Ах, Англия, приемная мать герценовская,гляди, как осененная крестом,сияет пара кембриджская герцогская,возможно, королевская потом.В аббатстве так надушенном Вестминстерском,и лорды даже чуть навеселе,и головы всем кружит весть всемирнаяо самой главной свадьбе на Земле.Завидуем – как англосаксы сдержанны!Где грубости? Где крик «лей – не жалей!»?Во сне выходят на Руси все девушкиза будущих английских королей.И где-то – в Оклахоме ли, Дижоне ли —утешат разве девичьи сердцадесятки тысяч копий, так дешевеньких,для них недостижимого кольца?И вовсе не считается провинностью,что, словно символ редкостных минут,торговцы где-то в аглицкой провинциив бутылках воздух свадьбы продают.Я вспоминаю свадьбы сорок первого,как я плясал для плачущих невест,а смерть уже глядела, как соперница,на их забритых женихов отьезд.Хочу вкатиться в мое детство кубарем,чтоб в нем воскресла вся моя родня,и мы бутылку горькую откупоримс тем воздухом, что вырастил меня.4 мая 2011«Устав от купли и продажи…»
Устав от купли и продажител, чести, совести, стыда,шепчу: «Когда же, ну, когда жевсе это кончится, когда?»В компьютерах безвкусной прозойтак и чадит за чатом чат,но внучку вдруг назвали Розой —пусть хоть ее не омрачат.И мысли я не допускаю,что победит на свете зло,когда ползет она из скайпаи пальчиком стучит в стекло.20 мая 2012Поэзия – великая держава
Поэзия – такое государство,
где ценят правду в городе любом,
где судят, как за нищенство, за барство,
где царствует, кто стал ее рабом.
Прислонясь хотя б к силуэтам,
ощущать свою силу в этом.
Силуэты
Пушкин А. С.
Пушкин – каждого поколенья.Положиться бы нам на него,не унизившись до покореньяне читающими ничего.Ноябрь 2011Лермонтов М. Ю.
Триптих
1Тоски пророческой невольник,он вместе с нами был на войнах,и в ту гражданскую войну,в ней видя общую вину,под песню об Олеге Вещемв имперском зареве зловещемпристрелен где-то на Дону.2Убитый пулей – не мортирами,несчастья полон своего,зачем он додразнил Мартынова,несчастным сделав и его?3Для сирот одиночество – ветрило.Он – сирота с начала до конца.Он от отца родного был отринут.А в небесах найдет себе отца?Январь – март 2012Достоевский Ф. М.
За слабость человецев не обидел.Надчеловечность заклеймил как грех.Был как болеприимная обитель,гонитель бесов из себя и всех.Ноябрь 2011 – январь 2012Гоголь Н. В.
Он тот, кто перед зеркалом впервыеРоссии поднял ее веки Вия.Январь 2012Некрасов Н. Н.
За каплю крови, общую с народом,не мажьте его дегтем или медоми отчепитесь с завистью репейниковхоть за строку любую «Коробейников»!Январь 2012Баратынский Е. А.
Убог мой дар, и голос мой негромок…
Е. БаратынскийДар не был убог, и был голос расслышан,став даже и с пушкинским рядом нелишен.Железного века поэт нежелезный,как путник, задумавшийся над бездной.Декабрь 2011 – январь 2012Грибоедов А. С.
Не то что глотка, а глаза рычат,
когда от липкой грязи спасу нету.
Так что ж —
как новый Чацкий, закричать
на модный лад:
Ракету мне, ракету!
(Пушкинский перевал, 1965, Е. Е.)Литературоведов-гробоведовопередил настолько Грибоедов!Миллионеры все по белу свету,как предсказалось одному поэту,теперь кричат: «Ракету мне, ракету!»и подают, представьте, подаютлакеи из того народа,где в стольких деревеньках год от годавсе еще газа нет, водопровода,и где паленку-космогонку пьют…Толстой Л. Н.
1Нельзя Толстого отлучить от Бога.Без спора с Богом вера однобока.Январь, 20122Пахал он и сеял.Один был совсем.Услышан был всеми.Не понят никем.20 мая 2012Невинные ошибки гениев
(шуточное)
И Терек, прыгая, как львица
с косматой гривой на хребте…
М. ЛермонтовГреки сбондили Елену
по волнам…
О. МандельштамБыл шутник, почти как Вицин,наш Мишель.Подарил он гриву львице:«Вам – мамзель!»«Греки сбондили Еленупо волнам…» —так сказал, ей зная цену,Мандельштам.На банкетике в Литфондечуть пересогретмне шепнул профессор Бондисвой секрет,что не греки-окаянцы,подшутить решив, —Ленку сбондили троянцы —«сбондить» – это шифр.Все могло так перепутаться,как вино с виной,только лишь при революции,лишь при ней одной.Но прощен Осип Эмильич,и Мишель прощен,ну а наш народ-кормилецни при чем.Тургенев И. С.
Я мальчик был совсем неправильный.Жил без холопства.Любил сырки из Риги плавленыеза их европство.Что видел в плавленом сырке еще?Богемы закусь,и к устрицам Иван Сергеичапитал я зависть.Завидовал его сердешности,и помаванью бородою,и в диссидентстве-непоспешности,но вперемешку с Виардою.В нем не мерцала ненавистинка.Людей не расставлял поротно,и в нем – представьте – коммунистинкагляделась высокопородно.Май 2012Пастернак Б. Л.
Прощаясь с нами, муза Пастернакароман свой прошептала, простонала.Январь 2012Маяковский В. В.
1Разгваздал о скалы любви ладью.Морей было мало ему, мало космоса.Порой не люблю его, но не люблювсех сразу, не любящих Маяковского.15 мая 20122После прочтения второго нецензурованного трехтомника с дневниковыми записями Корнея Чуковского.
Когда у Корнея сграбастали дочь,в двадцать седьмом, и бросили в камеру,как мог Маяковский ему не помочьи слезную просьбу выслушал каменно?И что же такое случилось-то с ним,на что он срывал свою злость и обиду,когда прорычал, что сослал бы в Нарымеще не седую Чуковскую Лиду?Он выстрелил в сердце. Прости его Бог.Цветаева и Гумилев его не покарали.Он все-таки выстрелом этим помогвсе нам, небезвинным, принять от него покаянье.20 мая 2012Солженицын А. И.
ГУЛАГ как рана, что не заживитсязабвеньем. Не дозволит Солженицын.Январь 2012Окуджава Б. Ш.
Поэзия Булата Окуджавыне угождала нам. Освобождала.Январь 2012Галич А. А.
Врагов искали мы опять для «галочки», —они нам были оченно нужны,и выдавили песни Саши Галичапо плану дезинфекции страны.23 марта 2012 года. Владимир Высоцкий
Cреди всех литвысокоблагородийодин поэт останется Володей.Февраль, 2012Александр Аронов
Особую струну на лире тронув,ушел тишайше Сашенька Аронов,но может она снова шевельнуться,шепнув:«Остановиться, оглянуться…»Евгений Евтушенко
Мир изменить хотел, но мир и сам с усам,и я ему назло не изменился сам.Март 2012Венок Мандельштаму
Он ТАМ был здесь, и здесь – он Там.
Он всеприсутствен – Мандельштам.
О скромности
Когда один гений, повизгивая,плакался Мандельштаму,что не печатают, изверги,он рассердился, как штампу.Чуткий Осип Эмильевич,как отмечают летописи,с гением не умильнильничал,ну а спустил его с лестницыи, кипятясь неспроста,вслед запустил перчатками:«А Иисуса Христапечатали?»Он бы домой принесСразу собрание полное,но не учел Хриcтосправку товарища Понтия.Я потихоньку расту.Печатаюсь — что мне печалиться!Но Иисусу Христутоже хотелось печататься.Автор десятка книжек,не задираю нос,ибо морально ниже,чем Иисус Христос.1968Цирк на кладбище
Там, где Черная Речка впадает в лагерь «Вторая речка»,тело Осипа Мандельштамане скажет уже ни словечка.Он теперь не попробует снова душистого «Асти Спуманте»,говоривший про жизнь и про смерть с Хо Ши Мином, Сталиным, Данте.А воронежский цирк, словно кремовый торт,будто он из кондитерской Сталина сперт,был решеньем обкомовским нелюдскимздесь воздвигнут над кладбищем городским,И, смахнув и кресты, и надгробья при помощи разных махин,парк разбили поверх оскорбленных могил.Говорят, что под клумбой могила одна,до сих пор безымянных убитых полна —им в затылках оставили пулитолько дырочки-крохотули.Под цветами здесь яма.В ней – душа Мандельштама,и цветами восходит она.А ночами бессонница мучает цирк,и взвивается визг обезьян, лошадиный разносился фырк,и затравленно мечется какаду,как в аду,и рычат, трюковать не желая на кладбище, львы,слыша стоны покойников из-под травы.Неужели, забыв свою гордость и честь,цирк на кладбище — это Россия и есть?Мандельштам и Дзержинский
Не Маяковский с пароходным рыком,не Пастернак в кокетливо-великомкамланьи соловья из Соловков,а Мандельштам с таким ребячьим взбрыком,в смешном бесстрашьи, петушино-диком,узнав рябого урку по уликам,на морду, притворившуюся ликом,клеймо поставил на века веков.Но до тридцатых началась та драма.Был Блюмкин знаменитей Мандельштама.Эсер-чекист в церквях, кафешантанахвытаскивал он маузер легко.Ах, знала бы «Бродячая собака»,что от ее хмельного полумракадо мерзлых нар колымского баракаписателям не так уж далеко.Пил Блюмкин, оттирая водкой крагиот крови трупов, сброшенных в овраги,а рядом – с рюмкой плохонькой малагистихи царапал, словно на колу,поэт в припадке страха и отвагии доверял подследственной бумагето, что нельзя доверить никому.Все умники, набив пайками сумки,прикинулись тогда, что недоумки,а он ушел в опасные задумки,не думать отказавшись наотрез.Трусливо на столах дрожали рюмки,когда хвастливо тряс убийца Блюмкинпустыми ордерами на арест.Не те, что красовались в портупеях,Надеясь на бессмертье в эпопеях,А Мандельштам, витавший в эмпиреях,Всегда ходивший в чудиках-евреяхИ вообще ходивший налегке,спасая совесть – глупую гордячку,почти впадая в белую горячку,вскочил и вырвал чьих-то жизней пачку,зажатую в чекистском кулаке.Размахивая маузером, Блюмкинпогнался, будто Мандельштам был юнкериз недобитков Зимнего дворца.А тот, пока у ямы не раздели,бежал и рвал аресты и расстрелы,бежал от неизбежного конца.Дзержинский был непоправимо мрачени посещеньем странным озадачен.«Юродивый» – был вывод однозначен,когда небрит, взъерошен и невзраченв ЧК защиты попросил поэт.«Неужто чист? Ведь и в ЧК нечисто…Все слиплось – и поэты, и чекисты.В ЧК когда-то шли идеалистыили мерзавцы… Первых больше нет…»И Мандельштама он спросил, терзаясь:«Возможен ли идеалист-мерзавец?»«Еще и как! – воскликнул Мандельштами засмеялся: – Бросьте вашу зависть,Я муками не меньше угрызаюсь.Идеалист-мерзавец я и сам…»Железный Феликс возвратился к делуи буркнул в трубку: «Блюмкина – к расстрелу».«О, только не расстрел… – вскричал поэт… —Ему бы посидеть, хотя б немного,тогда, быть может, вспомнит он про Бога.Стрелялку бы отнять – вот мой совет…»Поэт вертелся на чекистском стуле,как будто уклонялся он от пули:«Скажите, а бывает иногдачто вы… вы отпускаете невинных?»Вопросов столь прямых и столь наивныхне ждал Дзержинский. Был ответ наигран:«Ну, это дело не мое – суда…»На этот раз был Мандельштам отпущен.«Он идиот. Он Мышкин, а не Пушкин…» —подумал председатель ВЧК.Мерзавцем сам себя назвал. Не выдалмне Блюмкина. Сам ищет свою гибель.Настолько беззащитных я не видел,но этим он и защищен… пока…»И, выйдя из чекистского палаццо,шумнее карнавального паяца,стал Мандельштам отчаянно смеяться,лишь чудом ускользнув из рук того,кто всю Россию приучил бояться,а сам боялся сердца своего.Разорвалось. Не вынесло всего.В России все виновны без презумпций.Исполнивший обязанность безумства,не позабыв там, в мерзлоте, разуться,прижался Мандельштам к другим ЗК,и, созерцая воровство и пьянки,беспомощный Дзержинский на Лубянкеокаменел, да вот не на века.Что уцелело? Блюмкинские бланки,но их теперь в расчетливой подлянкеподписывает шепот – не рука.Все профессиональные героитеряют обаянье роковое.Немыслим профессионал-пророк.Бессмертны лишь герои-дилетанты,неловкие с эпохой дуэлянты,не знающие, как нажать курок.Гранитных статуй не глодают черви,но не защищены они от черни,и шествует возмездье по пятам,и, свеженький, из мерзлоты, с морозцарвет приговоры чьи-то и смеетсямучительно смешливый Мандельштам.1—29 ноября 1998Брезгливость гения
Кто в двадцатом столетиивсех поэтов поэтее?Кто глодал ртом беззубымжмых, подаренный лагерным лесорубом,как парижский каштан,и вплетал то Петрарку, то Лоркув уголовную скороговорку?Доходяга смешной Мандельштам.Речи о мировой справедливостина трибунах не произносил,просто корчился от брезгливости,ибо вынести не было силуголовника, жирным пальчищемкниг страницы в гостях только пачкающим,ногтем, дурно от крови пахнущим,рассекавшего их, что есть сил.Выше мнимой свободы личности,трепотни ни о чем и вообщеотвращенье к негигиеничности,если трупы кусками в борще.На крови разводили красивости,но для нашей и каждой странынет политики чище брезгливостик пальцам тем, что, как черви, жирны.Слишком шумно махали мы флагами,чтобы стоны из мерзлотыне тревожили мыслью о лагерелжеспасительной глухоты.Но, как будто под кожу зашитое,завещанье, рожденное там,стали ваши стихи нам защитою,чтоб мы стали не тупо счастливее,а немножечко побрезгливее.2011Надежда Яковлевна
В литературе недолюбливают яканье.Но как нам повезло, Надежда Яковлевна,что вы спасли, эпоху раскроя,свое чуть злое, неуступчивое «я».Как хорошо,что с кошкой царапучейего когда-то познакомил случай.Счастливец! Не достался милым кисам.Он не написан Вами, а дописан.Соавтором его, его женойВы стали. Вам бы памятник двойной.2011Тосканские холмы
Меня, конечно, радостью покачивало,когда в какой-то очень давний годя получал в Тоскане премию Боккаччио,но ощутил — вина меня гнетет. Не проступили на руках ожоги, но понимал я, что беру чужое, Я сбился вдруг. Меня все подождали, и я заговорил о Мандельштаме.Ведь нечто видел он поверх голов, нас, еще агнцев, на плечах таская, «от молодых воронежских холмов к всечеловеческим, яснеющим в Тоскане».И на такой ли все мы высоте,проигрывая с бескультурьем войны,и получаем премии все те,которых лишь погибшие достойны?Памятник Мандельштаму в Воронеже
Есть политика бескультурья.Притворяется мыслящим сброд,будто прыткие бесы, колдуя,заморачивают народ.Бескультурье, ты души воруешь,но не рано ль отчаяться нам,если все же вернулся в Воронежхрупко бронзовый Мандельштам?Бескультурье не дремлет, как скверна.Лишь бы злобы он вновь не навлек,и торчит среди пыльного скверанеуверенный хохолок.Июнь – июль 2011Держитесь, песни русские
Вы, песни, нас жалеете,
под пули, снег и дождь,
и если обмелеете,
мы обмелеем тож.
«Когда поют завалинки…»
Когда поют завалинки,ввысь уходя, в полет,то ни одной завянинкив глазах тех, кто поет.А если песни каторжные,то горе – не бедатем, кто не делал катышейиз хлеба никогда.И слушает вселенная,бессильная заснуть,любовные, военныеи с перчиком чуть-чуть.Все песни многоавторны,А безымянных столь,где авторы попрятаныв их собственную боль.Держитесь, песни русские.Пока еще вы есть.И совесть не разрушится,и уцелеет честь.Вам люди благодарствуют,но песням нет цены.Пусть женщины в них царствуют,а не царьки, цари.Вы, песни, нас жалеетепод пули, снег и дождь,а если обмелеете,мы обмелеем тож.Сентябрь 2011Василий Туманский
1800–1860
Ах, Туманский, ах, Василий,понаделал он делов.Мы не стали бы Россиейбез таких, как он, хохлов.Он родился в Чарторигах,правил бричкой, сено греб,а потом родился в книгахи стихи писал взахлеб.Дипломатом стал он истым,как «Вдова Клико», игрист.Был он днем канцеляристом,а ночами – декабрист.И в чиновничьей Россиидо обуглившихся дырбунт во всех не погасили —прожигает вицмундир.Лишь в России нам не внове,что, кропаючи, как встарь,после службы и чиновниклишь оплаченный бунтарь.Валентин Горянский
1888–1949
Жил поэт, не игравший в гения,но он был гениален, когдаотказался от усыновления,предлагаемого без стыда.Не у каждого поколениясмелость, как под расстрельным свинцом,отказаться от усыновлениятем, кто самоназвался отцом.Под портретами Сталина, Ленинаснова толпы… Что хочется им?Лицемерного усыновления?Снова на Колыму? На Витим?Нас пугают ползучими путчами,но мы все-таки дети лицейской,а не их полицейской страны.Александр Сергеичем Пушкиныммы давненько усыновлены!Николай Стефанович[12]
1912–1979
Давайте простим
Когда моя мама пришла из архива Лубянки,молчала и с прошлым не впала она в перебранки.Она утопила в подушке лицо на неделюи так и лежала. Глаза на людей не глядели.А после сказала: «Туда не ходи. Там подписи не за черняшку и сало.А деда прости. В протокол не гляди.Там даже не страх — это боль подписала».Давайте простим переживших допросные ночи,когда вырывали у них пассатижами ногти.Давайте простим всех, кто сами себя не простили,покаявшись не в показном, – в христианнейшем стиле.Не надо читать их безумные показанья.Они оплатили их пытками собственного наказанья.Давайте простим всех, кто сами себя не простили,подумав о совести собственной, а не престиже.Давайте простим всех, кто сами себя не простили.Пусть души не станут, как выжженные пустыни.Давайте простим всех, кто сами себя не простили.Давайте простим их словами простыми-простыми,но не для того, чтобы, вновь предавая, прощенья просили,и не для того, чтоб их в будущем тоже простили,и не для того, чтобы мягкостью к трусам предателей снова растили…25 сентября 2011Валентин Соколов
1927–1982
Поэт свободы в несвободе —он из купели для детей в мир выплеснут, но не с водою,а с кровью собственной своей. И если правдолюбье – детскость,то, что ж, ему не повезло,поскольку есть опаска: дескать,от правды все на свете зло. Поэт свободы в несвободе —Не Данте он, а просто зэк.Он счетов никаких не сводит —с ним счеты сводит его век. Флоренция и Новошахтинск, объединяет вас вина —среди всеобщих помешательствс поэтом собственным война. Он пишет вынужденно тонкоили кайлом долбит спроста,но, как свидетельство ребенка,его поэзия чиста. Поэт свободы в несвободе —как будто ангел в небосводе,за коим так шпионят спутники,что все секреты мира спутаныи норовит любой народприладить прямо в небосводсвой личный мусоропровод. И ангел наш летит несчастный,не государственный, а частный. А на земле – большие роды:плодятся столькие свободы,и ни за что не разберешь,где здесь свобода, а где ложь. В том, что свободочки, свободкии несвободочки-уродки,старухи-лгуньи и молодки,надравшись виски или водки,шпигуя бомбами подлодки, зло непременно сотворят,лишь ангел будет виноват.Октябрь 2010Ольга Кучкина
1936
Сон о детстве
(песня на старый мотив)
Танцуют все, пока еще не поздно,
И кавалер живой,
И хочет барышню украсть…
О. К.Крутится-вертится шар голубой.Мы еще не танцевали с тобой.Поздно, наверно, начать нам сейчас.Лишь с удивленьем посмотрят на нас.Может, во снах твоих ты до сих порперелезаешь отцовский забор.Ну а во сне моем тырит наганэвакуированный мальчуган.С этим наганом мечтатель-простакхочет он взять в одиночку Рейхстаг.Порознь, а все-таки рядом, вдвоемраненым в госпитале поем.Крутится-вертится шар голубой,где на нем наша победа с тобой?Ну а вокруг равнодушия льды.Льды, словно надолбы, мрачно тверды,Кавалер барышню мог ли украсть?Только победа была наша страсть.Нет от победы великой следов,Мы как два красных флажка среди льдов.Крутится-вертится шар голубой.Мы еще не проиграли наш бой.2011Михаил Синельников
1946. Ленинград
Три кровавых воскресенья
В биографии Михаила Синельникова есть поразительный узел из трех исторических совпадений. (Его дед Тимофей Федин был тяжело ранен 9 января 1905 года при расстреле рабочей мирной демонстрации в Петербурге. В этот же день и год родилась его дочь – будущая мать поэта – Евдокия Федина.) В двадцать четвертом году она встретила будущего его отца Исаака Синельникова, и они поженились и прожили долгую жизнь. Исаак Синельников тоже был рожден в год Кровавого воскресенья. Михаил был их вторым, поздним ребенком.
Три кровавых воскресеньятак сплелись в семье в одно.От убитых нет спасенья,когда в комнате темно.Царь хоть слово им сказал бы,когда живы были те,кто попали там под залпывсе по русской простоте.Ну а ты, студент истфака,в городке киргизском Ош,что-то плохо спишь, однако,с головой больной встаешь.Отчего такой ты нервныйхоть и в праведной семье,не последний и не первыйнесчастливый на Земле?Ты несчастлив тем, что смелостьиз опаснейших подруг,что не можешь сразу сделатьвсех счастливыми вокруг.Всюду очереди, давки…Не утешат, вдохновя,ни Хрущева бородавкии ни Брежнева бровя.Стукачей мордяги жабьи,пошлость песен, пошлый гимн,и опять самодержавье,но под именем другим.Да не нервничай ты, Миша,не сорвись ни в злость, ни в лесть,и в тебе есть что-то выше,и в России тоже есть.Как быть времени сильнее?От бессонницы ты желт.Пуля в деда Тимофеяи тебя под кожей жжет.Пусть она вкруг сердца бродит,то кусая, то скребя,себе места не находит,не уходит из тебя.Но, как вскрикиванью скрипки,этой боли нет цены,и себя ты по ошибкеот нее не исцели.2012Юрий Беликов
1958, Чусовой Пермской области
Часовой поэзии из городка Чусовой
Марш долгового облака
21 августа 1915 года во время Галлиполийского сражения в Первую мировую Четвертый Норфолкский полк англичан полностью вошел в облако, лежащее у него на пути, облако поднялось в небо, и больше этого полка никто не видел…
Я скоро из облака выйдусовместно с Норфолкским полкоми вынесу миру обидуза то, что никто не знаком — ни я не знаком, ни полк не знаком, ни я полку не знаком.То облако прошлого века.И, если свидетелей счесть,уж нет на Земле человекатакого, а в облаке – есть: и полк в этом облаке есть, и я в этом облаке есть. А облако есть ли? Бог весть!И все же оно возлежалопо руслу сухого ручья,как будто бы жизни начало,а может, финал бытия.И полк гремел в облаке: «Я-а-а-а!», и я кричал в облаке: «Я-а-а-а!», лишь облако «Я-а-а-а!» не кричало.И то, что прибился к полку я,ни я не заметил, ни полк,но облако, битву почуя,досрочно нас приняло в долги взмыло! А мы, маршируя, — какой мой из облака толк? — про то не возьмем себе в толк.Пока нас Земля забывает,в полку прибывает полку,но в облаке места хватает —стоит над Землей, набухает.Эй, кто облака разгоняет!Что с этим-то? «А не могу! Ни так не могу, ни сяк не могу, ни – хоть об косяк – не могу».И облако стало Землею,и облаком стала Земля.И я сомневаюсь порою:а может, не в облаке я? И полк повторяет за мною, что, может быть, в облаке – я?!Мы здесь не состарились вовсе —такие, какими вошли.Из облака выйдем авось мы,но в облике этом и свойственайдем ли признанье Земли? Узнаем ли сами Земли?.. Узнаем ли мы, не узнаем ли мы, что мы не узнаем Земли?2008Редкий поэт входил в поэзию с такой, я бы сказал, корневой определенностью, будучи истовым почвенником и в то же время авангардистом, выросшим на впитанном с детства фольклоре.
Я к вам пришел со стороны реки…Меня уполномочилиподсудные теченью судаки,гудки судов, мережи, мотылькии маяки полночные.А как чудодейственно Беликов сохранил в памяти некогда мальчишеских, но до сих пор не устающих ног неповторимое ощущение щекочущих их пескарей, особенно когда заходишь с быстрины в неожиданно ласковую заводь:
…Не такой (хоть все мы таковы!),он забрел по горло, как на исповедь,в речицу свирельной синевы,будто бы хотел прощенье выстоятьв сапогах серебряных плотвы.Но чувство родного края в отличие от многих почвенников не замыкается у Беликова на одной России, а могуче и естественно сливается с чувством такой же родственной связи с бескрайними просторами Земли и неба, с космосом, общим для всего человечества. В поразительном по предсказательной силе «Марше долгового облака» поэт отождествляет себя с фронтовиками, исчезнувшими с лица Земли в одном из многочисленных сражений в человеческой истории, иногда справедливых, но иногда и бессмысленных, никак не оправдываемых даже тем, что преподали нам горькие уроки. Думаю, именно поэтому автор несколько загадочно озаглавил это написанное в традиции старинных английских баллад стихотворение, ибо наш долг помнить все, что случилось не только у нас, но и на всей планете, в согласии с бессмертным афоризмом Ольги Берггольц: «Никто не забыт, и ничто не забыто».
Эту способность Беликова выходить с пермской почвы в космос как на территорию всеобщей памяти цепко ухватил Андрей Вознесенский: «Ударяя в бубен стиха, он вызывает звуками духов земли и неба, и слово его наливается сполохами северного сияния, исторгая из глубины своей дар предвидения».
Свод избранных стихотворений Беликова с характерным названием «Не такой» (2007) был удостоен премии имени Павла Бажова. Юра и в самом деле «не такой», сам по себе, неожиданный, непоседливый, упорный и разнообразный. Он организовал литературное движение «дикороссов», поэтов «края бытия», стал практически геологоразведчиком новых талантов по всей матушке-России, выпустил антологию авангардной глубинки «Приют неизвестных поэтов», объединившую четыре десятка авторов от Ставрополя до Норильска.
С именем Беликова-журналиста связаны сбор и проверка свидетельств о таинственных появлениях НЛО близ деревни Молебка в Кишертском районе Пермского края. Он участвовал в экспедициях, искавших «клад Емельяна Пугачева» на реке Чусовой и «колокол семьи Романовых» в Красновишерских болотах. Он соратник легендарного Леонарда Постникова, создавшего Музей реки Чусовой, ветерана родиноведения, который в свои 85 лет остается любимцем романтической молодежи. В его заповеднике, прямо в реке Архиповке, на выступе скалы, установлен памятник Александру Грину, а неподалеку – знак в виде парящего самолета в память об одном из первых русских авиаторов, поэте-земляке Василии Каменском, чью «Сарынь на кичку!» я помню наизусть.
Зимой 2002 года Юра пригласил меня к Постникову вместе с тремя молодыми пермскими художницами, которые, надев варежки, в шесть рук рисовали три моих портрета в неотапливаемой избе при 40-градусном морозе. Я потом описал это забавное происшествие в стихотворении «Письмо в Пермь»: «А девчата, все втроем / и с мужчиной, / притулились под ковром и овчиной. // Тот мужчина был поэт – / не чета мне. / Он, девчонками согрет, / вслух читал им. // И, стуча зубами в тьму, / как на льдине, / я завидовал ему / в холодине. // <…> Но одна приподнялась / чуть на локте. / «Ой, да мы согреем Вас… / Рядом лягте…» // <…> И краснел я в темноте, / как побитый, / на невидимой черте, / мной забытой. // Все легко, как в детском сне, / мне прощалось. / Целомудрие ко мне / возвращалось».
Чем ближе я знакомился с Юрой, тем чаще он восхищал меня отсутствием ханжества и вместе с тем чудесным тактом в отношениях с женщинами. Несмотря на его образ могутного «дикоросса» и репутацию бунтаря, я не видел ни одного его грубого поступка, не слышал от него ни одного грязного слова, что, увы, можно услышать и от поэтов. Он подарил мне незабываемый рассказ об учителе истории из села Постаноги, поэте Валерии Возженникове, чьим именем останавливали драки его бывших учеников.
В городе Чусовом есть Французская улица, напоминающая о французах, построивших здешний металлургический завод. На этом заводе работали предки будущего поэта. Но он лишь недавно, начав с двухтомной книги Михаила Гернета «История царской тюрьмы», проследил свою родственную связь с самым удаленным во времени Беликовым – Филиппом, служившим при Анне Иоанновне в двух странным образом сочетавшихся тогда ипостасях – алхимика и экономиста. Можно предположить, что алхимик иногда выпивал лишнего и тем самым вредил экономисту. Во всяком случае, императрица сочла, что больше пользы двуединый Беликов принесет, если будет трудиться за решеткой, и его посадили в Шлиссельбургскую крепость. Обычно сажали, чтобы не позволить писать. А тут – напротив: посадили, чтобы арестант писал без помех. В камере его исправно снабжали гусиными перьями, бумагой и чернилами. Но, по-видимому не справившись с вольготным характерцем и непредсказуемыми мыслями заключенного, его вместе с семьей сослали на Урал, где и продолжился род Беликовых. Так что Юрию было от кого унаследовать безудержную ненасытность до жизни во всех ее проявлениях и беспрерывное бунтарство против житейской скуки.
