Такая работа

…Тамулису открыла дверь женщина в пенсне. Она с мужем только сегодня утром приехала московским из Коктебеля.

Тогда Тамулис пошел в угловой дом.

В доме было много квартир. В них жили и добрые, словоохотливые мамаши, и люди, торопившиеся скорее закрыть двери, и мальчишки, у которых от вопросов Тамулиса загорались глаза. Но никто из них ничего не мог сказать о случае на Смежном.

У парикмахерской Тамулис встретил Гуреева.

— Как? — с надеждой спросил Тамулис.

Гуреев только махнул рукой. Он уже успел побриться и выглядел как всегда аккуратным, подтянутым и решительным.

«Почему я не люблю Гуреева?» — подумал Тамулис.

Уже с первых часов после убийства Мартынова в городской отдел милиции стали звонить люди, желавшие помочь в розыске преступников. Проверкой этих сигналов занималась группа Егорова. Эта группа должна была опросить всех ночных сторожей, проверить сообщения, поступавшие от работников ОРУД — ГАИ других служб. Им помогал Ратанов, в кабинете которого находился штаб раскрытия преступления.

Примерно в одиннадцать часов дня Ратанову позвонил начальник отдела сторожевой охраны и предупредил, что сейчас приедет к нему с очень важным для дела свидетелем. В последующие полчаса, пока он не приехал, никто из находившихся в здании работников розыска не мог спокойно работать. Когда начальник отдела охраны появился с высоким пожилым человеком, не имевшим одной руки, и прошел к Ратанову, то один, то другой работник розыска выходил в коридор или приоткрывал дверь своего кабинета, или делал крюк по коридору, чтобы пройти мимо кабинета Ратанова. Каждую минуту можно было ждать начала активных наступательных действий.

Однорукий оказался инспектором сторожевой охраны. Ночью, объезжая посты на велосипеде, он видел двоих, не спеша, как будто прогуливаясь, направлявшихся в конец проспекта. Сначала он не обратил на них внимания, но, проезжая на велосипеде почти рядом, очень удивился, услышав, что они говорят о замках висевших на какой-то палатке. Инспектор проехал вперед, в первый же переулок, подождал пока они прошли дальше, слез с велосипеда пошел за ними следом. Вскоре они зашли средний подъезд дома № 126 по проспекту, а он поехал домой — он заранее отпросился на эту ночь: жена лежала в больнице, и дети были дома одни.

— Два высоких парня, — присовокупил инспектор, — верзилы.

— Во сколько часов это было? — спросил Альгин.

Все глаза впились в спокойное лицо инспектора.

— Думаю, что был второй час, — помедлив, сказал он.

— Никого вы в это время больше не видели? — Ратанов вытащил пачку сигарет.

Инспектор закурил и несколько минут припоминал.

— По-моему, еще шли люди… Да, еще женщина встретилась. Вернее, она стояла у другого подъезда этого же дома. Молодая, в длинном халате…

Через несколько минут Альгин и Егоров выехали в домоуправление, а Нина Рогова к дому на проспекте.

— Есть там двое таких, — сказала Альгину короткая толстая женщина-управдом, — работают они на фабрике. Чем еще занимаются — не знаю, но по ночам шляются. Это точно! Гавриков из девяносто шестой квартиры и Сергунов. Высокие, выше вас на голову. Оба неженатые.

Альгин позвонил из домоуправления Ратанову.

Гавриков и Сергунов были в цехе. Гавриков слышал, как за полчаса до обеда мастер послал Сергунова проверить клапаны на втором участке, а еще через несколько минут и Гаврикова позвал к себе начальник цеха и отправил с двумя высокими парнями, которых он до этого никогда раньше не видел на фабрике.

Так, почти в одно время они оказались в уголовном розыске.

Егоров и Барков вместе с домоуправом прошли в квартиры, интересуясь результатами прошедшего ремонта квартир, и получили вскоре самую точную информацию о недостатках в работе ремонтно-строительного треста и образе жизни Гаврикова и Сергунова.

Сергунов был на несколько месяцев старше Гаврикова, убегал в шестом классе из дома; родителей его часто вызывали в школу. Гавриков дружил с девушкой из шестого подъезда. Увлекался радиоприемниками. В этом году оба закончили девятый класс в школе рабочей молодежи, каждый день ходили на танцы в парк. Возвращались поздно.

— Чушь какая-то, — сказал Егоров на улице.

Гаврикова допрашивал Карамышев, а Сергунова взял к себе в кабинет Альгин. И сразу же каждый из них сказал, что накануне не видел другого.

Альгин знал эту мальчишескую манеру — не впутывать во всякого рода неприятности своих лучших друзей, чего бы это ни стоило.

Сергунов оказался парнем с фантазией — он рассказал Альгину длинную, довольно правдоподобную историю о том, как накануне вечером в парке он познакомился с девушкой, которую звали Стелла. Они как-то быстро нашли общий язык, и Стелла рассказала ему, что была замужем и у нее есть маленькая дочка. Муж Стеллы бросил ее с ребенком в этом городе, где у нее нет ни родных, ни знакомых. Он, Сергунов, долго гулял со Стеллой по набережной и говорил о том, что не надо отчаиваться, что вокруг много хороших людей и они ей помогут. Потом он проводил ее до Дачного поселка, но она не показала ему свой дом, а только сказала, что в следующую субботу они снова встретятся на набережной. Альгин может увидеть ее, если она придет. Приметы такие: блондинка с голубыми глазами, на левой щеке родинка, губы накрашены….

— Вот и все, — сказал Сергунов удовлетворенно, как человек, выполнивший свой гражданский долг перед органами по охране общественного порядка.

Альгин продолжал молча о чем-то думать, казалось, он уже не слышал окончания этой трогательной истории со Стеллой.

— Ты объясни мне вот что. — Глаза его стали строгими. — Зачем вы подходили к промтоварной палатке на Смежном переулке?

Сергунов покраснел, помялся, попросил закурить.

Как ни устал Альгин, как ни тяжело было у него на сердце, он не мог не улыбнуться, видя, что Сергунов курить не умеет, а просто читал или слыхал, что на допросах перед откровенным рассказом принято курить.

— Рассказывать, собственно, нечего, — сказал Сергунов, глотнув дыму и закашлявшись. Слезы выступили у него на глазах. — Я сказал Гаврикову, — он положил папиросу в пепельницу: ритуал был соблюден в точности, — что такую палатку очень легко поставить на колеса и на ночь увозить на склад. Мы остановились у палатки, смотрим, как установлена… А тут сторож!

На столе Альгина зазвонил один из телефонов.

— Докладывает Рогова. Женщина в халате, стоявшая на крыльце, установлена — Московцева Екатерина Михайловна. Она ждала скорую помощь к своему ребенку. Московцева видела возвращавшихся Сергунова и Гаврикова, когда шла звонить по телефону. В скорой помощи сообщили: вызов от Московцевой поступил в 0.55. Мартынов в это время был еще жив и говорил по телефону с помощником. Номер вызова скорой помощи — сорок седьмой.

Когда Тамулис, усталый, с мокрыми ногами входил в отдел, он чувствовал себя совершенно опустошенным. Даже есть не хотелось. Он пришел последним. Остальные ждали его у Ратанова. Тамулиса молча пропустили на диван. Он тяжело сел и с радостью вытянул ноги.

Подведение итогов дня много времени не заняло.

— Прошло девятнадцать часов с момента убийства, — сказал Ратанов. — Пока мы ничем особенным не располагаем. Нужно полностью закончить «подчистку» участка, чтобы потом не думать, что мы упустили время, когда могли установить свидетелей.

Все промолчали.

— Через три дня похороны, и если к этому дню мы не найдем убийцу или убийц, будет очень стыдно. Особенно в день похорон. Этот вопрос будет интересовать весь город. — В наступившей тишине было слышно, как он тихо постучал карандашом. — А сейчас все свободны, кроме тех, кому я давал днем трехчасовой перерыв. Сбор завтра в семь.

В эту ночь он ушел поздно. Он шел по тихим, безлюдным улицам. Ночное небо, не обожженное по краям огнями окон, казалось от этого ниже и спокойнее. Оно вставало из дремучих лесов и болот, окружавших город, и таило в себе ароматы лесных просек и прелых листьев.

Начальником отделения уголовного розыска Ратанов стал рано, на третий год работы в милиции. Моложе его в отделении были только Барков и Тамулис. Остальные были старше по возрасту, а некоторые старшие уполномоченные и по званию.

Был еще в отделении и ровесник, и друг — Андрей. Андрей Мартынов, без которого Ратанов, возможно, остался бы навсегда анемичным юношей из дома на Гранатном переулке. Юношей из большого шестиэтажного дома темноватого гранита, белевшего мемориальными досками. Доски были большие и поменьше, с барельефами и просто с золотом лаконичных торжественных строк.

Мальчики из этого дома испокон веков ходили в беретах, а девочки — в капорах, как на иллюстрациях к книгам Диккенса. Они всегда спешили: в музыкальные школы, на уроки английского языка, рисования, художественной гимнастики.

И прохожие, с уважением читая надписи на мемориальных досках, видя аккуратных, чистеньких детей с нотными папками в руках, решали, что большинство или даже все жители этого дома приобрели или приобретут право на доски с желтыми буквами. Другие же говорили, что из всех девочек в капорах вырастут «стиляжки», а из мальчиков в беретах — тунеядцы.

Игорь Ратанов тоже отходил свое с нотной папкой и взялся за этюдник, когда в их класс перевели и посадили с ним за одну парту вихрастого сероглазого крепыша, первого силача и футболиста — Андрюшу Мартынова.

Этюдник был заброшен вместе с нотной папкой. Друзья увлекались футболом и боксом. Родители Ратанова ходили в школу, звонили директору — ничего не помогало. Игорь Ратанов являлся домой в синяках и ссадинах. Однажды отец Мартынова, работавший тогда в Прокуратуре Союза, провел их в музей криминалистики, на Петровку. Судьба Ратанова решилась. После девятого класса он стал командиром оперативного комсомольского отряда Москворецкого РК ВЛКСМ, а через год оба сдали экзамены на юрфак.

Так в семье профессора-терапевта Владимира Иннокентьевича Ратанова появился оперуполномоченный уголовного розыска, а позднее — начальник отделения розыска Игорь Владимирович Ратанов.

Он никогда не думал, что так сложно быть начальником: люди приносили с собой на работу свои волнения и заботы — о больном сыне, о жилплощади, о дровах. Некоторым женам не нравился их суровый режим работы. Кто-то кого-то недолюбливал. Кто-то радовался его промахам, как будто у Ратанова было свое, отдельное от общего дело. Нужно было помнить, что при всем хорошем, что есть у каждого, кто-то не в меру вспыльчив, а кто-то обидчив. И нужно было, считаясь и не считаясь со всем этим, быть готовым в любую минуту повести все отделение на дела, не только трудные, но и опасные.

И Ратанов думал, что он не умеет этого и потому старался быть таким, каким ему представлялся идеальный начальник уголовного розыска: бесстрастным, сдержанным и немногословным. Это вредило ему, и Мартынов много раз, оставшись наедине, высмеивал его за это. В отделе кадров долго спорили: удобно ли оставлять Мартынова в подчинении Ратанова? И Андрей первый доказывал: удобно. Самого его на повышение не выдвигали: его веселый, неунывающий характер, увлечение футболом, по мнению некоторых, отдавали мальчишеством и легкомыслием.

Говорили в управлении, что, как все большие друзья, они любили одну девушку, которая предпочла Мартынова. Было это верно или нет, никто не знал, но Ратанов был неженат, и никто не помнил, чтобы Ратанов кем-нибудь увлекся. А такое в небольших городах, как известно, не остается незамеченным.

…Кроме Ратанова, к Ольге в этот день никто из товарищей Андрея не приходил. Тамулис с Барковым после совещания подошли к дому, постояли у подъезда и не зашли. Они знали, что Ольга не спит. Они знали, что она ни в чем их не упрекнет, а самим им нечего пока ей сказать. И еще: от шума мог проснуться маленький Игорешка и со сна крикнуть: «Папа!»

8

В дежурке Ратанову сказали, что его давно уже ждет Шальнов. Заместитель Альгина майор Шальнов до отпуска приходил на работу раньше всех: он рано ложился спать и уже часов с пяти утра ворочался, пил воду и больше не мог заснуть. Тогда он не спеша одевался и пешком шел в отдел. Он здоровался с дежурным и поднимался к себе в кабинет. Там Шальнов перекладывал из сейфа на стол кипы бумаг, папок, каких-то тетрадей с цифрами, садился на стул и сидел. Беспокоили его мало: от рядовых сотрудников он был прочно отгорожен начальниками отделений, а от областного управления, находившегося в двух кварталах, начальником горотдела. Когда Альгин уезжал на сессии исполкома, в горком, на различные совещания и комиссии, Шальнов тоже исчезал из отдела. Говорили, что во время этих отлучек он пропускает по маленькой в буфете гарнизонного Дома офицеров.

За все это Шальнову объявляли замечания и выговоры в приказах и делали последние предупреждения. И тогда он брал у Ратанова розыскные дела, долго держал их у себя в сейфе и возвращал обратно с краткими резолюциями: «Пр. ускорить. В. Шальнов» и «Пр. переговорить. В. Шальнов». Однако докладывать ему никто не спешил, потому что Шальнов давно уже занимался исключительно подведением итогов, составлением всякого рода справок, и докладывать дела по нераскрытым преступлениям человеку, оторвавшемуся от повседневной работы оперативников, было неразумной потерей времени: посоветовать что-нибудь толковое он, как правило, не мог.

За последние годы оперативная работа сильно изменилась — навсегда пропали всякие  м е д в е ж а т н и к и,  к л ю к в е н н и к и,  г о л у б я т н и к и,  г о р о д у ш н и к и. Исчезли многочисленные известные ему, как свои пять пальцев, грабительские группы разных жиганов, амплеев, огурцов. Не стало  б л а т х а т, где они ловили преступников  п а ч к а м и  и  п а ч к а м и  отправляли в тюрьму. Преступлений стало совсем мало, а раскрывать их стало труднее. Раньше раскрываемость преступлений на 65—70 % считалась уже приличной, а теперь имелись целые города и области, которые раскрывали все совершенные преступления.

И такая новая работа уже не нравилась Шальнову, и ему хотелось со временем перейти на какое-нибудь спокойное место в аппарате управления. Для этого нужно было лишь продержаться еще несколько лет на должности зама, учиться в Высшей школе милиции, не лезть на рожон, не выскакивать с инициативой, беречь себя и не делать никаких глупостей.

Об этом он не раз уже думал, приходя на работу в семь часов утра и сидя за столом, заваленным бумагами.

Таким образом, работать с Шальновым, догадываясь обо всем этом, было просто, если бы не обострившееся у него в последние годы сознание опасности, что Ратанов или другой начальник отделения сядет за его стол. Поэтому, бывая в управлении, в прокуратуре, Шальнов не упускал случая рассказать об очередном промахе начальников отделений, пожаловаться на трудности работы с ними. Это осложняло его положение: нужно было, чтобы отделения выглядели перед управлением и прокуратурой как можно лучше, что было бы и его заслугой, а с другой стороны, такое благополучие укрепляло позиции начальников отделений и ускоряло его уход с должности зама.

Решившись наконец поступить на заочное отделение Высшей школы и взяв отпуск на подготовку, Шальнов в первый же день почувствовал себя так, как будто под его ногами вместо привычного твердого основания оказался бегущий по волнам шаткий, непрочный плот.

Весь первый день, перелистывая учебники, которые принесла ему из школы жена, Шальнов еще надеялся, что неожиданно зазвонит телефон, и он снова вернется к своим привычным, не очень сложным, но хлопотливым обязанностям.

Дни шли, а телефон ни разу не звонил. К этому времени Шальнов понял, что может сдать приемные экзамены только случайно, потому что давно уже отвык заставлять себя с трудом познавать новое, потому что многое он успел забыть или не знал раньше.

Так, всей душой жалея Мартынова, которому он всегда симпатизировал, Шальнов с радостью прервал подготовку к экзаменам и приехал в горотдел.

— Нужен развернутый план мероприятий, здравствуй, — сказал Шальнов, едва Ратанов появился в дверях его кабинета. — Понимаешь? Нужно все силы положить, чтобы раскрыть! А вдруг не раскроем? Нас с тобой за это преступление сто лет трясти будут! Самый подробный план! Все версии!

…Можно было на нескольких чистых листах бумаги написать возможные версии. Все теоретически возможные. Первую… Вторую… Шестую… Десятую… Убийство с целью ограбления… Месть… Ревность… Версия о нападении шизофреника, бежавшего из Никольской психобольницы… Чтобы все было полно, грамотно, солидно. Застраховано на случай неудачи.

Ратанов по одному только плану мероприятий мог уже распознать такие дела. Подавленный тревожной мыслью об ответственности и втайне не веря в свои силы, следователь или работник уголовного розыска спешит выдвинуть и проверить как можно больше версий. Он постоянно видит перед собой того, кто будет потом, когда преступление останется нераскрытым, придирчиво листать страницы дела и судить его мастерство и способности; и на ту версию или версии, которые ему самому кажутся главными, он боится бросить все свои силы, чтобы не оставить непроверенной ни одну из остальных.

«Не даст до конца отработать участки, — сразу же с тревогой подумал Ратанов, — отберет людей… Заставит в угоду поверяющим искать в жизни Андрея роковую девушку! Не бывать этому!»

— Василий Васильевич! Сейчас я вернусь к вам — мне позвонить должны…

Ратанов бегом спустился в дежурку и нашел Альгина.

Там было решено, что за план возьмутся Шальнов и Веретенников, а Ратанов будет доводить до конца уже начатое.

…В воскресенье город начинает жить позже обычного. Непривычно пусты ранние автобусы, на улицах — редкие прохожие, у кино выстраиваются звонкоголосые ребячьи очереди. Но уже к полудню узкие рукава боковых улиц выносят к центру шумный людской поток. Он течет по тротуарам, дробясь о двери магазинов, парикмахерских, фотографий, втягиваясь в подъезды домов. И кажется, что в этом людском водовороте нет ни системы, ни логики.

В этом потоке шли по городу оперативники. Если бы на карту города нанесли пунктиром их путь, то прерывистые линии вырезали бы из лабиринта улиц правильный квадрат с центром на Смежном переулке, внутри которого не было бы ни дома, ни магазина, ни палатки чистильщика обуви, ни газетного киоска, не пересеченных этим пунктиром.

Андрей Петрович Сабо жил один. Рогова как будто уже встречала где-то этого человека — так знакомы показались ей его худые плечи, ссутуленная спина, тонкая проволочная оправа круглых вышедших из моды очков. Он пригласил Нину в комнату, где под окном, на коврике лежала большая породистая овчарка со щенками, извинился и вышел в переднюю. Овчарка настороженно покосилась в сторону Нины, а потом сразу забыла о ее существовании.

Через несколько минут хозяин вернулся — на нем уже была аккуратная, несколько вылинявшая куртка из вельвета, галстук. И тогда Нина вспомнила — такого же вот пожилого человека, в стареньком, но чистом и аккуратно выглаженном костюме, она встретила недавно в троллейбусе — он встал и уступил место молоденькой застенчивой девушке.

— Вы любите собак? — спросил Сабо, извиняясь за присутствие в комнате овчарки.

— У нас дома тоже живет овчарка…

Разговор начался. Сабо слушал ее внимательно.

— Кажется, я могу вам чем-то помочь, — дослушав ее до конца и улыбнувшись своей тихой ровной улыбкой, сказал Сабо. — Я гуляю с Альмой ночами. Мы уже привыкли. Чудесный воздух, тишина, отсутствие маленьких сорванцов, что кидают палками в собак. В пятницу мы с ней тоже гуляли. Я решил пройти к судоверфи. Людей на улицах было мало. Альма без поводка бежала впереди. У монастыря — знаете? — мы повернули назад. Навстречу нам из города шли двое. Под самым фонарем мы встретились. Один, высокий ростом, шел справа, ближе к домам — его я не рассмотрел. А второй был без рубашки и майки. Рубашку он нес в руке. Мускулистый, не очень молодой, лет, может, тридцати, черноволосый. Я его хорошо рассмотрел, еще отметил даже, что молодежь, как и мы когда-то, предпочитает часто сапоги — он был в сапогах.

Нина слушала внимательно, а глаза ее скользили по стенам комнаты: диван-кровать, тумбочка, книжные полки, занявшие всю стену, — Диккенс, «Степан Разин» Злобина, Луначарский, Толстой, Ленинский сборник… Над столом большая незнакомая фотография — мужское волевое лицо, крутой лоб… «Почему он один? — мелькнуло у Нины в голове. — Запоздалый разрыв с семьей? Смерть жены?»

— …Альма как раз зарычала на них. Тот, что в сапогах, отпрянул. Спрашивает: «Сколько времени, отец?» Я ответил — без трех минут два ночи. Он на ходу выругался, говорит: «Опять жена ворчать будет…» И все.

— А почему вы думаете, что это относится к моему делу? — осторожно спросила Нина.

— Да потому, что, когда он время спрашивал, он ко мне лицом повернулся — и я у него кровь на лице увидел, просто размазана по щеке. И не домой он шел. По той дороге домой никто не ходит.

— Вы сможете сейчас проехать со мной ненадолго?

Когда они уже выходили из комнаты, Нина не удержалась, показала на фотографию.

— Сын?

Сабо улыбнулся.

— Это командарм Якир. Знаете?

Рогова покраснела.

— Теперь уже знаем.

Беседуя с людьми, которые в ночь на субботу проходили по улицам, работники милиции узнавали о приметах других прохожих, замеченных ими. Эти приметы Ратанов выписывал на длинную бумажную «простыню». Иногда все приметы умещались в одной строчке.

«Женщина в светлом платье» (проспект у дома 45).

«Парень в шляпе» (у здания управления культуры).