мужу их тоже нечего бояться. У этих бедняжек одна забота: как бы угодить своим мужьям. О боги! Как бы я была счастлива провести их по всем уголкам этого чудного дворца и, особенно, — показать им комедию и мой гардероб! У них, наверно, есть дети, если только после моего отъезда смерть не лишила их этих сладостных плодов брака. Как рады были бы они привезти своим деткам какие-нибудь дорогие безделушки, на которые я не обращаю внимания и которыми комнаты у нас так переполнены, что мы прямо топчем их ногами!»

Так рассуждала Психея, которой все никак не удавалось прийти к определенному выводу насчет этих двух посетителей; были даже минуты, когда ей начинало казаться, что это кто-нибудь из ее былых поклонников. Придя к такой мысли, она прибавляла про себя, но еще тише: «Пусть это тебя не тревожит, прелестный супруг мой. Впусти их сюда. Будь они хоть царскими сыновьями, а пожертвую ими ради тебя без малейшего сожаления и со всей жестокостью, на какую только способна женщина, а тебе будет радостно это видеть».

Эти размышления были прерваны появлением Зефира, примчавшегося во весь опор и сильно взволнованного. Он приблизился к Психее с обычной своей почтительностью и доложил, что сестры ее находятся у подножья горы, что они несколько раз прошли через рощицу, но не могли двинуться дальше, так как драконы привели их в великий ужас. У каждого, кто слышал, как они звали на помощь, сердце рвалось от жалости: они кричали так, что совсем охрипли, а Эхо было занято лишь повторением имени Психеи. Бедный Зефир воображал, что, докладывая об этом, он делает доброе дело. Его повелитель, запретивший нимфам передавать зловещую новость, позабыл предупредить его об этом.

Психея любезно поблагодарила Зефира и добавила, что его услуги, быть может, скоро еще пригодятся. Не успел Зефир удалиться, как Психея, махнув рукой на угрозы своего супруга, принялась думать лишь об одном: как бы добиться от мужа, чтобы ее сестры, подобно ей, были перенесены на вершину утеса. Она приготовила целую речь по этому поводу и произнесла ее неторопливо, чередуя с ласками, и — можете не сомневаться — не упустила ничего, что могло ускорить ее гибель. Я очень сожалею о том, что не в силах точно припомнить эту речь: вы обнаружили бы в ней красноречие, не ораторское, конечно, но и не такое, какое свойственно человеку, привыкшему всю жизнь только слушать других.

Прежде всего, наша красавица была убеждена, что человек не может быть вполне счастлив, если его счастье неизвестно другим. К чему ей столько роскошных одеяний? Ее муж отлично знает, как легко ей обойтись без них. Если он все-таки счел уместным их ей подарить, то скорее для показа, чем для действительной надобности. К чему все диковины этого дворца, если ими нельзя похвастаться? Ведь для нее самой это уже больше не диковины — красочные цветники, лужайки, самоцветные камни начали ей приедаться, и прелесть их была заметна только для свежего глаза. Не следует осуждать Психею за такое тщеславие, пример которого подавало ей все самое великое, что есть в мире. Цари часто любят выставлять напоказ свои богатства и представать людям во всем своем блеске и славе. Сам Юпитер так делает. А ей, Психее, этого не позволяют, хотя она больше всех в этом нуждается: после слов оракула люди наверняка составили самое превратное мнение о степени ее благополучия. Они, несомненно, полагают, что она живет в какой-то берлоге вместе с медведицами, питаясь добычей, которую приносит ей муж, если, конечно, он ее еще не — сожрал! Не в интересах ли его собственной чести постараться опровергнуть эти выдумки? Пусть он поймет, что она беспокоится обо всем этом скорее ради него, чем ради себя, хотя и то сказать, не обидно ли ей сейчас вызывать к себе сострадание, ей, кто когда-то был предметом зависти? К тому же ей ничего не известно о родителях. Уж не умерли ли они с горя по ней? А может быть, уже умерли? Если сестры любят ее, зачем их огорчать? А если они питают к ней иные чувства, то нет лучше способа наказать их, чем сделать их свидетельницами ее славы. Таков был смысл речи Психеи.

Ее муж возразил ей:

— Я никогда не слышал более мудрых рассуждений, но все же хочу с тобой поспорить. Ты впадаешь в три ошибки, которые свойственны прекрасному полу: любопытство, суетность и умничанье. Не стану возражать на твои доводы — они слишком тонки. Но раз ты стремишься к своей гибели и Судьба тоже этого хочет, я сейчас распоряжусь и велю Зефиру перенести к тебе твоих сестер. Ах, если бы Судьба пожелала, чтобы они свалились по дороге!

— Нет, нет! — воскликнула Психея, немного уязвленная. — Если тебе так уж неприятен их приход, пожалуйста, не утруждай себя: я слишком тебя люблю, чтобы принуждать к такой учтивости.

— Ты слишком меня любишь? — вскричал супруг. — Но как ты хочешь, чтобы я этому поверил? Знай, истинно любящие заботятся только о своей любви. Пусть свет думает, предполагает, воображает все, что ему угодно; жалеют ли их, завидуют ли им — для любящих это не имеет никакого значения.

Психея принялась уверять мужа, что она смотрит на вещи совершенно так же, как он; однако ее настойчивость можно извинить ее молодостью, а также тем, что она всегда любила своих сестер. Она, конечно, не будет больше просить позволения встретиться с ними. Психея говорила, что не домогается такой встречи, но требовала ее своими ласками и, наконец, добилась. Супруг предоставил ей право наслаждаться обществом столь нежно любимых сестер и, чтобы ей было удобнее встречаться с ними, выговорил для себя несколько дней, когда он не будет посещать ее. Когда же Психея спросила мужа, не разрешит ли он ей иногда делать им подарки, он ответил:

— Делай их не только сестрам, но и всем своим родичам. Развлекай их, как хочешь; дари им жемчуга и брильянты; дари все, что пожелаешь: здесь все принадлежит тебе.

С этими словами «чудовище» удалилось, покинув свою жену в более ранний час, чем обычно. Довольно далекий путь, какой ей предстояло проделать до прихода Авроры, наша героиня провела отчасти в грезах о предстоящем свидании с сестрами, отчасти в мирном сне. Когда же она пробудилась, она была немало изумлена, ибо нимфы ввели к ней сестер.

Радость Психеи была не менее сильной, чем ее удивление. Ее восторг проявился в бесчисленных поцелуях и прочих нежностях, принятых сестрами как можно менее злобно, то есть со всем притворством, на какое они были способны. Зависть уже закралась в сердца этих лицемерок. Как! Их заставили дожидаться, пока сестра проснется! Или она другой породы, чем они? Может быть, она обладает какими-то особыми достоинствами? Их младшая сестра богиня, тогда как они всего лишь захудалые царицы. Последняя комнатушка ее дворца стоила десяти царств вроде тех, какими правят их мужья. Что касается богатства — еще куда ни шло, но сделаться богиней — это уж слишком! Выходит, смертные женщины недостойны даже ей служить! Мы видели десяток нимф, прислуживающих ей за туалетом, шнуровавших ей башмачки — и какие башмачки! Они одни стоят столько же, сколько стоили все наши наряды с тех пор, как мы живем на свете! Вот что было на уме у этих женщин, лучше сказать — фурий. Отныне я не буду называть их иначе.

Эта первая встреча прошла тем не менее вполне пристойно благодаря прямоте Психеи и двуличию ее сестер. Наша красавица оделась лишь наполовину, до того ей не терпелось показать свою счастливую жизнь. Она начала с очень важной подробности — со своих одеяний и всяких приспособлений, без которых прекрасному полу так трудно обойтись. Эти приспособления хранились в кладовых, которым не видать было конца: вы ведь знаете, что женские хитрости неисчислимы. Здесь в изобилии имелось все то, что не только служит целям опрятности, но и удовлетворяет требованиям утонченности: средства передвижения в дневное и ночное время, вазы и тазики чеканного золота, всевозможные дорогие инструменты и приборы, кроме тех, что служат для изготовления притираний. На что эти последние могли бы понадобиться Психее в те времена, когда их употребление было еще неизвестно? Ухищрения и ложь еще не царили тогда так, как царят в наш век. Тогда еще не было женщин, владеющих секретом, как становиться старухами в двадцать лет и казаться молодыми в шестьдесят, — женщин, которые с помощью трех-четырех ящичков, одного — делающего пухленькой, другого — свеженькой, а третьего — румяной, изо всех сил поддерживают свои прелести. Безусловно, Амур в долгу у них за все их старания. Приборы, о которых мы упомянули, служили только для изготовления самых разных духов: духов на воде, на эссенциях, в виде порошков, таблеток и еще сотен других сортов, названий которых я не знаю и которые, возможно, вообще не имели названий. Даже если бы все царство Флоры, включая обе Аравии[31] и родину бальзама, было выжато, чтобы составить единое благоухание, все равно не получилось бы аромата, подобного добываемому здесь. В другой комнате лежали груды драгоценностей, украшений и цепочек из самоцветных камней, браслетов, ожерелий и иных предметов, изготовляемых на Кифере. Там висели жемчужные нити и одежды, усыпанные брильянтами; там было чем украсить миллион красавиц. Конечно, Психея, как я уже сказал, легко могла обойтись без всего этого: она была не из тех покорительниц наших сердец, которые нуждаются в помощи, но так хотел муж ради ее величия и блеска.

Сестры, глядя на все это, вздыхали: тысячи змей грызли им сердца. По выходе из этого арсенала их проводили в другие комнаты, затем в сады, и всюду их ждала новая отрава. Больнее всего их уязвило то, что наша героиня в их присутствии приказала Зефиру сделать так, чтобы во дворце стало прохладнее, чем обычно, а затем углубиться в лес и распорядиться, чтобы соловьи были наготове: ее сестрам под вечер будет угодно прогуляться в этих местах. «Ей остается только, — шепнули сестры друг другу на ухо, — приказывать временам года и повелевать стихиями».

Нимфы тем временем тоже не сидели без дела; они занялись другими развлечениями, каждая в своей области: та — по части ужина, эта — подготовкой концерта, а иные — устройством театральных зрелищ. Психее захотелось, чтобы эти последние сыграли комедию, посвященную ее приключениям. В пьесе были выведены наиболее примечательные поклонники Психеи, исключая мужа, который не появился на сцене: нимфы очень хорошо знали, что знакомить с ним зрителей нельзя. Но так как пьеса требовала какой-то развязки, и этой развязкой мог быть лишь брак, красавицу обвенчали не с супругом, а с его послами. Послами этими были Игры и Шутки, но муж не был назван по имени.

Таков был первый повод, заставивший сестер усомниться в приятности подобного супруга. Они коварно осведомились о его достоинствах, предполагая, что это, наверно, какой-нибудь старый царь, который, не в силах будучи представить лучшие доказательства своей любви, ублажает жену драгоценностями. Но Психея рассказала про него удивительные вещи: что он не старше самой юной из них двух, что он выглядит настоящим Марсом и вместе с тем отличается весьма тонкими манерами, чрезвычайно приятен лицом, а главное — галантен. Они убедятся в этом сами, но только не сейчас: он в отъезде, так как государственные дела вынудили его отбыть в одну провинцию, имя которой она забыла. Психея прибавила, что слова оракула не следует толковать буквально: муж ее назван «поджигателем» и «отравителем» лишь иносказательно. Она все объяснит им попозже, когда обстоятельства позволят ей это сделать.

Обе сестры слушали все это с величайшей досадой, доходившей до отчаяния. Им все же пришлось сдержаться ради приличия, а также для того, чтобы младшая сестра не утратила к ним доверия: им это было необходимо для дальнейших планов. Проклятые бабы решили испробовать все средства, чтобы погубить сестру, либо внушив ей ложное представление о муже, либо оживив в ее душе воспоминание об одном из бывших ее поклонников.

Неделя прошла в непрерывных и все время новых развлечениях. Наши завистницы тщательно остерегались попросить повторить одну и ту же забаву: ведь это значило бы сделать приятное Психее, которая все время осыпала их ласками. Чем меньше у них было поводов для скуки, тем больше они скучали. Они ушли бы восвояси уже на второй день, если бы их не разбирала охота увидеть этого мужа, которого они представляли себе совсем не таким прекрасным и любезным, каким его рисовала Психея. Много причин заставляло их быть о нем другого мнения: прежде всего, слова оракула; затем вымышленный отъезд его, совпавший с их посещением; провинция, название которой Психея забыла; явное затруднение, которое она испытывала, говоря о муже, — она говорила о нем как-то неуверенно, будучи слишком высокого происхождения и слишком юной, чтобы смело лгать. Ее сестры сделали из всего этого свои выводы. Зависть открыла им глаза: это демон, который, подобно ревности, ничего не упускает из виду и извлекает пользу из каждой мелочи.

Через неделю Психея распрощалась с сестрами, осыпав их подарками и настоятельными просьбами повторить свой визит: теперь уж их не — заставят, как в первый раз, дожидаться, когда она встанет; теперь уж она добьется от мужа, чтобы драконов посадили на цепь; теперь уж, как только они прибудут к подножию скалы, их доставит на вершину ее либо самолично Зефир, либо его дыхание, и им надо будет лишь плавно перенестись по воздуху. В подарок от Психеи сестры получили эссенции и драгоценные камни, всякие редкости для их мужей и игрушки для детей; что же касается их родителей, то для них предназначались две склянки эликсира, способные омолодить самое старость.

Когда сестры ушли и вернулся муж, Психея рассказала ему все, что у нее было с сестрами, и осыпала его ласками, естественными у молодоженов после разлуки; ввиду этого «чудовище» подумало, что раз любовь его жены к нему не ослабела, а любопытство ее не возросло, он, пожалуй, напрасно так опасался посещения сестер. Словом, он дал согласие на все, чего хотела жена.

Сестры не сочли нужным рассказывать о виденных ими во дворце диковинах: ведь это значило бы умножать славу их меньшей сестры. Они заявили только, что путешествие было не бесполезно, что Психеи, правда, они не видели, но рассчитывают ее увидеть в другой раз при помощи молодого человека по имени Зефир, который вертится все время около скалы, и что они непременно добьются своего, если только постараются.

Однако, оставаясь одни, когда их никто не слышал, они без устали жаловались друг другу на блаженную жизнь своей сестры.

— Если ее муж, — говорила одна, — так же хорош собой, как богат, наша меньшая может похвалиться, что она счастливее даже супруги Юпитера. Зачем судьба дала ей такие преимущества перед нами? Неужели мы заслуживаем меньшего, чем эта взбалмошная девчонка? Разве мы не красивей и умней ее?

— Тебе следует знать, — подхватывала вторая, — за какого человека я вышла замуж. Ты всегда найдешь около него десяток врачей. Удивляюсь, как это он еще не укладывает их спать в свою постель; мне-то он не часто оказывает такую честь и лишь по соображениям государственной пользы; да и то каждый раз нужно, чтобы это разрешил ему эскулап.

— А мое положение еще хуже, ибо муж не только лишает меня нежностей, положенных мне по закону, но и расточает их другим особам. Если около твоего мужа всегда найдешь десяток врачей, то подле моего вертится два десятка любовниц, из которых каждая, по милости Люцины[32], отличается плодовитостью. Царская семья стала у нас так обширна, что могла бы населить крупную колонию.

Вот так наши завистницы изливали друг другу свои скрытые обиды и помыслы.

Не прошло и месяца, как они предприняли второе путешествие. Родители весьма его одобрили, а мужья не выразили неудовольствия: это сулило им свободу от жен еще на несколько дней. Итак, жены трогаются в путь, оставляют свою свиту у входа в лес и добираются до подножия; скалы без всяких препятствий и без драконов. Зефир не предстает их глазам, но тем не менее незамедлительно берет их на свои крылья, хотя они

Бесовку-зависть привели с собой. У них недаром дружба с этой злыдней: Чем больше кто-то награжден судьбой, Тем зависти и горше и обидней.

От этого они стали не тяжелее, а, напротив, легче: худоба неразлучна с завистью, и через несколько часов они оказались во дворце своей сестры, где были приняты так хорошо, что их раздражение возросло вдвое.

Психея, разговаривая с ними, забыла, в каких красках изобразила она прошлый раз своего мужа, — такая слабость памяти нередка у людей, говорящих неправду, — и обрисовала его вдвое более молодым, чем он был на самом деле, наделенным нежной красотой и до такой степени похожим не на Марса, а на Адониса[33], словно он сошел с картинки.

Удивленные такими противоречиями, сестры не знали сначала, что и подумать. То им казалось, что сестра смеется над-ними, то они подозревали, что она старается скрыть от них недостатки мужа. Они до того приставали к ней, что бедняжка, наконец, сказала всю правду. Железы с ядом у обеих сестер тотчас же пришли в действие, но завистницы постарались, чтобы Психея не сразу это заметила.

— Всякая порядочная женщина, — заявили они ей, — должна довольствоваться мужем, которого боги ей дали, каким бы он ни оказался, и не должна стараться узнать о нем больше, чем ему угодно. Если бы, однако, твоим мужем оказалось чудовище, мы бы тебя пожалели, особенно потому, что ты можешь от него забеременеть, а рожать на свет детей, на которых все взирают с ужасом и которые заставляют мать и самое природу краснеть за них, есть величайшее несчастье!

— Увы! — воскликнула красавица с глубоким вздохом. Об этом я и не подумала.

Сестры, горько упрекнув ее за такую беззаботность, оставили ее наедине со своими мыслями, чтобы яд подействовал сильнее.

Едва Психея осталась одна, как ожили все ее страхи и сомнения. «Ах, сестры! — воскликнула она. — В какое замешательство вы меня привели! Богачи молят богов послать им детей, я же, купаясь в драгоценных камнях, жажду оставаться бездетной. Как несчастна должна быть женщина, обладающая такими богатствами и вынужденная трепетать материнства!» Она помолчала, поглощенная этой мыслью, затем продолжала с еще большей страстностью. «Как! Психея, которой столько раз говорили, что она населит вселенную Амурами и Грациями, наводнит мир чудовищами! Нет, нет, я лучше умру, чем соглашусь подвергнуть себя такой опасности! Будь что будет, но я должна все выяснить. И если мне покажется, что мой муж таков, как я опасаюсь, — пусть ищет жену, где угодно: я не хочу ни минуты оставаться женою самого богатого чудовища на свете!»

Наши две фурии, которые удалились лишь на такое расстояние, которое позволяло наблюдать за действием яда и расслышать по меньшей мере половину этих слов, подошли поближе, и наивная Психея открыла им принятое ею решение. Чтобы укрепить ее в нем, сестры стали возражать. Не довольствуясь этим, они пустили в ход множество средств, способных разжечь любопытство и душевную тревогу: они о чем-то перешептывались, пожимали плечами и поглядывали на Психею с состраданием.

Бедняжка не в силах была выдержать все это. Она принялась так настойчиво их расспрашивать, что после долгих отнекиваний и отговорок они тихо сказали ей:

— Мы должны уведомить тебя, что сегодня на рассвете мы видели дракона, летевшего по воздуху. Он летел с большим усилием, опираясь на Зефира, который несся с ним рядом. Зефир поддерживал его до входа в какую-то ужасную пещеру, где дракон отпустил его, а сам растянулся на песке. Находясь поблизости, мы видели, как он насыщался всевозможными насекомыми: как ты знаешь, аллеи этого дворца кишат ими. После этого завтрака он со свистом уполз на брюхе в пещеру. Крайне удивленные и напуганные всем виденным, мы удалились, стараясь делать как можно меньше шума, и обогнули скалу из страха, как бы дракон не услышал, когда мы станем тебя звать. По этой же причине мы и звали тебя менее громко, чем прошлый раз. При первых звуках наших голосов нас подхватило нежное дуновение, хотя сам Зефир и не появился.

Все это была ложь, однако Психея ей поверила: страдая, люди легко верят тому, что их страшит. Начиная с этой минуты, блаженство нашей героини было омрачено, и ее воображением целиком завладел мнимый дракон, мысль о котором больше не покидала ее. Это, очевидно, и был тот достойный супруг, которого ей предназначили боги и с которым ей суждено вести столь волнующие беседы, проводить столь отрадные часы, вкушать столь нежные наслаждения. Она более уже не находила странной его боязнь быть ею увиденным; что ж, это было с его стороны только разумно.

Были, однако, минуты, когда наша героиня начинала сомневаться. Ей казалось, что выражения оракула совершенно не вяжутся с образом этого дракона, но она пыталась примирить противоположности следующим образом: «Мой муж — это демон или волшебник, который принимает вид то дракона, то волка, то отравителя, то поджигателя, но в любом случае чудовища. Он чарует мои взоры, внушая мне, что я нахожусь в его дворце, где мне прислуживают нимфы, где меня окружает великолепие, где играет музыка и показывают комедии; но это лишь призраки, а наяву бесспорно только то, что я провожу ночи с чудовищем или с волшебником; но, право же, одно стоит другого».

Отчаяние Психеи дошло до того, что у ее сестер были все основания чувствовать себя довольными, но такие негодяйки, как они, остерегаются это показывать. Напротив, они сделали вид, что глубоко опечалены и стараются утешить младшую сестру, показывая ей этим, что она действительно несчастна, раз нуждается в утешении.

Наша героиня, мастерица придумывать мучения для себя, сделала все возможное, чтобы удовлетворить сестер. Ей на ум приходили тысячи мыслей, а вместе с ними и всяких решений, из которых наименее гибельным было влачить свои дни, не пытаясь увидеть мужа. «Я уйду, — говорила она себе, — в царство мертвых, удовлетворенная сознанием, что отреклась от своей воли, лишь бы угодить супругу». Любопытство, однако, оказалось сильнее, тем более что оно подкреплялось нежеланием служить чудовищу орудием наслаждений. Как может она показаться людям? Нет, нет, надо уйти из жизни, но уйти достойным путем: сперва убить того, кто воспользовался ее красотой, потом себя.

На этом решении Психея и остановилась, не найдя ничего более подходящего и разумного. Оставалось только придумать способ, как осуществить это решение. Но тут-то и начинались трудности. Прежде всего, как увидеть мужа? Едва она ложилась в постель, слуги уносили факелы. Убить его было еще труднее: в этой блаженной обители не было ни яда, ни кинжала, ни какого-либо другого орудия отчаянья и мести. Наши завистницы и здесь пришли на помощь несчастной супруге, обещав как можно скорее раздобыть ей светильник и кинжал. Пусть она хранит то и другое в надежном месте, до часа, когда сон охватит дворец, усыпив чудовище и нимф: крепкий сон был одним из лучших украшений этого прекрасного обиталища. С этим обе сестры удалились.

Во время их отсутствия Психея изо всех сил старалась погрузиться в печаль, но еще больше — утаить свою скорбь. Психея пустила в ход все хитрости, которые применяют женщины, стремясь обмануть мужей. Нежные объятия и ласки, уступчивость во всем, уверения и клятвы ни в чем не нарушать волю милого супруга — ничто было не упущено ею в отношении не только мужа, но и нимф, самые недоверчивые из которых и те были обмануты. Однако оставшись одна, Психея снова испытывала сомнения. Порой ей казалось невероятным, чтобы муж, по множеству признаков совсем молодой, хорошо сложенный, обладавший тарной нежной кожей и таким мягким характером, таким приятным голосом и прелестной манерой разговаривать, так любивший свою жену и державший себя с нею как с возлюбленной, пользовавшийся услугами нимф и окруженный всеми мыслимыми удовольствиями, — чтобы такой муж мог быть колдуном или драконом. Могла ли кожа, казавшаяся нашей красавице столь нежной на ощупь и столь достойной ее поцелуев, быть кожей змеи? Могла ли женщина так ошибиться? Порой же ей припоминалась похоронная процессия, заменившая ей свадебное шествие, ужасные обитатели этой скалы и в особенности дракон, которого в полете поддерживал Зефир и видели ее сестры: он не мог быть никем другим, как только мужем Психеи. Эта последняя мысль взяла верх над всеми остальными то ли потому, что так судила Судьба, то ли потому, что эта мысль была худшей из всех, а именно к таким обычно склоняется разум.

Через пять-шесть дней сестры явились снова. Они нырнули в воздух так, как если бы хотели свалиться на землю, но нежный ветерок тотчас же подхватил их и отнес на вершину скалы. Психея сразу спросила их: «А где светильник и кинжал?»

«Вот, — молвили они, — светильник наш не мал. Всё озаряет превосходно. Отточен заново кинжал Закалки самой благородной. Ты так нам дорога, любезная сестра, Тебе мы так хотим добра, Что отравить клинок для верности решили. Вдвойне надежен этот нож, Едва чудовище кольнешь — Оно очутится в могиле». Но зазвенела жалости струна В тот миг в душе красотки нашей. «Спасибо за вниманье ваше», — Сестрицам бросила она.

Эти последние слова Психея произнесла так холодно, что у сестер явилось опасение, уж не переменила ли она свое намерение. Но вскоре они убедились, что решение младшей сестры непоколебимо и что холодность внушена ей непроизвольным чувством жалости, обычно появляющимся у людей, когда они готовятся совершить зло.

Доведя Психею до полной решимости погубить себя, обе фурии покинули ее и постарались не слишком задерживаться в окрестностях горы.

Вечером вернулся муж, погруженный в глубокую печаль, словно его томило предчувствие, что против него что-то замышляется, но ласки жены успокоили его. Он лег и тотчас заснул.

Психея была крайне смущена. Мы ощущаем всю серьезность какого-нибудь шага лишь тогда, когда готовимся его совершить, поэтому задуманный ею поступок представился ей в эту минуту со всеми печальными его последствиями, и в ней вспыхнула борьба между множеством бурных и противоположных чувств. Страх, досада, жалость, гнев, отчаяние, а главным образом любопытство, словом, все, что влечет к преступлению и отвращает от него, овладело сердцем нашей героини и сделало его ареной борьбы множества разных влечений. Каждое чувство влекло его в свою сторону. Однако пора было все же решиться. Красавица отдала предпочтение любопытству и отказалась последовать голосу гнева, призывавшего ее убить мужа; решиться на такую крайность, преодолев угрызения совести и много смущающих обстоятельств, очень нелегко. Как бы злобно ни поглядывали друг на друга супруги, как бы они ни ссорились и не разлучались, ни уверяли, что ненавидят друг друга, между двумя существами, некогда столь тесно между собой связанными, всегда остается воспоминание о былой любви.

Эти трудности на некоторое время задержали бедняжку, но в конце концов она собралась с духом: тихонько встала, взяла кинжал и светильник, тщательно ею припрятанные, и крадучись, стараясь не делать шума, осторожно, словно ступая по остриям брильянтов, направилась к той части ложа, где вытянулось «чудовище». Она так трепетала, что чуть было не попросила свою тень, которая сопровождала ее, не делать шума.

Подходит с трепетом, и вдруг Вся замерла, у ложа стоя: Раскинув руки, спит супруг. Кто с ним сравнится красотою? Ведь это был Амур: он в стыд и зависть мог Вогнать прелестнейший цветок Румянцем розовым, лилейной белизною. Но тут я забежал вперед И должен, соблюдя черед, Сначала описать вам бога, Каким на ложе сна предстал он перед ней: Так, голову склонив к плечу, лежит Морфей Во мгле пещерного чертога. Она увидела изящный, стройный стан. Нет, это не Геракл, не Пан, Не мужественный, хоть и тонкий По-женски облик Амазонки: Венера в двадцать лет могла бы быть такой. Природы легкою рукой Небрежно волосы завиты, В них чары Флорины сокрыты, Их блеск и нежный аромат Психею, кажется, совсем заворожат. В смятеньи ум ее: за всем, что в них таится, Ей новых прелестей многообразье мнится. Как страстно ни хотелось ей Колечек, завитков коснуться поскорей, Она на это не решалась. И все же роскошь золотых кудрей Сияньем лика затмевалась. Как описать его? Нет сил: Ведь сколько б я ни говорил, Старанья были бы напрасны. Я не сказал бы ничего О дивной красоте того, Кто всех красот источник ясный. Как описать черты — они обитель всех Амуров золотых, Желаний и Утех? Найду ли для очей сравненье — Они желания врата, Изображу ли наслажденья Родник — багряные уста?

Психея обомлела, увидя своего супруга. С первого же взгляда она решила, что это Амур, ибо какой иной бог мог быть столь привлекательным? Купидон в это мгновение дал почувствовать нашей героине всю свою красоту, молодость и божественное очарование, делавшие его неотразимым, все, чем существо, созданное для наслаждения, может восхитить взор и ум. Он спал, как спят боги, то есть глубоким сном, небрежно склонясь на подушку, закинув одну руку за голову, а другую свесив с постели, полуприкрытый газовой вуалью, как это делают его мать, иной раз нимфы, а порой и простые пастушки.