Негодяй

— Лишние хлопоты… — пробормотал Юрий Николаевич.

Они еще некоторое время кружили по темным пустым улицам, останавливались у светофоров, сворачивали направо и налево и, наконец, подъехали к высокому, ярко освещенному зданию больницы. Юрий Николаевич подхватил свой затрепанный саквояж и выбрался из машины.

Прими снотворное и постарайся выспаться, — перед тем, как захлопнуть дверцу, проговорил он. — С твоего позволения завтра я к вам загляну.

— Хорошо, — ответила она. — Спасибо тебе.

— Две или четыре таблетки седуксена и спать, — повторил он. — Больше не надо, плохо влияет на память.

— Я была бы счастлива, если б мне ее вовсе отшибло, — слабо улыбнулась она.

Затем перевела скорость, выжала сцепление. Машина мягко тронулась. Она оглянулась назад. Невысокий толстый доктор, прихрамывая, шел к подъезду больницы. А Виктор спал на заднем сиденье. Свесившиеся длинные волосы закрывали ему лицо.

Она остановила машину, повернулась назад, осторожно, заботливо, чтоб не разбудить сына, откинула волосы со лба и долго смотрела на его лицо, нежно провела кончиками пальцев по щеке, подбородку…

Они подъехали к дому, оставив машину у подъезда, поднялись в свою квартиру на шестом этаже.

— Чаю, кофе не хочешь? — спросила Татьяна.

— Спать хочу, — буркнул в ответ Виктор и ушел в свою комнату.

Она пошла на кухню, зажгла конфорку на плите, налила воды в чайник, поставила на огонь. Затем насыпала в джезв несколько ложек молотого кофе, сахара. Устало опустилась на стул, подперла кулаком щеку. Взгляд медленно блуждал по кухне, ни на чем не останавливался. У двери, на широкой низкой скамейке, две большие миски, одна с водой, другая с остатками каши и мясного фарша. Взгляд остановился па этих мисках. Она резко встала, выбросила остатки еды в мусорное ведро, тщательно вымыла миски. Потом заварила кофе, налила в чашечку, вновь присела у стола.

Громко стучали ходики. Татьяна прихлебывала кофе. Вдруг резко поднялась и стремительно пошла в комнату, включила свет.

Она выдвигала один за другим ящики большого письменного стола, что-то искала и не могла найти. Выбрасывала на стол и прямо на пол распечатанные старые конверты с письмами, поздравительные открытки, записки с телефонами. Потом она открыла створку настенного книжного шкафа и наконец нашла то, что искала, — большую цветную коробку, полную фотографий.

Она принесла фотографии на кухню, вывалила из коробки на стол, отхлебнула кофе и стала перебирать фотографии, отбрасывая одни и подолгу задерживая взгляд на других.

Вот она еще маленькая девочка в коротком школьном платье, с двумя огромными белыми бантами на голове. Как тут она похожа на Виктора! Вот они с мамой сидят на скамеечке перед большим деревянным домом. В наличниках вырезаны голуби и выкрашены в голубой цвет. Таня сидит у матери на коленях, и мать обнимает ее и смеется, глядя в объектив фотоаппарата. И Таня смеется.

И вот она уже взрослая девушка, хотя еще в школьном платье с белым передником. Она десятиклассница, выражение лица исполнено серьезности и достоинства. Внизу надпись печатными буквами: «Наша золотая медалистка Таня Скворцова. Город Елец, средняя школа № 5». Эту фотографию Таня рассматривала особенно долго.

Они ехали на картошку. Когда сдали вступительные экзамены и превратились из абитуриентов в студентов. Ехали в открытых грузовиках, хохотали и распевали песни. Туман по краям дороги, из тумана выныривали темные от дождя подмосковные деревни, прудки и речушки с поникшими ракитами и пропадали снова. Запах дороги будоражил всех. И они пели одну песню за другой.

та песня за два сольди, за два гроша, С этой песней вспоминают о хорошем, И поет ее веселая девчонка В час заката у себя на чердаке…

И еще:

Я не знаю, где встретиться

нам придется с тобой, Глобус крутится, вертится, словно шар голубой, И мелькают города и страны, параллели и меридианы, Но таких еще пунктиров нету, Где бы нам с тобой бродить по свету…

Вместе со всеми пела и Таня, смеялась, и глаза были полны вдохновения. И почти все парни невольно обращали на нее внимание.

— Классный кадр… — даже с некоторым сожалением протянул худенький белобрысый паренек в вельветовой курточке. — И глаза… и все остальное.

— Откуда? Кто знает? — спросил атлетического сложения парень в сером свитере и штормовке.

— Таней зовут… Из Ельца, кажется, — ответил белобрысый. — А где Елец, кто знает?

— В России, — усмехнулся атлет в штормовке. — Моя будет…

Под носом у атлета тут же возникли не два, а четыре кукиша. Он спокойно посмотрел на кукиши, отодвинул их сильной, большой рукой, усмехнулся.

— Без фамильярностей, пожалуйста. В таких делах Роберт Сидякин слов на ветер не бросает. — С этими словами Роберт Сидякин поднялся и, пробравшись между деревянными лавками, тронул за плечо сидевшую рядом с Таней девушку: — Подвиньтесь, пожалуйста, леди.

Та удивленно взглянула на него, потом на Таню, презрительно фыркнула и чуть подвинулась. Роберт втиснулся между ними и уверенно положил Тане руку на плечо. С половины куплета подхватил песню. Таня посмотрела на Сидякина, перестала петь — во взгляде испуг и ожидание. Роберт подмигнул ей:

Мама, мама, это я дежурю, Я дежурный по апрелю…

И Таня тоже запела, и руки Роберта убирать с плеча не стала. Тогда к ней с другой стороны подобрался белобрысый очкарик, оттиснул другую девушку и тоже положил руку на Танино плечо. Таня делала вид, что не замечает. А другие девушки метали в нее уничтожающие взгляды, и одна шепнула другой:

— Прямо с ума посходили! Подумаешь. Нефертити нашли!..

…А потом, когда палаточный городок спал, она обнималась и целовалась с Робертом Сидякиным, и он бормотал ей на ухо:

— Ты самая, самая… Самая красивая, умная, добрая…

— И ты, — счастливо улыбалась она. — Самый сильный, самый храбрый, самый, самый…

Татьяна очнулась от воспоминаний. Чашка из-под кофе была пуста. Она налила из остывшего джезва новую порцию, отпила два глотка. Глаза ее блестели, и она смотрела, смотрела фотографии, жадно, не отрываясь. И опять вспомнилось…

Она стояла на лестничной площадке, такой большой, что в волейбол играть можно. С мокрого пальто на чистый кафельный пол капала вода, и беретка с белым пушистым помпоном съежилась от дождя. А перед ней переминался в тапочках на босу ногу, в джинсах и расстегнутой рубахе Роберт Си-дякин. Пряча глаза, он говорил хмуро:

— Ну, чего ты пришла? Я тебя звал, что ли? — Несмотря на свое атлетическое сложение, он выглядел сейчас жалким и перепуганным.

— Я без приглашения… сама… — виновато отвечала Таня. — Что мне делать-то, Роберт? Ведь я же…

— Ну, кончилось все, понимаешь? — раздраженно перебил он ее. — Кончилось, понимаешь? Было и прошло. Что ты предлагаешь? И себя, и тебя обманывать?

— Нет, обманывать не надо, — замотала она головой.

— А чего ты тогда хочешь? Сама же говорила, чтоб все по-честному было. Говорила?

— Говорила…

— Ты ведь и аборт специально не стала делать, скажешь, не так?

— Не так, Роберт, не так…

— Рассказывай! Ну, поженимся мы, что это за жизнь будет? В подвале угол снимать? А еще университет кончать надо. Мы же через полгода так друг друга возненавидим, что… — Он не договорил, махнул рукой. — Ты этого хочешь?

— Трудно, Роберт, так трудно, ты не представляешь… — Таня кусала губы, головы не поднимала. — Я так верила тебе… так тебя любила…

— О-ох, это все прошлый век, старуха, — поморщился Роберт. — Еще столько разных красивых слов наслушаешься — уши завянут.

— Нет, — она решительно взглянула на него. — Ты со мной поступаешь подло.

— Опять двадцать пять, — развел руками Роберт. — Я тебе добра хочу. Только и всего. Честно говорю.

Таня секунду постояла, потом медленно пошла вниз.

— Подожди, я телефон врача принесу, — сказал Роберт. — Он все бесплатно сделает, я договорился…

Она не остановилась.

Татьяна отложила фотографию и поднялась. У нее разболелась голова. Она потерла виски, огляделась вокруг и побрела в комнату.

Над диваном, в простенке между окон, висел большой портрет мужа Татьяны. Крупное сильное лицо пожилого человека, грива седых волос, на плечи наброшена геологическая штормовка. Под портретом, на маленьких бронзовых крючьях, — крест-накрест охотничье ружье и геологический молоток. На другой стене, над маленьким письменным столом, множество небольших фотографий. Если приглядеться, на всех запечатлены два человека: Татьяна и ее муж Павел Суханов. Вот они на палубе теплохода, стоят, обнявшись у борта, счастливо смеются. Вот они на морском пляже. Вот с ракетками на теннисном корте. Вот Таня несется на водных лыжах. Вот Таня в окружении большой праздничной компании играет на гитаре и поет…

Таня медленным взглядом обвела комнату, вздохнула и повернула выключатель.

Все началось с ничем не грозящего разговора про Льва Толстого. Венька Панов, этот грамотей в очках, говорил на перемене:

— Суть каратаевщины, если отбросить всякие мелочи, — это всепрощение. Это понимание человека. Призыв к справедливости, состраданию. Призыв ко всем людям быть добрыми и честными, ибо в этих двух понятиях, по мнению Толстого, заключены главные достоинства человека. Поэтому Каратаев — один из самых любимых Толстым героев.

Говорил это Венька в основном для Лемы Минаевой — первой красавицы в классе. Она слушала Веньку, снисходительно улыбаясь, хотя трудно было предположить, что она что-нибудь понимает.

— Разве Наташу Ростову он любил меньше? — кокетливо спросила она и вздрогнула, потому что в класс вошел Виктор.

— Наташа Ростова — это любовь к прекрасному началу жизни! К русским женщинам, к умирающему дворянству! Я сейчас о других вещах говорю, неужели непонятно? — в голосе Веньки звучал тон превосходства.

— Говорит, как пишет, — сказал Виктор и подмигнул Генке Сабееву, который тоже слушал разглагольствования Веньки.

— А пишет, как Лева, — с готовностью подхватил Генка.

— А Лева пишет очень хреново, — закончил каламбур Виктор.

— Вы, серость рязанская, — обиделся Венька, — лучше возьмите и почитайте.

— Попугай, — сказал Генка, — прочитает и повторяет слово в слово.

Шла большая перемена, и в классе, кроме них, никого не было.

— Я хоть читаю, — продолжал обижаться Венька, — а вы вообще враги печатного слова.

— Смотришь в книгу и видишь фигу, — усмехнулся Виктор. — Сострадание, честность, доброта… Да твой Толстой до сорока лет, знаешь, как куролесил? Бабник был — второго не сыскать! Потом в святые записался. Сено стал кушать и к праведной жизни призывать! Ханжа! Все такие! Наворочают дел, а потом каются! — И вдруг Виктор схватил с доски мокрую тряпку и с силой запустил в портрет Толстого, висевший на стене над доской.

— Витька, ты с «ума сошел! — крикнула Лена.

С хрустом лопнуло стекло, часть осколков со звоном посыпалась на пол, другие впились, порвали бумажный портрет человека с седой бородой, с пронизывающим взглядом из-под лохматых насупленных бровей.

— Ты… ты, знаешь, кто? — тихо, но отчетливо проговорил Венька. — Фашист… скотина.

Виктор медленно подошел к нему, схватил за отвороты куртки, с силой тряхнул:

— Что ты сказал?

— Пусти… — Венька пытался вырваться.

— Витька, только попробуй, только посмей… — Лена толкала Виктора обеими руками. — Прекрати немедленно или я не знаю, что сейчас сделаю!

— Ладно, — процедил Виктор, — после сочтемся. — И он резко оттолкнул от себя Веньку. Тот зацепился ногой за парту, упал с грохотом. Вскрикнула Лена. И в это время до противности громко затрещал звонок, возвещавший о том, что перемена кончилась.

…— Кто же это сделал, а? — в который раз спрашивал историк Сергей Владимирович. — Ведь это же… Толстой. Как только рука поднялась?

Класс молчал.

— Признаваться стыдно? Как же так, братцы? Учишь вас, учишь, говоришь, говоришь и, выходит, все без толку? Память об этом человеке чтут миллионы людей, книги его читают и перечитывают, а вот нашелся один, который… э-э, да что там говорить! — И Сергей Владимирович безнадежно махнул рукой.

Резко скрежетнул стул, и встала Лена Минаева:

— Это Виктор Суханов сделал.

Словно ветерок пробежал по классу, и снова — тишина, напряженная, заряженная электричеством. Виктор не шевельнулся, так и продолжал сидеть, вытянув ноги в полинявших джинсах.

— Суханов, выйди, пожалуйста, — негромко попросил Сергей Владимирович. — Я не смогу вести урок, если ты будешь в классе.

Виктор встал, не спеша двинулся из класса, шаркая подошвами ботинок, держа в руке кейс с никелированными наборными замками.

А вечером, когда Венька Панов провожал Лену домой, Виктор поджидал их, привалившись спиной к чугунной решетке зоопарка. В красноватых лучах заходящего солнца было видно пруд, деревянную будку на плоту и лебедей, застывших на стеклянной глади пруда.

— Он же шмотками заграничными фарцует, Лена! — услышал Виктор голос Веньки Панова. — Со всякой шпаной якшается… портвейн жрет, как алкаш какой-нибудь. Да черт с ним, не это главное! Он же слушать никого не хочет, всегда себя первым считает. А если не по нему, сразу в драку лезет.

Из полумрака к Виктору вышли двое парней, длинноволосых, в коротеньких кожаных куртках. Один дымил сигаретой, не вынимая ее изо рта. Воротники курток подняты — ни дать ни взять, американские хиппи с журнальной картинки.

— Эти? — спросил один.

— Кента на себя возьмете, — негромко приказал Виктор. — А с герлой я сам поспикаю. Сначала я.

— О’кей, — сказал второй, и они вновь растворились в зыбком полумраке.

Проскакали редкие машины. Через улицу, напротив зоопарка, светились огнями высокие кирпичные дома.