Мужчина & Женщина

Поезд стоял долго.

Женщина, которую Мюрад видел на перроне, вошла в его купе. Он сразу же вышел в коридор, чтобы проверить свою догадку, и действительно: все остальные купе были пусты.

Глядя в оконное стекло, он рассматривал женщину: У нее были жирные волосы, бледное лицо с высохшей, как после долгих слез, кожей. Да, правда: оно выглядело как пересохшее русло ручья. Как старая кожаная сумка, в которой ничего нет.

Женщина дрожала.

Может быть, ее преследовали? Или она от кого-то убегала? Или она просто сумасшедшая?

Мюраду не пришло в голову, что все эти вопросы подходили и к нему, ко всему, что он делал.

Он только немного забеспокоился, опасаясь, что женщина попытается начать с ним разговор.

Некоторое время он стоял в коридоре, глядя в окно, но там не на что было смотреть, поскольку солнце уже скрылось за горизонтом, оставив лишь тонкую окантовку вокруг сосновых рощиц на равнине, которые черными пятнами плыли в свинцово-серых сумерках.

Не успел он сесть, войдя в купе, как женщина и в самом деле начала говорить:

У меня нет денег на дорогу, сказала она, нет даже на билет.

Обрадовавшись, что удалось так дешево отделаться, Мюрад дал ей денег. Женщина спрятала их, не поблагодарив.

Когда она затем спросила, куда он едет, Мюрад не ответил.

Он избегал смотреть на женщину, потому что ему сразу, еще когда он давал ей деньги, бросилось в глаза, что лак у нее на ногтях почти совсем облупился. Это вызывало у него отвращение.

Край неба впереди уже начал светлеть, и это было словно некая угроза будущего. Теперь взошла луна, и повисла, как тяжелый, налитый светом ком, над застывшими сгустками леса.

Мюрад снова вышел в коридор. Он чувствовал, как внутри него тихо, и все-таки отнимая дыхание, начинается судорога: бессмысленно настойчивый зов прошлого! При этом ему вспомнились ногти женщины.

Но он стал уговаривать себя и высмеивать: в том ведь и есть преимущество будущего, что оно неизвестно!

Потом, когда выехали в открытое поле, над которым радостно играл волшебный свет луны, Мюрад перевел дыхание. Разом спала тяжесть с души, и сама луна, казалось, стала невесомой и, как будто родная сестра поезда, устремилась к одной с ним цели.

На вокзале Мюрад потерял женщину из вида. Она сошла вместе с ним. Он стал рассеянно искать багажную квитанцию.

Первым распоряжением, которое дал себе Мюрад, было снять комнату в отеле. Он находился напротив вокзала и был дорогим. В зале со светло-зеленой облицовкой между колоннами и пальмами в кадках стояли накрытые белыми скатертями столики; мебель была старой и темной, и мальчик бесшумно проносил доску с записанными на ней именами тех гостей, которых ожидали внизу у входа или вызывали к телефону.

Беспечный, каким становишься в красивой обстановке, Мюрад лег спать. Здесь он был в безопасности. Брызжущее золотом облако плыло в темном небе. Во сне ему почудилось, что он слышит, как насвистывает какую-то мелодию.

С утра он разузнал, где находится ближайшая больница; она была совсем близко, на одной из соседних улиц, и туда можно было дойти пешком. Он хотел, чтобы ему заново перебинтовали руку.

Сестра, снимавшая с его запястья грязную повязку — она пользовалась при этом такими специальными ножницами с длинными концами — спросила, как случилось, что он повредил себе руку.

Глупая случайность, ответил Мюрад.

Наверное, Вы много выпили, сказала сестра.

Мюрад засмеялся.

Не только это, ответил он.

Он был горд, что мог говорить о своей ране с такой легкостью.

Какой бы незначительной ни казалась эта рана снаружи, она разверзалась так глубоко вовнутрь, как пещера в горной породе.

Да: тогда он был опустошен и потерял себя! Его нынешнему настроению хорошо отвечал разговор, завязавшийся у него в приемном покое с мужчиной, у которого гноились пальцы на ногах. Собственно говоря, пальцев на ногах у него уже не было, их отняли ему давно, еще во время войны; теперь обрубки воспалились.

Мужчина рассказывал Мюраду про войну, и о том, как ему ампутировали пальцы:

Сперва бутылка рома, сказал он, потом деревяшку в зубы: и вперед!

Мужчина гордился жестокостями, которые он совершал, претерпевал и пережил; таков был и Мюрад.

Сияя невинностью, он вышел из больницы на приветливую осеннюю улицу, обсаженную увядающими, бледно-зелеными деревьями. По-настоящему осень еще не наступила, но было уже свежо. Красный гранит мостовой блестел, воздух сверкал, и какой-то ребенок с рукой в гипсе бежал вдоль решетки больничного сада.

Мюрад зашел в пивную. Он был чисто выбрит и почувствовал, как приятно пощипывает горло, когда внутрь потекло холодное пиво. К нему попытались пристать двое проходимцев, их губы были лиловато-вишневыми после ночи, проведенной на улице, но он отогнал их от себя. Правда, уходя, он небрежно катнул по стойке монету трактирщице и чуть заметно показал на бродяг.

Вот, значит, каков он был! — Хотя он знал, как непрочна радость, глубоко в нем сидело желание отдаться ей без остатка. Его волосы, всегда так гладко лежавшие на затылке, растрепало ветром. Он ощущал, какие у него круглые, крепкие и здоровые щеки. Увидев проститутку, которая, несмотря на ранний час, уже прогуливалась в меховом пальто по своей улице, он заговорил с ней, просто оттого, что чувствовал, как весело бурлит в нем жизнь.

Пойдешь со мной, спросила женщина.

Пока не знаю, сказал Мюрад, давай немножко поболтаем!

Ты не здешний, сразу же сказала женщина.

Но я остаюсь здесь, ответил Мюрад.

Между обшарпанными кирпичными и каменными домами вел наверх приветливый переулок, по которому Мюрад прокладывал себе путь в толпе домохозяек с продуктовыми сумками. Подвыпившие матросы в синей с белым форме шатались по улицам, неуклюже озираясь вокруг.

Но радость, охватившая Мюрада, была недолгой. Достаточно было ему хотя бы на миг забыть, что он в радостном настроении, и этого настроения уже как не бывало.

Вот какой-то мужчина прислонился к стойке около уличного киоска и ел поджаренную колбаску. Голая рука высунулась из окошечка и забрала тарелку, с которой ел мужчина. Из трубы над киоском поднимался дым. Не успел Мюрад оглянуться, как все в нем застыло; мускулы как будто бы схватило морозом. Он стал негнущимся и почти прозрачным; словно его заколдовали, и его душа стала стеклом с ледяными узорами: стеклянный король!

Самоощущение Мюрада не было неточным. Правда, если бы оно было еще чуть точнее, от его внимания не ускользнуло бы, что это состояние просто стало для него слишком привычным. Он запугивал сам себя. Но одновременно он наблюдал за собой с хладнокровием, от которого начинаешь воспринимать свою собственную душу как что-то чужое.

Он, действительно, стоял на краю смерти! И последний остаток тепла, еще сохранившийся в его сердце, готов был иссякнуть, как своего рода ток жизни, превратиться в лед.

Когда Мюрад стоял в холле отеля и разговаривал по телефону с маклером, он еще сопротивлялся, видя, как красно-оранжевые прожилки на зеленых плитках стены превращались в узор инея. Маклер обещал зайти сейчас же. Мюрад прикрыл глаза: поможет ли это?

Потом он усмехнулся: Пусть весь мир ворвется в него как порыв ветра! Пусть перевернет все вверх дном: Для него это ничего не будет значить, он не чувствовал ничего. — Это было приятно. Он праздно ждал в холле, разглядывая портье, выдающего постояльцам ключи и доставленную на их имя почту.

Если бы Сюзанне удалось выведать, где я, и она бы написала мне, я просто не взял бы ее письмо.

Однажды он видел в кузнице, как кузнец опускал раскаленный кусок железа, это был обруч, в ванну, наполненную песком.

Маклер был хорошо одет, и по нему было видно, что он из деловых соображений надевает каждый день свежую сорочку.

Его машина стояла перед отелем.

Вы что-нибудь нашли, спросил Мюрад.

Да, в старом городе.

Среди пустынных, заброшенных участков земли, то тут, то там пересеченных каналами, стояли отдельные старые дома в тени сверкающих небоскребов. Через участки были проложены мощеные пешеходные дорожки.

Здесь мне не нравится, сказал Мюрад.

Маклер кивнул.

Тогда поедем в другой район, сказал он.

Эта часть города была расположена на склоне холма, который круто спускался к морскому заливу. Здесь, большей частью, стояли сплошные ряды кирпичных домов, утопавших в зелени. На заднем плане проплывали красноватые облака.

Когда маклер притормозил, чтобы остановиться у одного из домов, — плющ поднимался вверх по стене и свешивался к соседнему дому, — Мюрад дотронулся до его руки и сказал: Знаете, у меня была семья — но Вам это, конечно, не интересно. Я упомянул об этом только потому, что теперь мне нужна красивая квартира, уютная квартира, которая принадлежала бы мне — и все такое!

Я понимаю, сказал маклер.

Третья квартира располагалась на первом этаже муниципального дома, окна большой комнаты смотрели на улицу, другие окна выходили в сад: три куста сирени и под ними бак для мусора.

На него как раз запрыгнула кошка.

Здесь Вам вряд ли понравится, сказал маклер, я показываю Вам эту квартиру только для полноты картины. Прежний квартиросъемщик переехал в другой город.

Тогда я эту квартиру беру, перебил Мюрад на полуслове.

Маклер направился к своей машине, чтобы принести бланки для договора.

Вернувшись, он увидел, что Мюрад смиренно стоит у окна. Может быть, маклер был дружелюбнее, чем считал Мюрад, потому что прежде чем объяснить, как заполнять бланк, он еще сказал:

Я желаю Вам, чтобы здесь Вы стали счастливы.

Ранним утром женщина — у нее был выходной — отправилась в пригород, где жил Мюрад. Она хотела спросить у хозяина дома, не знает ли он новый адрес Мюрада.

О Мюраде она уже давно ничего не слышала. Ребенка, которого ей пришлось взять с собой, она усадила под деревом с красными плодами, дала ему игрушки, и только после этого, откинув назад волосы, вошла в дом.

Почему она наводит справки о Мюраде?

От нужды? Из любопытства? Потому что она оскорблена, потому что травмирована? Из мести? От тоски? Имеет ли она какие-то намерения? Любит ли она Мюрада? Или она его ненавидит?

На все эти вопросы Сюзанна, если бы она не предпочла просто рассмеяться, ответила бы, пожалуй, так:

Я не люблю Мюрада, это было бы слишком пошло. Денег у меня достаточно. Но все же иногда он как будто стоит у меня перед глазами, смотрит долго и с какой-то упорной нежностью, так что я не могу отрицать, что он жив. Может быть, я хочу узнать его адрес только затем, чтобы дать пищу своему воображению; но уж всего моего воображения он не занимает никак. Он просто должен знать, что со мной надо считаться.

Не то, чтобы ей нравились такие игры, но она могла бы прибавить: Это немного похоже на записочку со словами: то, что написано на обороте — неправда! — А когда перевернешь листок, там читаешь: то, что написано на обороте — правда!

Хозяин дома жил в самой плохой квартире — на первом этаже, темная, сырая, тесная. С другой стороны, она подходила человеку, который не занимался ничем, кроме того, что подыскивал жильцов, наблюдал, как они живут, и пьянствовал.

Поздоровавшись, женщина сразу же начинает говорить о своем деле.

Хозяин отвечает:

Знаете, в последнее время с ним почти невозможно было разговаривать. Однажды я подарил ему бутылку коньяку. После того, как он упал на лестнице. Ему было плохо жить одному. Вы не хотите присесть? У меня почти никого не бывает. Может быть, что-нибудь выпьете?

У меня тоже никого нет.

Вчера он звонил: я должен пересылать его почту. Проще было бы через почтовое отделение! Может быть, он надеется, что Вы ко мне зайдете и узнаете его адрес. Мужчина никогда не бывает таким жестоким, как женщина.

Хозяин, он был одет по-домашнему, выдвигает ящик своего письменного стола и переписывает адрес Мюрада для женщины на листок бумаги. Сюзанна берет листок, благодарит и собрается уходить. Хозяину это совсем не по душе. Он разводит руками.

Вероятно, мы никогда больше не встретимся с этим человеком.

Во дворе Сюзанна собрала разбросанные игрушки и окликнула ребенка, который пытался поймать кошку под кустами калины. Потом они долго ехали по сельской местности — дома вскоре остались позади — по пустынным, прямым дорогам, где им время от времени встречались комбайны, похожие на чудовищ.

Недавно прошел дождь, и все вокруг было таким ясным и чистым, каким не было уже давно. Вдали над скошенными полями, замыкавшими горизонт, плыли вытянутые в одном направлении облака. Уборка урожая на полях почти закончилась.

На лице Сюзанны играла улыбка, потому что у нее было чувство, что и она собрала кое-какой урожай. Поля расстилались опустевшие, серовато-коричневые; и над ними мутное, пасмурное небо неопределенного цвета.

Очертания ландшафта казались размытыми.

Ты знаешь теперь, где Мюрад, спросил ребенок.

Да, он от нас далеко, ответила Сюзанна.

Ты этому рада, снова спросил ребенок, но она сделала вид, что не услышала. Бросив короткий взгляд на сидящего сзади ребенка, она увидела его округлившееся от задумчивости лицо.

Не грусти!

Она привыкла разговаривать с ребенком как со взрослым.

К середине дня они миновали пшеничные поля. По дороге ребенок старался зарисовать проносившийся мимо пейзаж. Он все рисовал на одном и том же листе бумаги, пока тот не покрылся пляшущими в пустоте набросками предметов, кронами деревьев, поворотами дороги, дорожными указателями.

Сюзанна думала о Мюраде и все время по-доброму: Он стоит у витрины и что-то рекламирует. Он сидит за столиком в кафе и никак не может подозвать официанта, который его не замечает. Склонив голову, он заводит свои наручные часы. Он вытягивает вперед руки и спрыгивает с какой-то низкой стены.

Мурашки от презрительной жалости: мой Мюрад.

Она видит полую, выскобленную до пустоты внешнюю оболочку из жестов и движений: Но что внутри? Мюрад?

Она словно вглядывается в темноту, из которой на мгновение высвечивается его лицо. Но это лишь немного светлой кожи с почти утратившими свой влажный блеск пуговками глаз и с омертвевшими волосами. Как будто бы сверху уже набросали землю, комья земли. И тьма, окружающая это видение, теплее и живее, чем оно само.

Это и есть я: эта шуршащая, лучистая темнота! — Все дело, значит, во мне, во мне.

Вот оно что, говорит она себе ободряюще, вот оно что!

Что, рассеянно, не отрываясь от своего занятия, спрашивает ребенок, который как раз в этот момент зарисовывает какой-то холмик.