Поляна №1 (3), февраль 2013

После смерти Вождя «Беркут» переименовали в С-25. Тогда все переименовывали. Вот не возьму в толк, почему рекам имена не меняют, если горам можно? Потом были С-75 (Пауэрс, а потом 421 американский самолет во Вьетнаме), С-125, С-200 (Ирак, Югославия), С-300, С-400. 4 марта 1961-го впервые ракетой был уничтожен спутник – противник смог это сделать только через 23 года. Академик Бункин создал несколько поколений противоракетного и противокосмического оружия. Он, слава Богу, жив (2008) и по-прежнему научный руководитель «Алмаза». Директоров же за эти годы отстреляно без числа.

Илонка, кажется, познала секрет счастья. Она довольна жизнью, мелкой должностью в какой-то конторе. Ничего не требует и от меня. Нужно только, чтобы подле нее всегда был мужчина, свой, постоянный. Мы ходим купаться на Залив, гуляем по Грачевке, по парку «Дружба» и Речному вокзалу. О, Речной вокзал!

Построен в 1935-м, к открытию Канала. Москва – порт пяти морей, как гордо! Сталинский план покрыть всю страну сетью водных путей. Теперь это несбыточно. А ведь не так глупо, самый дешевый транспорт. Перебрось Россия воды северных рек в Азию, Афганистан был бы в кармане. Ключ к Ирану, путь в Индию. Странно: заключенных сейчас едва ли не вдвое, чем при Сталине. Отчего канал не выкопать…

Он похож на двухпалубный корабль. Колонны, шпиль – мачта. Огни, музыка. Дубовые двери, бронзовые ручки. Фонтаны, лестницы, регулярный парк – сплошь голубые ели. Тридцать два медальона на фасаде – метровые фаянсовые блюда. На них символы эпохи: паровоз, пароход, самолет, радиостанция, стальные мосты, дирижабли, метро. К причалам эйзенштейнова лестница. Отходит корабль, прощание славянки. Каюты, ковры, зеркала, матовые светильники, крахмальные скатерти. Астрахань, Вологда.

Теперь вокзал сильно облез, медальоны полопались, штукатурка отваливается пластами. Но ели голубы, и клумбы сияют розами. На нас с Илонкой оборачиваются. Широкая юбка до пят, как алый парус. Ну почему, почему она не носит мини!

Нагулявшись, идем к ней домой. Прикольно, в доме ни единой книги, вообще ни одной – ну, газета с программой. Зато чистота. Илонка тщательно стелит постель. Раздевается, вешает одежду на стул, разглаживает. Надев халат, идет в ванную. Возвращается, отправляет под душ меня. Кажется, ей хочется проверить, хорошо ли помылся. Ложится на спину, руки по швам, ноги прямо. Как она красива! Захватывает дух. Когда, наконец, обнимаю ее, в меня впивается затяжной поцелуй. Какая страсть! Однако проходит минута, другая… начинаю задыхаться. Все это очень мило, но из такого положения совершенно невозможно, так сказать…

Успокаиваю, уговариваю, ласкаю. Ласки ей нравятся, она радостно стонет, но… Проходит ночь, мы встаем невыспавшиеся. Продолжаем встречаться. Ходим на пляж, по окрестностям, музеям, в мою мастерскую. Илонка – превосходная модель, мы занимаемся фотографией к обоюдному удовольствию. В мастерской она не дает, пыльно. Однажды в Заливе нас застигает дождь, публика разбегается, мы вдвоем. Обнимаемся, одни на громадном пляже. Илонку охватывает дрожь, она стонет, слабеет. Вот-вот… но нет, домой, надо душ.

Пробую напоить – к рюмке не прикасается. Пробую поговорить – уверяет, что любит без памяти и готова на все, но только не ЭТО, не «грязное» – то есть не так, не сяк, не… Порядочная девушка делает это только на спине с прямыми как палки ногами. Мы расхаживаем по квартире голые, пьем чай, снова ложимся и жарко обнимаемся, обнимаемся, боремся… Илонке нравится нагота, но прикоснуться к одноглазой змее она не решается. Яда боится? Наконец, в какой-то момент мне удается провести обманный прием, вхожу по-собачьи. Вырывается, спортсменка, как бешеный конь. Мы скачем, скачем в убыстряющемся темпе, она кричит, жарко потеет и обмякнув, валится набок. Ура! Барьер сломан, дальше пойдет по маслу…

Ага! Густо покраснев, Илонка рыдает: никто еще не делал с ней такой гадости, это ужасно, я должен обещать никогда больше не пытаться. Ничего не понимаю. Утешаю, целую. Через полчаса, собравшись повторить подвиг, я оказываюсь на исходной позиции: она на спине, ноги прямо. Зацепив руки в замок за моей спиной, целует меня, целует, целует…

Проборовшись половину лета, я мог похвастать едва, может быть, тремя вымпелами. Закрадывались сомнения. Но днем была сама преданность, ловила мой взгляд и угадывала желания. Махнул рукой – время покажет. Тут случилась командировка, недели на две. Илонка смягчила принципы, дело наладилось. Но стала рассеяна, то требовала немедленной встречи, то неожиданно отменяла, то пропадала на несколько дней, не отвечая на звонки… Кто он был, счастливец, хорош ли собой, я узнавать не стал. Больше мы не виделись.

Несколько лет назад, летом, наконец, приезжаю в гости к Ирине. Она сняла под офис флигель в Грачевке и купила квартиру по соседству – ради удобства. Гуляем по окрестностям нового жилья. Сыплю историями про эти места. Про клуб «Строитель», про кладбище, про чикагских девочек, которые мне все про это объяснили, про коптевские бани и старика с огромным членом, про Тимирязевку, про фотостудию, которую мы организовали в квартире Андруся. Ирина смеется как сумасшедшая: выходит, экскурсия по местам боевой славы? Может, вместе пожить – так, немножко, на пробу?

Пройдя Грачевку насквозь, выходим к той давнишней стройке. Одиннадцать этажей, четверть километра пустых глазниц, молодые березки на крышах и балконах. Граффити, копоть. В год Олимпиады прямо на засыпанном русле Лихоборки начали строить больницу. Она должна была быть самой-самой на свете, как египетские пирамиды, телебашня или Саяно-Шушенская ГЭС. К приходу Горбачева вставили окна, начали завозить оборудование. Никто не знает, почему, но однажды все люди исчезли. Может быть, их прогнал ветер перемен, а скорее трещины фундамента. Строить дома на руслах рек все-таки нельзя. Подвал затопило. Стройку бросили. Все, что можно было украсть, украли, и развалины стали приютом бомжей и экстремалов. Оттого ли, что из космоса здание имеет вид могендовида, или отчего-то еще, – его облюбовали сатанисты. Писали о распятых кошках. Черных храмах под землей. Шептали о человеческих жертвах. По вине сатанистов или нет, но каждый год в Ховринской больнице гибнут люди. Бейсеры, искатели приключений, просто любопытные. Мордор.

Дела-дела… Так и не договорились с Ириной. Рак. Тридцать пять лет.

Миусы

Девять часов двадцать четыре минуты. Расписываюсь в журнале и кладу ручку обратно в ложбинку переплета. Ручка синяя. Через семь минут охранник заберет ее, положит зеленую. Широкая лестница – мрамор, позолота. Дверь приемной настежь. Девочки улыбаются. Ступени сужаются, никель. Мансарда: отдел рекламы и пиара. Гена уже на месте. Начальник. Никто не знает, когда он приходит. «Приветствую!» – тоном Левитана. У Гены стальные глаза, стальной голос и стальной костюм. Ему двадцать пять лет, он учится в МГУ и делает карьеру. Женя, дизайнер – в углу за монитором. За сорок, отвислые усы, семья. «Привет». В день пять слов. Наташи и Тани нет. В окна бьет весеннее солнце, прямо под окном клубится облаком черемуха. За хрущобами просвечивает бессмертное творение Матвея Казакова – Бутырская тюрьма. Пугачев и Махно, Маяковский и Шаламов, Мандельштам и Королев. Включаю компьютер.

У нас строительная фирма. Я – фотограф. Езжу по объектам, снимаю для архивов, для рекламы, для показа заказчикам. Фотограф на стройке не самая важная птица, меня считают за своего шоферы и рабочие. Мое рабочее место – стройплощадка, а в конторе мне делать, фактически, нечего. Но чтоб не скучать, коли все уже снято, мне поручают тестировать движок сайта, делать красивые фотоальбомы или просто изображать большой дружный коллектив. Гена показывал мне свой диплом – что-то по поводу корпоративного духа. Смысл прост: больше пьянок – меньше зарплата.

И мы куем дух. День фирмы, день строителя, новый год, конкурсы на лучшего монтажника, почетные грамоты и ценные подарки. Плюс рекламные буклеты и брошюры, авторучки, зажигалки, настольные часы с логотипом – простые для всех, серебряные для налоговой. Короче, жизнь кипит.

С любопытством примеряю на себя работу по найму. Всю жизнь работал сам, не подчинялся ни начальникам, ни распорядку. Свобода – это очень хорошо. Только есть один нюанс. Переговоры с заказчиками. Это мой кошмар. Один тут недалеко, на Мещанской – гвозди оптом – потратил целый рабочий день чтобы убедить меня снизить цену. Профессионал торга. У него миллионные обороты. Он театральный режиссер. Он даст мне место главного рекламщика. Сбил таки раз в пять, кажется. Я заплакал. Предложил ему доплатить из своего кармана. Вскочил, бегал по офису и картаво матерился. Велел охране вышвырнуть. Смех смехом, но работать для таких скучно, общаться противно. На фирме торговаться ни с кем не нужно. К тому же, работать на стройке интересно. В центре города мы делаем небоскреб. Я забираюсь на окрестные крыши, чтобы найти удачный ракурс, встаю до восхода, ловлю погоду – это увлекательнее, чем китайский ширпотреб.

Недавно испытал глубокий диссонанс. Была фирма со всякой мелкой ерундой. Утюги и фены на батарейках. Договорились на сто енотов за снимок, и они постарались всунуть всю номенклатуру в семь, что ли, кадров – плотно трамбуя хлам в прямоугольник съемочного формата. Потеряв терпение, я возопил – ладно, сниму дополнительные кадры бесплатно, только не валите все в кучу, дайте мне сделать по-человечески. Нет. Каждый кадр надо будет потом сканировать, тоже деньги.

В тот миг я осознал, что не люблю рекламу. Совсем. Товары, услуги – все стало глубоко противно. И было бы глупо заставлять себя это красиво-вкусно подавать. Выходит, стройконтора меня спасла. Это хоть и реклама, но совсем другая. Дом красив, он настоящий. А рабочие – реальные люди, не какие-нибудь маркетологи. Их помыслы чисты, руки сильны и умелы. Русские и хохлы стесняются объектива, отворачиваются. Таджики – дети, обожают сниматься, зубами сверкать. Ко мне привыкают, узнают. Обожаю крышу небоскреба: центр на ладони. Один раз гроза – чашей синее небо, вдруг черная туча, пожирает квартал за кварталом. Пропадают РАО ЕЭС, Налоговая, Газпром, Кремль, ХХС, как не бывало. ( О, если б навеки так было…) Железяки на крыше трещат, дрожат. Я – альтист Данилов. Ударяет ливень. Прихожу мокрый до нитки. «Ребята, там такое! Если бы вы знали, как красиво смотрятся арматурщики в синих робах на рыжей опалубке! Я не мог остановиться, снимал и снимал их – молодых, мускулистых, счастливых…»

Гена хохочет: «Есть три вещи, на которые можно смотреть вечно – как течет вода, горит огонь, как работают люди».

Сам обожает, однозначно. Нет недели, чтобы не придумал новой корпоративной забавы – которую надо кому-то готовить, однако. Работа вылезает на вечер, выходные. Вывод: увеличить штат и бюджет. Идея карьерного роста проста.

Входит Наташа: «Привет-привет!» Она – Женщина, все остальное потом. Яркая, высокая блондинка. Занимается оргвопросами, сувенирами и вообще всем на свете. Основной инструмент – телефон. Впрочем, и ася кукует из ее угла без умолку. Люблю слушать, как Наташа говорит по телефону. «Лешечка, миленький, ну напеча-а-а-атай мне эти буклетики за неделечку. Ну пажа-а-а-алуста…» Я бы напечатал. И печатал бы всю жизнь. Когда видит другую Женщину (не просто существо женского пола) – приходит в ярость. Монитор в пушистых куколках, эйфелях и толстым слоем цветные наклейки с телефонами.

Таня – корреспондент. Наполняет текстом нашу корпоративную газету, вести с полей. «Дарова!» – швыряет сумку. «Давайте-ка, ребята, в выхи ко мне на дачу – шашлычок, банька, а?» Глубокий грудной голос и коварство в черных глазах.

Разобрав вчерашнее снятое, отправляюсь в фотолабораторию. Выхожу на улицу. Новолесная… Вот в этой двенадцатиэтажке напротив…

Двадцать семь лет назад, третьекурсником я пришел в Институт прикладной математики – на базовую кафедру. Мы считали физику на БЭСМ-6, компьютере невиданной по тем временам мощи. В машинном зале свистел кондиционированный воздух и летали девочки-операторы в белых халатах. Вербовались из выпускниц окрестных школ. Курили вместе на лестнице. Знакомство продолжалось в парке Миусской площади, в окрестных кафе. Стоял такой же май, цвела черемуха. У нее живые, яркие глаза. Густые, слегка вьющиеся волосы. Крупная голова на хрупкой шее. Смелые, явственные черты. Видел ее раньше в зале, но познакомились на вечеринке – у нее в квартире, в этом самом доме. Вылезли на крышу, смотрели на Бутырку, на ночной город и целовались. Ходила по краю, смеялась над моим страхом. Был я там только один раз. Она замужем. Приходила сама, звонить не разрешала. В институте едва кивала. Пили портвейн в зарослях цветущей вербы на железнодорожной линии, между Савеловским и Белорусским. Невесомое, прозрачное тело – одежда едва держалась, спадала к ногам. От нее исходил странный, незабываемый запах – не знаю, с чем сравнить. Ласкала меня, как зверька, любовалась, кормила сладостями. С уютным смешком направляла мою неопытную страсть. Кричала гордо, победно. Летом уволилась и уехала с мужем в другой город.

Нет, не так. В конце девятнадцатого века Павел Григорьевич Шелапутин выстроил на Миусской площади ремесленное училище имени рано умершего сына Григория (архитекторы Клейн и Рерберг). Со временем оно разрослось до Менделеевского института. Когда мою матушку – еще до моего рождения – принимали туда работать, проверка в КГБ длилась вдвое против обычного. Задавали необычные и непонятные вопросы. В чем было дело, она узнала много позже. Органы опасались.

Не потому ли таким долгим взглядом сверлил меня смотритель Пушкинского музея с редкой фамилией Ноль – и даже провел специально для меня экскурсию. Но не упомянул – возможно, по его мнению я и сам должен был это знать – землю музею дал Шелапутин. Как и один зал, Лисиппа. Павел Григорьевич помогал моему деду – сам отыскал его, пригласил. Вряд ли мы были близкими родственниками – он умер бездетным, а мой дед миллионером не стал. Впрочем, Шелапутин многих спонсировал. В Шелапутинской гимназии на Плющихе учился Шолохов, теперь в этом здании Главная военная прокуратура. Институт гинекологии, построенный Павлом Григорьевичем, до сих пор работает на Девичьем поле, я его снимал. В Шелапутинском пединституте преподавал Дмитрий Сахаров, отец академика. Кстати, сам Андрей Дмитриевич пришел в аспирантуру в ФИАН сюда, на Миусскую площадь, в 1944-м.

Ребенком я бывал у матушки на работе. Нравился кислотный запах, стеклянные колбы, муфельные печи. Утята, которых мне на глазах выдували из стеклянных трубок ее сотрудники. На стенке плакат:

Сделал дело – и в момент

Убери свой инструмент!

Изобретали новые взрывчатки, было настроение опасности. В пятом классе проглотил от корки до корки «Взрыв и взрывчатые вещества» Чичибабина.

Напротив Менделеевки – через Первую Миусскую – завод пищевых концентратов. Нестерпимый запах соуса «Южный» (неужели это едят?) слышался уже от «Новослободской». Во двор въезжали грузовики с костями. Однако делали на натуральном костном бульоне.

Но вернемся в ИПМ. Серый массив модерн, на фризе кентавры с лапи-фами, Миусская площадь, 4, – построено в 1912 году для Петра Николаевича Лебедева, возможно, величайшего физика двадцатого века. Давление света было самым очевидным подтверждением Максвелла и, по сути, теории относительности. Теорий всегда много, а вот пощупать свет руками… Лебедев ушел из Московского университета в знак протеста против политики тогдашнего министра. Богачи построили ему институт. Вообразите, Абрамович строит институт, чтобы русские физики не уезжали за границу, в знак протеста против обскурантизма фурсенки. Ха-ха. Петросян отдыхает.

Увы, до окончания строительства Петр Николаевич не дожил, сердце, 47 лет. Но институт вышел блестящий. Возглавил его ученик, Сергей Вавилов. Потом уже назвали ФИАНом. Открытия, нобелевки. В какой-то книжке фотография Нильса Бора на знакомом крылечке с меандрами. А я запомнил на этом крылечке Келдыша. На Первомай 1978 года он, кажется, в последний раз выступил перед коллективом, уже тяжко больной. Тепло, солнышко, ветер треплет седину. На моем заявлении стоит еще его подпись.

Здесь, у Вавилова, стоял первый в России рентгеновский аппарат. Смотрели работу Фанни Каплан, о том мемориальная доска. Забавно – внутри здания, в той комнате.

После войны ФИАН разросся, нужны были новые бомбы. Переехали на Ленинский (строил мой двоюродный дед, Иван Федорович Каликин) – а миусское помещение отошло Стекловке. Мстислав Келдыш, отец нашего космоса, возглавлял в МИАН отдел прикладной математики. Обсчитывали бомбы, ракеты. Отдел вырос в институт. Были созданы другие центры, а наш остался запасной. В дни стартов или посадок больших космических аппаратов счет вели параллельно четыре ВЦ. В машинном зале включали громкую связь и мы приходили послушать переговоры космонавтов.

Рядом с ИПМ еще одно примечательное здание, той же эпохи и похожее по стилю. Университет Шанявского – первый частный университет России. После революции в нем стала Высшая партийная школа при ЦК КПСС. Преподаватели и студенты жили там же внутри, за крепкой оградой, подальше от простонародья. Сейчас РГГУ. Ограда осталась. Тротуары стали платной автостоянкой, пешеходу не пройти. Гуманитарии практичны.

Что еще вокруг? Министерство общего машиностроения (уран, Славский). Политиздат (интересно, что там сейчас? Однажды они издали мой календарь с пейзажами). Родильный дом, шедевр модерна, 1906 – построил Алексей Иванович Абрикосов – создатель Бабаевской фабрики. Его дед, крепостной Степан Николаев, получил фамилию за фруктовую пастилу. В советское время роддом парадоксально носил имя бездетной Крупской. Архитектор – Илларион Иванов-Щиц, стажер (только не смеяться!) Кекушева. Кстати, Университет Шанявского строил он же. Что еще? Да вот, Театр Ленинского Комсомола здесь же неподалеку. Все три под копирку. Обессмертил себя залом заседаний Верховного Совета СССР в Большом кремлевском дворце, ради чего сломал Георгиевский и Андреевский.

Доходные дома, хм: Фрунзенский райком комсомола. Второй секретарь Миша Ходорковский, курировал связь с МВД и КГБ. НТТМ, Менатеп.

Автобанк на Лесной. В 1989-м жена министра финансов взяла у государства кредит в четыре миллиарда еще крепких советских рублей и открыла на эти деньги первый частный банк СССР. Угадайте с трех раз… впрочем, все и так ясно.

Троллейбусный парк – в 1874 году это был первый в городе парк конножелезных дорог. Вечерами все переулки заставлены троллейбусами – мест в стойлах не хватает. В троллейбусе хорошо с комфортом выпить – с другом или подругой, если есть. Главное, не угнать его в пьяном виде. Молодые ученые, конечно же, несли общественную нагрузку – служили в добровольных народных дружинах.

Двое-трое парней под водительством милицейского сержанта, мы обходили троллейбусные привокзальные переулки долгими зимними вечерами. Милицию беспокоили не столько пьянчуги, сколько вокзальные проститутки. Выгоняем парочку на мороз. Хмельной кавалер никак не может убрать свое достоинство – прервали в самый интересный момент. Ругается, потрясая торчащим орудием. Сержант урезонивает – ну посмотри, она же тебе в матери годится, а ты ей в рот такое…

В центре площади дворец пионеров – ребенком ходил на елки. Зимний сад, бассейн, корты. Восьмидесятые, выхожу с работы вечером под окнами спортзала. Девочки, художественная гимнастика. А-а-а…

Весной на субботниках ковыряем граблями газоны на площади, прибираем мусор. Под тонким слоем почвы сплошь битый кирпич. Перед революцией там, где теперь дворец, был храм Святого Александра Невского. Огромный. Война, слава русского оружия. Взорвали. В земле нахожу позеленевшую монетку – 2 пенге. Кто ее занес сюда? Пленный? В то время я был влюблен в Жужу Конц и даже стал учить венгерский. Szeretem… Пенгё поставил рекорд в истории денег. В 1946-м он обменивался на форинт по курсу 4x10 в 29 степени. Не только миллиарды и триллионы, но даже число атомов в обычных предметах кажутся ничтожными в сравнении с этой цифрой. Один электрон стоит сто тысяч таких монеток, а? Находка для математического подворья.

На одном из новых домов забавная вывеска – «Клиника доктора Коновалова».

Однако пора в лабораторию. С Миусской площади можно выйти к трем станциям метро – Новослободской, Белорусской, Маяковской. Расстояние примерно одинаковое. Новослободская находится на Долгоруковской улице. Название в честь тогдашнего Лужкова, кабы не улица, кто б помнил. В советское время носила имя эсера, не коммуниста, заметьте, уникальный случай – Ивана Платоновича Каляева. Дважды покушался на великого князя Сергея Александровича, царского брата. Первый раз не бросил бомбу, увидев – в карете дети.

Через несколько лет такими вопросами уже не заморачивались. Второй раз бросил успешно. Каляева отвезли в Бутырку, скоро судили и повесили. Писал стихи. Его «Молитва»:

Христос, Христос! Слепит нас жизни мгла.

Ты нам открыл все небо, ночь рассеяв,

Но храм опять во власти фарисеев.

Мессии нет – Иудам нет числа…

Мы жить хотим! Над нами ночь висит.

О, неужель вновь нужно искупленье,

И только крест нам возвестит спасенье?..

Христос, Христос!..

Но все кругом молчит.

Она расходилась в бесчисленных списках, и через сорок лет похоже, пригодится одному старичку, пережившему все катаклизмы. В двух шагах, в Оружейном переулке. Сейчас переулка нет, но помню скопище клоповников.

И вот, мы провели НГ, день фирмы, день строителя, напечатали кучу превосходных буклетов и запустили сайт. Полтора года авралов. Семейные проблемы. Скандалы. Примирения – ради Работы. Мы обмываем наш маленький успех в ресторанчике на Лесной, прямо над «Торговлей кавказскими фруктами Каландадзе» – музеем-типографией РСДРП. За окнами Лесная запружена воронками. Так каждый вечер – из судов везут, досмотр долгий, очередь.

Мы строим новую Москву. Мы – одно. Мы – команда. Мы – сила. Мы – вместе, навсегда, навсегда. Целую заплаканных Наташу и Таню. Хлопаю по плечу Женю. Обнимаю Гену. Хором караоке «No New Year’s day / To celebrate… I just called to say I love you».

Через неделю отдел рекламы ликвидируют.

Все-таки пойду к Белорусской. Когда-то здесь была моя любимая улица, Третья Тверская-Ямская. Извозчичья слобода на краю лесного рынка, середина девятнадцатого века. Мещанские московские домики – каменный низ, деревянный верх. Все одинаковые, все наособицу. Разный цвет, разный размер. Арка во двор, ставни, каменные тумбы. Бальзамин, тюль. Резные наличники. Просто пройти по этой улице было удовольствием, словно читаешь старую, умную книгу. Теперь коробки – в одной жил Ельцин, отсюда он ступил в свой звездный троллейбус. Возможно, тот самый.

Выхожу на Лесную. Вот на этом углу через четыре с половиной года застрелят Политковскую. Десять лет назад меня с ней познакомила Тусенька, ангел с миндалевидными глазами. Аня была тогда грузной нескладной теткой с пышными гренадерскими усами, ничем не знаменитой, кроме того, что была женой самого Политковского! Река времени унесла мужа в безвестность, а Ане дала мировую, но, увы, грустную славу. Пулю она встретила легкой подтянутой старушкой.

Дальше – еще один цековский дом. Витя, сын предисполкома Одинцовского района (это где Рублевка). Учился с нами. Красный диплом, первый вступил в партию. Джинсы из кремлевского распределителя. Прирожденный лидер – обожал поить однокурсников до полусмерти. Наши, наши! – ярый болельщик. Теперь англичанин. «Россия – дикая страна, надо ее расчленить и ввести внешнее управление. Да и население поубавить».

Площадка, усыпанная битым кирпичом, обведенная колючкой. Спят три лохматые дворняги. Бродит пацан в тренировочном костюме. Автосалон: Инфинити, Лексусы, немного Мерсов. В середине Кайенн – неделю назад его с помпой представили на женевском автосалоне. Говорят, поставки в Россию начнутся не ранее, чем через год. А через четыре здесь будет бизнес-центр, за машину фотомоделька отдаст жизнь. Двадцать лет назад здесь был пивной зал среди бурьяна. Пятьдесят – каморки вокзальных девчонок.

* * *

От Миусов расходятся дороги. Можно к центру, к Пушкину вдоль Тверской. Редакция Юности, под ней когда-то варили превосходный эспрессо. Свернуть в переулок, пройти по Старому Пимену. Впрочем, там теперь элитное жилье. Дальше Твербуль, ЛИТ, Арбат… Ах, Арбат.

Или вдоль трамвая – Палиха, Божедомка, Достоевский. Путейский институт, Марьина Роща – из-за забора сирень. Сидят коты, поют петухи. На запад – Грузины, Тишинка, Пресня. От молодого Церетели к расстрелу парламента. И далее. На север, на Сокол и в Тушино. Я еще вернусь сюда, в Миусы, через год – в маленькую фирму в мансарде с окнами на вокзал.

Вернусь в Ховрино. Жена долго выбирала по Интернету, где рожать дочку. Оказалось, выбрала тот самый, где родился ваш покорный. Ветер кружит.

Остоженка. Выхожу из метро. Ночной дождь уничтожил остатки снега. Воздух очистился от пыли и все предметы видны с необыкновенной ясностью. Обсаженная среднего роста липами с каплями дождя, расположенными на их частых черных сучках по схеме будущих листьев (завтра в каждой капле будет по зеленому зрачку), снабженная смоляной гладью саженей в пять шириной и пестроватыми, ручной работы (лестной для ног) тротуарами, она шла с едва заметным наклоном, начинаясь почтамтом и кончаясь церковью, как эпистолярный роман… ой, чур меня! Сгинь, рассыпься – скольких писателей ты загубил, обольстил своим Даром! Да и где тут почтамт? Бассейн Чайка, приемная СВР, в просвет переулка старообрядческая церковь. Здесь было кафе, в котором мы с Юлькой однажды протрепались почти целый день – на дворе стоял жуткий мороз. Дом понемногу ломают, уже закутали в тряпье. Не доходя до Муму, сворачиваю во двор и наискосок пересекаю то, что осталось от сада лодырей. Стучат перфораторы, жужжит лебедка. Сносят последние, старые остатки. Талибы строят новый город. Мясорубка втягивает разноцветные человеческие жизни, выпускает однородную массу. Город высосал нашу деревню, принялся за соседние страны. Рабочие молоды и веселы. Они сбежали от голода и войны, у них хорошая работа, они будут здесь жить. Женятся, родят детей. Верят в счастье.

Паркинг: в этом районе ездят только на Дискавери. Кайенн – это Кутузовский, Патрики. Планктон свои фокусы оставляет у конечных станций метро. Двор, у ворот двуногие ротвейлеры, в мозг за ухом вползает вермишель, по ней шепот. А вот здесь стоял дом – под бельэтажем были апартаменты Николая Федорова. Достаточно просторные, чтобы лежать во весь рост, правда, слегка упираясь ногами и головой в стены. Не сюда ли к нему ходил юноша Циолковский? Теперь автоматические ворота, телекамеры, окна, за которыми никогда нет света. Здесь был дом, где жил замечательный художник Валентин Попков – «Строители Братска», помните? Молодые, веселые, верили в счастье. У кого теперь Братск? Кажется, Дерипаска отобрал его у быков… или черные? А тут был дом, где Люба покупала мне свитер. Ротвейлеры, дискавери, телекамеры. Вот и место, где стояла наша мастерская. Угадайте…

Прикладываю палец к сканеру. Не пущает. Открывает сердобольный охранник. Ну вот, у меня хорошая, постоянная работа. Оксана несет кофе. Я вернулся. Антракт.

Алла Попова

Порог

осенняя книга

откроешь листай

листами и листьями

сумерки тают

и солнце цветами

щекочет ладони

вот выпало яблоко

в звонкое дай

дай сочную сладость

доверчивый сок

скатилось к порогу

взойди на порог

Валерий Кузенков

Весновка

Студент первого курса, будущий охотовед Валерка, вернулся из института в общежитие и забросил тетрадь с лекциями за тумбочку Учить или повторять услышанное на лекциях ему не хотелось, друзей-однокурсников в общежитии не было. Валерка подошел к стенному шкафу, открыл дверцу…

– Пожевать бы чего… – Но в шкафу оказались только пустые бутылки из-под водки, пива и молока. – Одна, две, три… всего сорок штук. Пойти, что ли, сдать? Тут денег, как минимум, на торт…

От мыслей о торте у Валерки засосало под ложечкой. Он постучал рукой по карману куртки, звякнула мелочь. Достал несколько монет, подбросил их на ладони. Восемнадцать копеек. Не густо, даже на комплексный обед не хватает в институтской столовке. Только на сигареты «Прима» и спички «Пламя революции».

Тогда, на рубеже семидесятых-восьмидесятых годов прошлого века, одна пачка сигарет «Прима» стоила четырнадцать копеек, а коробку спичек можно было купить за одну копейку. Бутылка водки, батон вареной колбасы или килограмм мяса стоили относительно недорого, хотя кому как. Но того же мяса или колбасы в годы, когда Валерка учился в Кирове на охотоведа, днем с огнем в магазинах было не найти. Как раз в то время для проживающих в областном центре были введены первые продуктовые карточки. После этого каждый городской житель получил возможность купить семьсот граммов вареной колбасы (без запаха мяса) и двести пятьдесят граммов бутербродного масла, которое по мере таянья на горячей сковороде превращалось в белую пену. Удовольствие от поедания такого количества дефицитных продуктов растягивалось на месяц, до получения следующих карточек-талонов.

Такое масло лучше на хлеб намазывать – учили Валерку старшекурсники.

Жарить на нем было невозможно. Обязательно картошечка подгорит, и любой продукт будет испорчен. Бутерброд же окажется полезен…

Валерка с ребятами соглашался.

В деревнях и поселках области продуктовые карточки не вводились. Видимо, расчет был самый простой: жившие непосредственно на земле могут прокормиться без колбасы и масла. В городе же корову или порося на балконе не вырастишь.

Оставлю мелочь на завтра, до стипендии еще тянуть и тянуть, подумал Валерка и положил монеты обратно в карман. Вышел из комнаты в коридор общежития, прикрыл за собой дверь и уселся на подоконнике. Посмотрел в окно на улицу и закурил. Затянулся горьковатым сигаретным дымом.

– И куда это весь народ подевался? – прошептал Валерка и опять стал смотреть в окно. Сыро, слякотно, что ни говори, конец февраля.

– Брателло! Дай прикурить.

Валерка вздрогнул и обернулся на голос. Коренастый малый, среднего роста, одетый в шубу из искусственного меха и шапку из меха росомахи, подошел к окну. Сел рядом на подоконник. Снял с головы лохматую шапку, а огромных размеров портфель поставил рядом с собой на пол. Валерка протянул незнакомцу горящую сигарету. Тот прикурил «беломорину». Пыхнул дымом.

– Юра! – представился он.

– Валерка!

– Ты с какого курса? – улыбнулся Юрка.

– С первого, а ты?

– С третьего.

– Что-то я тебя в общаге раньше не видел.

– Да я тут пока не живу. Я из отпуска только вернулся.

Валерка не понял ответа.

– Из какого отпуска?

– Из академического. Из какого еще?

– Что, выгоняли?

– Сам уходил, – парень на секунду задумался, – по состоянию здоровья и по семейным обстоятельствам.

– Бывает, – протянул Валерка.

– Ага! Бывает! – Юрка рассмеялся. – За пьянки, разгильдяйство и дебош.

– Хороши у тебя семейные обстоятельства, – улыбнулся и Валерка.

– Шучу! – Юрка докурил папиросу и раздавил окурок в консервной банке, служившей ребятам пепельницей. – Ты какие сигареты куришь? – спросил он.

– «Приму»!

– Сразу чувствуется, портянкой воняет.

– Да ладно, портянкой, – Валерка потянул носом воздух. Пахло сигаретным дымом.

– Ты «Беломор» лучше кури. Вреда от этих папирос организму нет. Одна сплошная польза.

– Скажешь тоже, – не согласился Валерка. – Разве не знаешь, что капля никотина убивает лошадь?

– Так то лошадь. А ты кури «Беломор» фабрики имени Урицкого. Слышал о таком революционере?

– Ага!

– Вот тебе и ага! А эта комната твоя? – поинтересовался Юрка, кивнув на дверь с номером 84.

– Моя!

– Зайдем? – Юрка встал с подоконника.

– Пошли, – Валерка поднялся и толкнул дверь. Они вошли. Юрка огляделся. Снял шубу и бросил ее на одну из кроватей. Рядом положил шапку.

– Вас, первокурсников, сколько человек здесь живет?

– Четверо.

– А мне местечко найдется?

– А на твоем курсе что, мест нет?

– Ну, мой курс он как бы не мой. Я имею в виду третий, на котором я сейчас учусь. А на своем старом курсе, четвертом, где я начинал, жить не хочу. У них и без меня коллектив давно сформирован.

– Ну, раз нравится, живи, – разрешил Валерка, вполне удовлетворенный Юркиными ответами.

– А другие мужики согласятся?

– Им по барабану. Тем более, с нами четвертым уже живет парень со второго курса. Родом он из Казахстана. Михал Михалычем его кличут. Короче, у нас уже до тебя не комната, а сборная солянка.

– Это очень хорошо, что комната у вас интернациональная, – и Юрка в очередной раз рассмеялся. – А пожрать у тебя, случайно, чего-нибудь нет? А то я в столовую заскочить не успел.

Валерка мотнул головой.

– Нет!

– Тогда двинем в город и пожуем.

Юрка стал одеваться.

– У меня сейчас с деньгами туго, – замялся Валерка.

– Брось, я угощаю.

Ребята пошли по коридору. У вахтера Валерка оставил ключ от комнаты.

– Куда? – спросил он, когда ребята оказались на улице.

Юрка осмотрелся.

– Пошли в пельменную к кинотеатру «Октябрь». Кутить так кутить.

Они перешли проспект, на котором находилось их общежитие, и двинулись по неширокой улице, названной в честь очередного революционного деятеля 1917 года, к пельменной…

Мимо них, чуть пошатываясь, проходила не совсем трезвая парочка местных жителей. Мужчина и женщина неопределенного возраста. Они шли и держались друг за друга. Чтобы не упасть.

– Синяки, бичуганы, – выдал Юрка.

– Алконавты, – добавил Валерка и уступил парочке дорогу.

Юрка проводил взглядом прохожих и засмеялся.

– Я когда в этот городишко поступать приехал, на «абитуре» был, так пошел с одним местным вятским пареньком погулять по проспекту, – Юрка на секунду задумался. – Он на агрофак поступать хотел. – Гуляли мы, значит, гуляли и решили идти в пельменную, куда сейчас с тобой шагаем. И у «Капитанского мостика»… Знаешь этот винный магазин? – Юрка посмотрел на Валерку.

– Знаю, – кивнул тот.

– Там по подворотням такого темного добра – воз и маленькая тележка. Вал, короче. А я ведь парень магаданский, спортивный, с севера приехал. Мы там с парнями из нашей борцовской секции с бичами не церемонились. У нас с ними разговор был короткий. Раз – и в глаз. А тут мне синяк дорогу не уступил. Я ему сразу хрясь по лбу. Он с копыт и свалился. Мой юный друг испугался, смотрит на меня. А тут синяя чувиха по дороге идет. Я и ей в дыню задвинул. Она на травку легла, тихо так, словно пустой мешок. Вятский парнишка еще больше удивляется. А после того как третий алкаш на сыру землю слег, мальчик не выдержал. Глаза у него стали, как у глушенного динамитом судака. Чуть-чуть заикается, слезы на глазах. «Юра, ты почему людей бьешь?» Я поначалу и не понял, о чем это он разговор ведет. «Каких людей?» – спрашиваю. «Мужчин, женщин, прохожих. Нас за это могут в милицию забрать. Из института выгонят». Тут я врубился. «Ну, в институт еще поступить нужно. А синяки эти – разве люди? Где ты людей видишь? Это же бичи. Мы их в нашем северном городе каждый божий день молотили». После моих слов парень чуть в обморок не упал: «Это у вас там, на севере, они, может, и бичи, а в нашем городе они, прежде всего, люди. Жители и такие же граждане Советского Союза, как и мы с тобой. Ты комсомолец?» Я от услышанного немного прибалдел. А от последних его слов про комсомольца аж мурашки по спине побежали. И я своего нового друга, будущего агронома, успокоил. Дал ему тут же, на улице, честное слово, что больше так делать не буду. Бить по лицам граждан СССР. И веришь? Не бью до сих пор. Крепкое слово комсомольца держу. Ты же видел? – Юрка улыбался.

– Видел. Ты их пропускаешь и уступаешь дорогу.

– А то как же!.. Оказывается, вятская земля это совсем не север, а центр России.

– Может, ты и прав. – Валерка толкнул входную дверь в пельменную…

Прошла неделя, за которую Юрка сошелся характером со всеми обитателями комнаты № 84. Тем более он в своей жизни уже успел побывать на соболином промысле. Отец его работал штатным охотником одного из магаданских госпромхозов. Да и здесь, в Кировской области, судя по Юркиным рассказам, «хантерил» он неплохо.

Ребятам, особенно первокурсникам, такой товарищ был несомненно нужен. Теоретический охотничий опыт, получаемый от преподавателей в институте, – это очень хорошо, но практика охоты могла быть познана только непосредственно в охотничьих угодьях, и нужна она была будущим охотоведам как воздух. А накопленного охотничьего опыта Юрка перед товарищами не скрывал, делился им и поэтому имел огромный авторитет в комнате. Ребята его уважали. А поговорить, особенно на охотничьи темы, как оказалось, Юра умел и любил…

Как-то раз Валерка в три часа ночи заглянул в соседнюю комнату к ребятам сокурсникам. Искал Юрку. Тот находился у них и вел монолог о соболином промысле. Юрка сидел на одной из кроватей, курил неизменный «Беломор» и рассказывал одному из парней, юному охотоведу, как лучше тех соболей ловить. Тот слушал, а его товарищ спал рядом.

– Игорь, проснись! – устав от Юркиного рассказа, парень толкнул в бок спящего. – Проснись!

Второй житель комнаты вздрогнул и проснулся.

– Ты пока Юру внимательно послушай, а я посплю. Не могу больше. Нам в дальнейшем его охотничий опыт может пригодиться. Послушай, Игорь, пожалуйста!

Юру теперь слушает другой. Рассказчику хоть бы хны. Усталости нет, а то, что сменились слушатели, его никак не смутило. Он продолжает курить и трепаться. Юрке было все равно, кому рассказывать. Были бы слушатели. Специалист высшего пилотажа в рассказе… Одно было для Юры плохо: утром студенты шли в институт на занятия, а ночной рассказчик – спать в комнату № 84. Только после того как схлопотал от декана факультета выговор за прогулы, Юрка немного успокоился, начал понемногу захаживать на лекции.

– Спать можно и там, – заявил он и тут же доказал это на практике. Уснул на лекции у охотоведов, а проснулся – у ветеринаров. Так и не услышал, как в период его безмятежного сна в аудитории сменялись студенты и преподаватели.

В начале апреля, когда Юрка и Валерка были в комнате одни, Юрка посмотрел в окно и спросил:

– Слушай, Валер, ты весной чем заниматься думаешь?

– В каком смысле?

– Ну, весновку где проведешь?

– Какую весновку? – Валерка не понимал вопросов.

– На весеннюю охоту куда поедешь? – Юрка закурил.

– Не думал пока, – пожал Валерка плечами.

– Тогда айда со мной кастеров долбить.

– Чего долбить?

– Не чего, а кого. Кастер фибер, слышал о таком звере? – Юрка улыбнулся.

– Бобр, что ли?

– Дошло наконец. Пять тебе по биологии зверей. Справился. А вот по технике добычи – тут вопрос.

– Да я пока бобров только на картинках в учебнике и видел. Еще чучело в кабинете биологии, – смутился Валерка. – А весной вроде на них охота запрещена. Разве это не браконьерство?

– Ты даешь! Тоже мне праведник нашелся, – Юрка внимательно смотрел на товарища. – Любое браконьерство вообще-то можно оправдать. Смотри! – И он стал загибать на руке пальцы. – Раз, с экономической точки зрения. Степуха у тебя 39 рэ. А я так совсем без нее живу. А кормить наши молодые растущие организмы разве не надо? Надо! А как на названную сумму прожить в этом мире соблазнов? Пока отношения «товар – деньги – товар» никто не отменил в нашем государстве победившего социализма. Когда мы с тобой дотянем до коммунизма, может тогда все свершится. А пока бобровая шкурка на так называемом черном рынке стоит 200–250 рублей за штуку. Конечно, за выделанную. Это есть месячная зарплата рядового инженера на каком-нибудь заводе. Мы же с тобой инженеры природы. Платило бы нам государство степуху хотя бы рубликов сто в месяц, можно тогда весной бобров и не стрелять. Усек?

Валерка кивнул.

– Идем дальше. Два! – Юрка согнул второй палец. – Оправдываем охоту с биологической точки зрения. Численность бобра в области огромная, а значит, популяции грозит гибель от перенаселения. Охотугодья же не резиновые. С нашей бюрократией, с лицензиями, которые фиг получишь, идет самый что ни на есть недопромысел зверей. Мы же с тобой будем бобришек бить на выбор, только сеголетков, то есть бобрят этого года рождения. Они пока в размножении участия не принимают, запросто могут погибнуть и без нас. Например, от болезней и хищников, так как пока слабы и глупы. Поэтому их лучше изъять без ущерба для этой самой бобровой популяции. Зачем добру зря пропадать?

Валерка молчал и ждал продолжения разговора.

– Теперь оправдываем с человеческой позиции, – Юрка согнул третий палец. – Кто простым людям в нашей тяжелой жизни поможет красивую зимнюю шапку приобрести, если не мы, парни-охотоведы. Ведь ее в магазине купить невозможно. Добро нести в массы – вот наша наипервейшая задача…

Юрке монолог не дал закончить Мишка, которого в быту все студенты факультета и не только, даже декан, звали Невезухой. Он резко открыл дверь и ввалился в комнату.

– Привет, балбесы! Чем занимаетесь?

– Обсуждаем экономические проблемы охотничьего хозяйства России, – ребята смотрели на товарища.

Мишка снял куртку и шапку. Бросил на кровать одежду и уселся за стол.

– Ты почему такой возбужденный?

– Мужики, по-моему моей студенческой карьере приходит швах.

– Пошто?

– Из-за самого нужного охотоведу предмета – философии! – Мишка скривил кислую гримасу. – Слышали о таком предмете?

– Еще как! – Юрка хмыкнул. – Ты, Миша, разве с философией не дружишь?

– Нет. Хотя не то что бы не дружу, – он на секунду умолк, – скорее, я не понимаю сей предмет. Да и путаю я их всех.

– Кого это их?

– Философов этих: Платонов, сократов, аристофанов… А тут еще Марь Иванна.

– Да! Преподавательница эта – женщина-кремень. Ладно, пацан. Научу тебя, как философию сдавать. Слушай один поучительный случай из жизни.

И подумай… Как-то давно поставила Марья Ивановна одному студенту двойку за экзамен. А он из ее кабинета не уходит. Просит двойку на тройку переправить. Говорит, что малоимущий, мать, мол, у него больная и отец его алкоголик. Денег в семье нет, и помощи ему ждать неоткуда. Короче, без стипендии никак ему не выжить в этом жестоком мире. Марь Иванна ни в какую. Стоит на своем. Выучишь предмет – приходи. Парень, как ты, Миша, понимаешь, остался без стипендии. Уехал он домой на каникулы, а когда в институт вернулся, то стал каждое утро, заметь, Миша, каждое утро, поджидать у дверей кафедры Марь Иванну. Встречал ее с грустной улыбкой на устах и спрашивал, очень так вежливо спрашивал: «Вы, Марь Иванна, сегодня завтракали?» Она ему так же вежливо отвечала: «Конечно. Как же без завтрака?» «А я вот нет. Не имею на то финансовой возможности. Спасибо вам, Марья Ивановна». Благодарил парень преподавателя философии и уходил, – Юрка замолчал.

– Ты не тяни, рассказывай, – первым не выдержал Валерка. – Что было дальше?

– Что, что? Через неделю такой экзекуции Марь Иванна не выдержала. Сломалась. Взяла у студента зачетку и поставила три. Еще предварительно спросила, хватит ли тройки на стипендию. «Я же малоимущий. Напишу в деканат заявление на материальную помощь, разрешат. Главное, чтобы у меня двоек не было». Вот как оно бывает, – закончил Юрка повествование.

– Могла бы и четверку поставить, – Мишка посмотрел на Юрку.

– А не ты ли тот студент-охотовед малоимущий?

– Не все ли тебе равно, кто тот студент? Ты лучше на полученную от меня информацию посмотри с философской точки зрения. И давай думай. Соберись и думай.

Мишка постучал кулаком по своей коротко стриженой голове.

– Тук! Тук! – сказал он, – Мысли! Мысли! Где вы? Туу… Туу… – Мишка улыбнулся. – Одни короткие гудки. Вот вам, товарищ Юра, и ответ на ваш философский рассказ.

Мишка поднялся и вышел из комнаты…

– Валер, ты не уходи, мы же о весновке не закончили. Философ этот помешал, – Юрка кивнул на дверь. – Ты как? Созрел? Рванем вместе весной? Вдвоем?

– А нас не поймают? – Валерка сомневался.

– Тут, как говорится, кто не рискует, тот не пьет шампанского. Будем делать, как дедушка Ленин. Конспирация и еще раз конспирация.

Валерка задумался.

– Ладно, я согласен.

– Тогда продолжим, – заговорщицки прошептал Юрка. – Первое, что нужно сделать, пока у нас есть время до начала охоты, это съездить в угодья и посмотреть одну речку.

– Что за речка?

– Хвощевицей зовется. От города до нее километров пятьдесят будет, не более. Нужно по ней пройти и поискать бобровые поселения. Честно скажу, река для меня незнакомая. Я пару раз по ее берегам этой зимой хаживал, но ничего не нашел. Но бобры там должны жить. Куда им деться? Сгоняешь?

Валерка кивнул.

– Когда ехать и как эти самые бобровые поселения искать?

– Езжай в ближайшие выходные. А найти нужно хотя бы бобровые погрызы. Нам пока и этого хватит. Как говорится, не до жиру. Найдешь погрызы, а когда охота откроется и мы в тайгу забросимся, тогда на месте и разберемся. Знаешь, как погрызы выглядят?

– Нет.

– Пойдешь берегом, ближе к руслу. Сейчас самое начало апреля и наст по утрам, что асфальт в городе. Крепкий, тебя выдержит. Бобры уже могут на лед вылазить и веточки грызть. Найдешь кучку веточек – это их кормовой столик. Пеньки от поваленных деревьев по берегу посмотри. Старые погрызы найдешь – хорошо, свежие будут – еще лучше. Нам все сгодится. Главное сейчас – обнаружить следы бобровой жизнедеятельности. Если найдешь, то место для охоты на эту весну нам обеспечено, – Юрка задумался. – Нор ты сейчас все равно не увидишь, а хаток и плотин там быть не должно, не та Хвощевица река. Мы кастерячье поселение весной по-любому отыщем.

– Почему сейчас поселения не найду? – спросил Валерка.

– Потом объясню. На месте. Давай лучше карту посмотрим.

Юрка достал из своего необъятного портфеля карту Кировской области и разложил ее на столе.

– Вот смотри, – он ткнул пальцем в карту. – Тут речка Хвощевица нарисована. Так она течет.

Он стал водить пальцем по карте, поясняя, что Валерке делать.

– Из города уедешь на первом автобусе. Вот в этом месте попросишь шофера остановиться. Тут перейдешь дорогу и дальше пойдешь рекой до этой деревни. Название – Колупаевы. Обязательно посмотри вот эту речную петлю. Хорошенько глянь. Бобры плесы обожают, и если они на реке живут, то на таком плесе поселяются наверняка. На обратном пути выйдешь вот сюда на дорогу и вот в этом месте, на остановке, сядешь в автобус до города. Автобусы до восьми часов вечера ходят. Если опоздаешь, то лови попутку. Думаю, что светового дня тебе за глаза хватит. Судя по расстоянию на карте, маршрут у тебя получится небольшой. Километров десять, не больше. Все понял?

Юрка взглянул на Валерку. Тот кивнул.

– Охотоведов бьют!!! – заорали в коридоре общежития. Ребята переглянулись.

– Бежим? – Валерка вскочил и открыл дверь.

– А куда деваться! – крикнул Юрка, и они оба, как были в тапочках, трико и майках, рванули на улицу за толпой студентов-охотоведов.

– Кого бьют? Где? – спросил у пробегающего мимо парня Юрка.

– Черт его знает! Беги на Октябрьский проспект, там разберемся.

Валерка остановился на лестнице.

– Может, обуемся?

– Побежали так, – подтолкнул его Юрка. – Вдруг там гибнут от рук вятских хулиганов наши товарищи, а ты обуваешься.

Но так как в тапочках бежать было неудобно, те постоянно слетали с ног, друзья пошли за убежавшим народом. А когда они все-таки спустились с четвертого этажа и вышли на крыльцо общаги, толпа уже возвращалась в родные пенаты.

– Все? – Юрка достал папиросу и прикурил.

Ребята кивнули.

– А били там кого?

– Кажется, Мишку вашего.

Последним на общажное крыльцо поднялся Мишка. Он был возбужден, махал руками и что-то рассказывал своему однокурснику. Увидев парней, остановился.

– Это ты тут панику наводишь?

– Но они первые на меня напали!

– Кто посмел такое совершить? – Юрка скорчил гримасу. – Покажи нам их!

– Они подошли ко мне, два халдея, и предложили для них сигарет у прохожих пострелять. Я от их борзоты даже дар речи потерял. А они продолжают дальше наезжать. «Пошли, говорят, колхозник, с нами, нечего тут стоять». Я и не сдержался. Хлоп одному ногой по животу. А тут и друг мой рядом оказался. – Мишка похлопал сокурсника по плечу.

– Скажи! А я другому кирпичом по башке.

– Целым? – удивился Валерка.

– Да нет. Не волнуйся. Только половинкой.

– И что?

– Ничего. Там на снегу оба лежат.

– Мертвые? – Юрка напрягся.

– А пусть не лезут, – Мишка улыбнулся. – Их скорая увезла.

– А чего же мы тогда бежали? Вы в следующий раз, когда на вас нападут, нас подождите, мы тоже желаем кирпичами в людей покидаться. А то все как всегда. Пока заорут, пока сообразишь, что да как, пока добежишь. Тут на самом интересном месте все и заканчивается, – Юрка подмигнул Валерке.

– Как-нибудь нужно выбрать время и самим по проспекту вечерком погулять. Себя показать и на местных парней поглядеть. Может, чего и обломится. А, мужики?

Ребята предложение поддержали.

– Дело говоришь!

В воскресенье Валерка пришел на автовокзал к первому рейсу автобуса, который шел в сторону речки Хвощевицы. Купил в кассе билет и стал ждать рейса. Автобус прибыл по расписанию. Пробравшись на заднее сиденье, он приспособил у окна лыжи так, чтобы они никому из пассажиров не мешали. Рядом поставил рюкзак. Стал смотреть в окно. Салон автобуса быстро наполнялся пассажирами.

– На охоту? – спросила Валерку старушка, усевшаяся рядом с ним.

Он посмотрел на нее.

– Да нет. Так просто. По лесу пошляться. Дела.

– Вот тебе дома-то не сидится.

Валерке совсем не хотелось разговаривать, и он отвернулся.

Автобус тем временем завелся и тронулся с места. В салоне было тепло, сумеречно. Валерка закрыл глаза. Сидел и сквозь сладкую дрему пытался вспомнить, чему его учил Юрка пару дней назад.

«Если кастера на Хвощевице живут, я их обязательно найду», – подумал он и уснул окончательно…

Через полтора часа езды он проснулся, словно внутри него сработал будильник. На улице за автобусным окном был полный рассвет.

– Тебе, милок, где вылазить-то? – спросила старушка. – Гляжу, ты все спишь и спишь. Я уж и волноваться начала. Хотела тебя толкнуть, а вдруг ты сам проснулся.

– На Хвощевице. За деревней.

– Так рядом уже. Бугор сейчас перевалим, и твоя речка будет.

– Спасибо, – поблагодарил он старушку и стал готовиться к выходу. Кое-как держа в одной руке пару лыж, а в другой – рюкзак, стал пробираться по салону автобуса к передней двери. Шел аккуратно, стараясь не наступить на стоявшие в проходе сумки пассажиров и ненароком не ударить кого-нибудь из них по голове рюкзаком или лыжами. Держал равновесие. Наконец добрался до шофера.

– Остановите, пожалуйста, за мостом через реку. Мне выходить, – попросил Валерка.

– Будет сделано, – выдал водитель и затормозил. Автобус переехал мост и остановился.

Дверь закрылась, и автобус покатил дальше, оставив Валерку одного. Секунду постояв и глотнув морозного утреннего воздуха, он сошел с дороги, встал на лыжи и закинул рюкзак за плечи. Несмотря на яркое солнце, было зябко. Валерка съехал на лыжах к речному берегу. У кустов остановился. Лыжи в снег не проваливались ни на сантиметр. Наст держал не хуже асфальта, и лыжи с характерным шорохом скользили по нему, как по льду.

«А река-то вскрылась. Еще немного, и из берегов выйдет. Как раз к первому мая, открытию весенней охоты, и разольется», – подумал Валерка, оставил у берега лыжи и, свободно идя по насту, добрался до самой воды. Остановился и осмотрелся. Следов бобров не наблюдалось. Он вернулся к лыжам и заспешил по берегу речки Хвощевицы вверх, против ее течения…

В солнечный, чуть морозный весенний апрельский денек пробежаться по насту на охотничьих лыжах и подышать свежим лесным воздухом – это прекрасно. Что еще может быть лучше! Особенно если ты живешь не в деревне, а в большом городе, да еще в этом «дурдоме» – студенческом общежитии. Валерка радовался жизни, шел вдоль реки и насвистывал мелодию нравившейся ему песни.

– Люди золота жаждут, чтоб его тратили… Вечно в мире суровом бродят старатели… Кострами небо грея…

Погрызенные веточки от ивы заметил у самого уреза воды. Они лежали на льду под самым берегом. Их было немного, всего несколько штук. Валерка остановился. Вынул ноги из лыжных креплений и аккуратно подошел к воде. Встал коленями на снег и, держась рукой за куст, другой потянулся за ветками. Достал пару штук и внимательно их осмотрел. Похожи на бобровые погрызы.

Он вспомнил, как Юрка ему рассказывал про чисто обглоданные от коры ветки. Говорил, что там и есть бобровый кормовой столик.

«Видно, нашел», – усмехнулся Валерка.

Радость от найденного его вдохновила на дальнейшее путешествие. Больше на этом месте он не стал задерживаться и вернулся к рюкзаку. Бережно положил в него ветки, предварительно обмотав погрызы запасной портянкой.

На этот раз лыжи стали чуть-чуть проваливаться в снег. Но все равно идти было нетрудно, и он шел и шел, одолевая километр за километром пути, и один речной поворот за другим. Хотелось узнать, что там дальше.

К обеду солнце припекло так, что от его лучей горело лицо, постоянно приходилось прищуривать глаза. Очень хотелось пить. Во рту от выкуренных сигарет была только горечь. Лыжи теперь не скользили, и Валерка проваливался в снег чуть ли не по колено. Весна брала свое. Наконец он выдохся, остановился. Сполз к воде и жадно стал пить воду прямо из реки. Умылся. Холодная проточная вода освежила лицо. Жажда отступила. Валерка достал из кармана куртки конфетку-карамельку и съел.

Сидел и смотрел на воду. Потом подстегнул себя, хватит рассиживаться, нужно еще поискать следов бобровой жизнедеятельности. Добрался до лыж, встал на них и начал топтать лыжню. Полчаса такой ходьбы, и он опять сел на снег. Лицо по-прежнему жгло солнце, к ногам как будто гири привязали. Рубашка, свитер и даже солдатский бушлат намокли от пота. Он снял шапку и осмотрелся. Апрельское солнце к середине дня нагрело снег так, что тот набух и перестал держать человека на лыжах. Валерка черпанул его рукой и бросил в рот. Снег быстро таял, и холодная вода во второй раз вернула юного охотоведа к жизни. Все! Похоже, эта остановка до вечера. Хватит себя рвать.

Решение принято, и Валерка спустился к реке. Недалеко от воды он увидел березу. Добрался до нее. Прислонил к стволу лыжи и раскопал от снега место для костра. Наломал сухих веток, и через несколько минут костер горел. В солдатском котелке заварил крепкого чая и бросил в кружку пару кусков сахара. Достал из рюкзака нехитрую еду – сухари. Захрустел одним из них. Чай обжег губы.

«Хорошо бы бобров сегодня найти. Деньги заработать неплохо».

Он вспомнил, как Юрка говорил, что выделанные бобровые шкурки продаются в городе по 200 рублей за штуку. Двести рублей – это же целое состояние для нищего студента. А если пару зверей грохнуть, тогда и домашним помочь можно. Он-то уехал, а отец с матерью в его родном городе остались. Конечно, они оба работают. Но разве зарплаты для нормальной жизни им хватает? Как всегда, сводят концы с концами, от получки до получки, и еще умудряются ему, Валерке, каждый месяц четвертую часть выслать. Это студентам из солнечных кавказских республик хорошо. Лоша и Мамука переводов на сумму меньше трех сотен и не получают, а иногда и по шестьсот. Валерка таких денег в руках ни разу не держал и не мечтал увидеть. Южные люди, конечно, человеки богатые, не то что мы, нищие из средней полосы России. Валерка плюнул в костер.

Студенты южане рассказывали, например, что у них сторожу на автостоянке каждый уважающий себя мужчина обязательно дает рубль чаевых на выезде и по возвращении. Так-то вот. А Валеркин батя на КРАЗе с прицепом только горб может заработать. Эх! Нужно ему было на юге родиться.

Валерка усмехнулся и снова глотнул из кружки.

Черт! Столько сахару бухнул, а все равно не сладко. Он опустил в кружку сухарь, подождал, когда тот размок, и откусил кусочек. Силы его быстро восстанавливались. Весна радовала, и жизнь опять стала в удовольствие.

– Чай не пьешь – откуда силы?

Чай не пьешь, равнина – падаешь,

Чай попил, гора – идешь, —

произнес он вслух три строчки, которые в общаге, особенно по вечерам, очень часто вспоминались студентами-охотоведами, когда чай для ребят оставался основным продуктом питания на ужин.

Костер догорал, и он решил подбросить в огонь еще сучьев. Поискал сухие ветки и тут увидел торчащие из снега пеньки от молодых осинок. Деревья явно были не сломаны и не спилены человеком, а подгрызены животными. На старых, потемневших от времени пенечках были хорошо видны следы бобровых резцов.

– А вот и кастера. Явно тут не зайцы поработали… Тут звери помощнее питались, – Валерка взял топор и аккуратно срубил пару пеньков. Повертел их, внимательно рассматривая. – Явно бобришки поработали. Факт! Дело сделано, можно и домой возвращаться. Следы жизни кастеров на речке Хвощевице обнаружены. Экспедиция прошла удачно. А в мае мы их с Юркой живьем посмотрим!

Валерка радовался находке. Сидел у костра, курил и смотрел на бобровые погрызы. День для него был прожит не зря…

Снег сковало морозцем, как только солнце скрылось за деревьями. Он стал жестким и колючим на ощупь. Валерку знобило. Он поднялся и постучал каблуком сапога по снегу, который захрустел под ногой. Костер потух, сахар и сухари давно закончились, а сигарет осталось всего несколько штук.

Лыжи больше не проваливались, а прекрасно скользили по проложенной лыжне. Валерка сделал несколько шагов, остановился и посмотрел на место своей дневки. Снег явно осел, так как береза, под которой он провел полдня, полностью очистилась от него у ствола.

Юрка сидел на кровати и рассматривал привезенные Валеркой из леса погрызенные животными ветки.

– Это зайцы, – сказал он и отложил те, что были найдены на льду у берега реки.

– Я так и думал, – соврал Валерка.

– Молодец, что принес. Вдруг ты ошибся, и это бобры грызли, – Юрка взял в руку осиновый пенек. – А вот это то, что нужно. Это трющил самый настоящий кастер фибер. Прав я оказался. Есть поселения этих зверюшек на Хвощевице. Готовься к весновке. – И он посмотрел на Валерку.

– Я?

– Мы! Ружье-то у тебя есть?

– ИЖ-58МЕ.

– Отлично. У меня там, в деревне, у жены, ТОЗ-БМ.

– Твое? – спросил Валерка.

– Не все ли равно, чье? Взял напрокат. Все равно незарегистрированное.

– А если охотинспекция проверит?

– Проверит, значит, отнимет. Нелегал даже лучше. Кинул в кусты, и всего делов. Ищи, кто хозяин. Этой тулке не один десяток лет. – Юрка задумался. – Я и не помню, где ее взял. То ли заиграл у кого, то ли кто-то из старшекурсников продал, когда на практику пятимесячную уезжал. Может, за рубль, а может, и за два. Знаешь про торги, которые в общаге проходят, где выпускники все им ненужное барахло распродают? Там можно за копейки вещи приличные купить. Сапоги, ботинки или пиджак за пятьдесят копеек.

Валерка кивнул.

– Слышал, но пока не видел и участия не принимал.

– Пятый курс будет уезжать – увидишь. А пока спрячь сучки в рюкзак, пусть у тебя под кроватью полежит, завтра все выбросим. Конспирация превыше всего.

Студенческая жизнь шла своим чередом, хотя до открытия весенней охоты оставалось всего несколько дней. Юрка попросил Валерку позвонить домой родителям и уговорить их выслать ему на адрес общежития телеграмму, что бабушка тяжело заболела и просит внука срочно приехать. Валерка объяснил все матери, и на следующий день телеграмма была получена. Дядя Женя, так ребята за глаза уважительно звали декана факультета охотоведения, внимательно прочел представленную ему телеграмму. Посмотрел на Валерку, улыбнулся и спросил:

– Ответь, пожалуйста, почему это у студентов-охотоведов родственники так часто болеют? Особенно, как только весенняя охота открывается.

Валерка смутился и пожал плечами.

– Вот и я не знаю, – произнес декан и отпустил Валерку домой проведать «больную» бабушку аж на неделю.

– Спасибо, – Валерка вышел из кабинета декана и еще раз, теперь мысленно, его поблагодарил. – Дядя Женя мужик что надо. Что бы мы без него делали?

С Юркой они увиделись через час, на общем комсомольском собрании студентов факультета охотоведения, которое посвящалось предстоящим майским праздникам и, конечно, организации и проведению демонстрации трудящихся. Студенты по очереди, один за другим подходили к кафедре и что-то там говорили о Первомае. Этого Валерка не слушал. А вот выступление декана – это другое дело.

– Народу вашего, как всегда, на демонстрацию придет немного, – говорил дядя Женя. – Прошу тех, кто из вас все-таки изъявит желание появиться, позвать с собой подруг и друзей из местных. Нам массовость нужна. А те, кто в леса уезжают, пусть будут поосторожнее, чтобы им потом не пришлось в охотинспекции доказывать: «Я думал, это гусь по реке плыл».

Ребята шутку оценили и громко рассмеялись.

Когда шли с собрания в общагу, Валерка спросил:

– Слушай, Юр, а декан, он что, все знает?

– Думаю, догадывается. Хотя многое и знает. Ему обязательно кто-то из студентов стучит про жизнь нашу.

– Как стучит?

– Обыкновенно. Как птичка дятел. Только не по дереву, а на товарища. Кто и зачем по лесу шатается. Кто сколько за сезон куниц отловил. Кто пьет, а кто по девкам шляется. Кто кастеров по весне долбит.

Юрка улыбнулся.

– Мало ли о чем можно стукануть.

– Да ладно тебе. Кто может из нас стучать? Ты их знаешь?

Теперь Юрка внимательно посмотрел на товарища.

– Любой! Да хоть бы и мы с тобой, – он рассмеялся. – Шучу, конечно. Поэтому лучше прятаться от парней-охотоведов, которые считают, что их одному топаем к дому бабушки Таисьи и там встречаемся. На конспиративной квартире. Переодеваемся в охотничью одежду и шуруем на автовокзал. Билеты я уже купил, – он показал два билета на автобус.

В этот же день Валерка стал готовиться якобы к поездке домой. К родителям и к «больной» бабушке. Он показал ребятам, жившим с ним в одной комнате, телеграмму.

– Больная бабушка – это святое, – читая вслух телеграмму, Юрка сделал серьезное лицо, – Я тоже к жене и ребенку в деревню еду. Меня как семейного отпустили. Хозяйством домашним займусь. За неделю много чего можно переделать. Печку в избе хотел побелить, крышу на сарае подремонтировать, дровами на зиму заняться, – перечислял Юрка дела, запланированные на майские праздники.

Завтра открытие весенней охоты. А сегодня Валерка зашел с сокурсниками в институтскую столовую пообедать. Вернувшись в общежитие, быстро собрался и для всех уехал на железнодорожный вокзал к поезду.

Сам же, выйдя из общаги, быстро перешел проспект и нырнул в подворотню. Направился по улице, вдоль которой тянулись неказистые частные одноэтажные дома довольно старой постройки. Удивительно: центр областного города, а дома еще революционеров видели. Может, и самого Феликса Дзержинского, когда-то сосланного на Вятку в ссылку.

Валерка шел и вспоминал, в какие годы бывший главный чекист Советской России Феликс Эдмундович Дзержинский мог посетить город, в котором сейчас учился он. Задумался и чуть не проскочил дом тети Таси.

Юрка уже был там и ждал товарища. Тетя или баба Тася, так ее звали ребята, сдавала Юрке для проживания с ранней весны и до поздней осени террасу своего дома. Жить зимой внутри дома в одной комнате с хозяйкой Юрка не хотел. Домик был маленьким, с одной комнаткой для жилья, в середине которой находилась огромных размеров русская печь. В комнате по этой причине помещалось только пара кроватей, шкаф, газовая плита, холодильник, стол и несколько стульев. Одну из кроватей баба Тася отгораживала занавеской и пыталась сдавать нуждающимся в жилье студентам за небольшие деньги. Как раз таким студентом и был Юрка, умудрившийся официально пожить в общежитии только один семестр первого курса. Дальше было его выселение из общаги за поведение, нарушающее все нормы социалистического общежития. Скитание по чужим углам частников, готовых в любой момент прийти студентам на помощь. Конечно, не бескорыстно. Будущие охотоведы этим пользовались. Можно было даже уговорить старушек построить на их участке вольер для собак. Они иногда соглашались, если студенты помогали им в колке дров на зиму или копании грядок на огороде.

Лаек, гончих и других охотничьих собак, как и любых других, в общежитии содержать запрещалось. Хотя многие студенты, несмотря на запреты, собак держали и не раз попадались на глаза декану со своими питомцами. Он ребят ругал за это и тут же прощал, прекрасно понимая, что охотовед без охотничьей собаки, что птица без крыльев. Ребята за это декана дядю Женю очень уважали и говорили: «Декан нас понимает. Ведь если ты хочешь завести себе друга, тогда заведи собаку. А если хочешь иметь собаку, тогда женись»…

Юрка собак не держал. Зачем они ему, одна головная боль. Он охотился в основном капканами, называя их своими личными друзьями… Есть они не просят, стоят себе в лесу и стоят. Еще и зверушек ловят.

– Дружба у нас с ними получается железная, – сказал он и положил пару капканов третьего номера себе в рюкзак.

– Зачем они нам на весенней охоте? – Валерка внимательно рассмотрел капкан с напаянными на одну из капканных дуг зубьями.

– Резонный вопрос. Весенняя охота, а тут капканы «тройки», да еще с зубьями. Вертлюгом из гвоздя 150 мм и двойным двухметровым тросиком.

– Зачем?

Юрка посмотрел на Валерку.

– Не догадываешься?

– Нет!

– Помогут нам на охоте. Вдруг мы найдем плотину бобровую. Может, вылаз хороший или столик кормовой. Сами будем сидеть, кастеров с ружьями в руках караулить, а помощников наших, железных, расставим. Услышим, что бобр попался, подбежим и отстреляем. Или обухом топора по черепушке, чтобы шкуру не портить. Как тебе планчик?

– А получится?

– Мы постараемся. Не впервой. Ты пока лучше радио включи, чем вопросы задавать. Давай часы проверим. А то еще на автобус опоздаем.

Валерка подошел к радиоприемнику, висевшему на стене, и покрутил внутри огромной черной тарелки небольшое колесико. Диктор объявил точное время, и стали передавать новости.

– Радио это еще о начале войны с фашистами бабушку Тасю оповещало?

– А ты ее спроси. Она точно скажет, – Юрка встряхнул огромный рюкзак и затянул под его клапаном веревку. Брезентовыми ремнями подтянул рюкзачный клапан и застегнул ремни.

– Готово, – произнес он. – Давай, Валер, твой рюкзак запаковывать.

В него было уложено кое-что из одежды, патроны, ружье, хранившееся в доме под кроватью, продукты, пара капканов, гвозди, веревка, полиэтиленовая пленка и еще множество различных мелких вещей, которые могли пригодиться ребятам на весенней охоте. Ведь жить им предстояло в вятских лесах, у костра, без палатки и спальных мешков аж целую неделю. Взятая с собой соль для засолки бобровых шкур, оружие, еда и патроны – все это было неподъемным, о каких спальниках можно было говорить? А идти им предстояло по речке Хвощевице до хорошего бобрового поселения не один километр. Сколько точно, об этом ребята не знали и не догадывались.

– Юра, ты шо, на охоту уезжаешь? – к ребятам заглянула тетя Тася. Это была немолодая, далеко за шестьдесят лет, и внушительная по габаритам женщина.

– Да, теть Тась. На охоту. Хотим вот с Валеркой бобришек погонять.

– Юра, милок, ты уж меня-то не забывай. Сделай пару шкурок. Подружки на рынке спрашивали.

– Сделаю, – согласился Юрка.

– Ты уж подешевле. Старушки мои, они не богатые, сам понимаешь.

– Тетя Тася, вы же знаете, что я вам делаю любую пушнину на пять рублей дешевле, чем другим.

– Спасибо, Юрочка, – тетя Тася рассмеялась шутке.

– Жена, Юра, как? Дочка?

– Хорошо. Вашими молитвами.

Юрка стал затягивать горловину у Валеркиного рюкзака.

– Как вы все это дотащите? Тяжелые, небось?

– Еще какие тяжелые! – Юрка крякнул от напряжения, поднял и поставил один из мешков на кровать. Пружинистая кроватная сетка заметно просела под тяжестью рюкзака и слегка скрипнула. Юрка поставил рядом второй. Сетка скрипнула еще раз и прогнулась так, что стало казаться, будто спинки кровати вплотную приблизились друг к другу. А может, так и было на самом деле.

– Вы мне кровать не сломайте, – заволновалась хозяйка дома.

Ребята ее успокоили.

– Сломается – так из общаги принесем.

Юрка присел у кровати спиной к одному из рюкзаков. Просунул руки в лямки и поднялся, выпрямившись в полный рост.

– Дотащу, – выдал он, дергая плечами, как бы пробуя рюкзак на вес. – Твоя очередь, – он кивнул Валерке на второй рюкзак.

Тот повторил только что проделанную другом процедуру Правда, Юрка помог встать ему на ноги.

– Удобно? – спросил он.

Валерка заметно согнулся под тяжестью рюкзака.

– Ага!

– Пошли теперь на автобус, главное, чтобы нас никто из общаги не увидел. Из-за этого придется пару кварталов пехом прогуляться, пропади оно пропадом,

– ругнулся Юрка. – Потренироваться перед заброской в тайгу. Неплохо было присесть перед дорожкой, но, боюсь, тогда не встану, – он ухмыльнулся.

– Пока, мы пошли. Жди нас через неделю, – Юрка попрощался с бабой Тасей, открыл дверь на улицу и вышел. Валерка за ним.

– Ни пуха вам, ребятки, и ни пера, – ответила старушка.

– К черту вас, – одновременно сказали студенты-охотоведы и двинулись к автовокзалу.

Путь до вокзала занял довольно много времени. Пока шли, сгибаясь под тяжестью рюкзаков; пока забирались в троллейбус, расталкивая вокруг себя пассажиров; пока ехали до места, чуть не опоздали на рейсовый автобус, который должен был их доставить до деревни, где теперь работала и жила Юркина жена Татьяна, не так давно окончившая зооинженерный факультет того же Кировского сельхозинститута, где учились и будущие биологи-охотоведы. Лишь в автобусном салоне, сняв с плеч рюкзаки, ребята перевели дух.

– Ух! – выдохнул Юрка. – Первый этап заброски на весновку нами успешно преодолен. Поздравляю. Это знак, что охота будет удачной. Тьфу, тьфу, не сглазить бы, – и он постучал перед собой по спинке сиденья автобуса.

Ребята сидели, молчали, и каждый из них теперь думал о чем-то своем…

Автобус тем временем ехал по городским улицам, и Валерка заметил, что на них нет снега.

– А неделю назад еще лежал, – прошептал он.

– Что говоришь? – не понял его Юрка.

– Снег, говорю, на улицах лежал в мою первую поездку, а теперь вот нет. Быстро стаял.

– Не волнуйся, в лесу снега, думаю, еще навалом. Хорошо бы он и там побыстрее растаял. А что с водой? – Юрка спросил самого себя, продолжая смотреть в окно. И ответил: – Прибывает вода!

– Юрка, послушай! – отвлекая товарища от его мыслей, Валерка толкнул того локтем в бок.

– Чего тебе?

– А ты с Таськой как познакомился?

– Тебе это зачем?

– Интересно.

– Раз интересно, тогда слушай. На рынке все случилось. Меня после первого курса пригласили в научно-исследовательский институт им. Рудницкого клубнику охранять. Туда охотоведов и теперь зовут и тогда звали. Зарплата там приличная, а мы же парни вооруженные и хулиганов не боимся. Можем при случае им в задницу солью пальнуть или мелким дробом.

Юрка задумался и улыбнулся. Продолжил:

– Попросили козлов капусту охранять. Я каждую рабочую смену клубничку для себя любимого и собирал. Ее там, этой клубники, на научных грядках, сколько хочешь, росло. Тем более, есть ее нам было разрешено вполне официально. Друзья-охотоведы жрали, а я в ведерко складывал. Ягодку к ягодке. После работы с ведерком этим приехал на городской рынок. Смотрю, стоит за прилавком бабка подходящая и зеленью торгует. Подошел к ней, улыбнулся, представился и завел разговор. Вот так и подружились. Клубнику оставил, а вечерком уже домой к ней заглянул. Она мне мой честно заработанный червончик и отстегнула. Ведерко пустое вернула и разрешила заходить в любое время. Стали мы сотрудничать. Клубника отошла, тут смородина созрела, а дальше крыжовник, в сентябре поспела шушера-ондатра по речкам-вонючкам городским, дальше бобры-кастера, кунички и лисички. Таська, она старушка хорошая. Молодец. Мне помогает и себя не забывает. Дай Бог ей здоровья. Вот скажи, – Юрка посмотрел на Валерку, – где мы, добытчики, можем залететь с пушниной в первую очередь?

– В лесу, наверное, – ответил тот.

– Неправильно, дружок. В лесу, конечно, можно на охотинспекцию нарваться. Но главное – это рынок сбыта готовой продукции. Многие на этом горят. А баба Тася как канал продаж, верняк. Ее старушки-подружки тоже. Чуть подешевле берут, зато не попадешься. Закончу институт, тебе все связи останутся. Пользуйся. Я парень не жадный. – И он снова отвернулся к автобусному окошку.

Валерка хотел еще расспросить, как лучше бобров караулить и как стрелять, но потом передумал. Будет еще возможность. А автобус тем временем выехал за пределы большого города…

Деревья в лесу были серыми, остатки снега по обочине дороги – грязно-черные. Валерка пригляделся, и действительно, снега в лесу за городом было много. Юрка прав.

Начал накрапывать дождик, и в окно стало смотреть совсем неинтересно. Струйки дождя одной сплошной пленкой закрыли все автобусные окна. Кроме всего прочего они запотели, ведь внутри машины было значительно теплее, чем на улице, где температура максимально была три градуса. Валерка поежился. Взглянул на Юрку. Тот сидел, закрыв глаза. То ли спал, то ли так просто думал о чем-то своем.

Валерка посильнее вдавился в автобусное сиденье и по примеру друга тоже закрыл глаза. Прошло минут пять-десять, и Валерка увидел солнце, речку с чистой синей водой, зеленые деревья, росшие по ее берегам… Он спал…