Мужчина & Женщина

Вместо предисловия

«Мужчина & женщина» — одна из шести книг австрийского писателя Петера Розая, составивших цикл «15 000 человеческих душ», — это история одного развода, крушения одной маленькой современной семьи.

Он и она расстаются, решив, что совместная жизнь не удалась. Муж, адвокат, переезжает в другой город, чтобы начать все сначала; жена, медсестра, остается одна с маленькой дочерью в квартире, которая давно уже перестала быть семейным домом. Каждый из них пытается заново устроить свою жизнь, свыкнуться со своей утратой, каждому из них приходится нелегко. Их мысли обращены друг к другу, их отчаянные попытки найти опору в отношениях с другими мужчинами или другими женщинами отмечены неуверенностью; к ощущению свободы, которое они испытывают, примешивается чувство пустоты и уныния. Но так и должно быть.

Рассказывая о разрыве человеческих отношений, Розай избегает излишней горячности, дешевого драматизма, пронзительной жалобы. Он стремится придать своему повествованию известную легкость и отстраненность, так, чтобы все происходящее с его героями предстало как нечто само собою разумеющееся, закономерное, почти неизбежное. Да, словно бы говорит он читателю, утраты и неудачи включены в план человеческой жизни, и единственное, что нам остается, — это обманчивая, но вечная, томительная надежда на любовь и счастье.

Автору удалось изобразить своих навсегда расставшихся героев так, что мы ясно чувствуем, насколько прочно связаны они общей судьбой — общей для всех людей, — и в этом обнаруживает себя тонкое мастерство художника, умеющего стереть мнимую границу между бытом и бытием.

На протяжении семи лет Петер Розай работал над созданием широкой панорамы современной жизни. Так появилась композиция из шести частей, которую автор предлагает рассматривать как своего рода алтарь с боковыми приделами. В центре — книга «15 000 человеческих душ», давшая наименование всему циклу. По сторонам симметрично расположились «Комедия» и «Восстание», «Мужчина & женщина» и «Облака». Всю композицию завершает «Наше описание ландшафта». Однако сравнение с алтарем заключает в себе нечто большее, чем простое указание на порядок расположения частей. Все в целом представляет историю горестей и страданий человеческих (подобно картинам Иеронима Босха), которая откроется тому, кто решится предпринять путешествие на планету Розай.

МУЖЧИНА & ЖЕНЩИНА

Часть I

Эта история продолжалась несколько лет.

Сначала поговорим о Мюраде: Вот он сидит у окна в доме на окраине города и пишет: Смерть, в которую я был тогда влюблен, стала мне так близка, что ее образы уже не доставляли мне никакого наслаждения. Я старался обуздать их, запуская руки в кровоточащие раны. Черные подручные смерти стояли передо мной, застыв в надменном величии своего сана, их тела истекали кровью, струившейся из широких, зияющих ран величиной в ладонь. Быть может, это была сама Праматерь, грозная королева, которая безмолвно давала мне понять: Откуда ты вышел, туда и возвратишься!

Но, делая эти записи, Мюрад лишь обманывал самого себя. Он был болен и почти спился. У него никого не было, и запястье левой руки он перевязал бинтом. В квартире, где он сидел и писал, было совсем пусто: только в углу стояли пустые ящики из-под фруктов и ветер, залетавший иногда в окно, гонял по полу песчинки и клочья пыли.

Квартира Мюрада была расположена за чертой города недалеко от запасных железнодорожных путей, уходивших в открытое поле. По воскресеньям, когда вокзал почти замирал, с сухих пшеничных полей взлетали в небо жаворонки, и было слышно, как они поют. На заднем плане в глубине ландшафта виднелась серая каменистая гряда, перераставшая вдалеке в цепь довольно высоких гор. Их склоны покрывал зеленый бархат леса, прошитый блестками горных ручьев. Многопалая рука железнодорожных путей, широко распластанная на равнине, пахла в летнюю жару железной стружкой и копотью.

Дома и городские строения возвышались посреди открытой равнины, за которой сияли в летнюю ночь вершины гор, словно подсвеченные изнутри голубым светом.

Собственно говоря, Мюрад вовсе не жил больше в этом пригородном доме. Прошло уже несколько недель с тех пор, как он отказался от квартиры и постепенно, одну вещь за другой, стал сдавать свою мебель на хранение. Куря сигареты и методически, начиная с утра, напиваясь, он ждал.

Теперь он посмотрел в окно, прежде чем закрыть записную книжку. Рябина устало покачивала своими серыми ветками; из густой листвы доносились сварливые голоса птиц. Немного дальше возвышался строительный кран. Поля — на некоторых все еще производились сельскохозяйственные работы — мирно устроились между шелестящими кустами живой изгороди. Мюрад обошел все комнаты как бы с инспекторской проверкой и вышел из квартиры. На лестнице никого не было. Внизу, в прихожей, Мюрад наткнулся на хозяина дома, который явно ждал его появления, так как сразу же подбежал к нему, высохший, сморщенный человек, чтобы пожелать ему всего хорошего.

Счастливо, господин Мюрад, сказал он.

Счастье Вам и самому не помешает, ответил Мюрад.

На окраине города стояли редкие дома, часть из которых была еще не достроена. В поле выезжал трактор. Через небольшой мост, перила которого украшал святой из серого камня, благословляющий речных рыбок, Мюрад пошел в город. Снова стоял жаркий летний день, ни ветерка, и на деревьях в палисадниках постепенно сворачивались высыхающие листья.

Трудно было бы сказать, в каком настроении пребывал Мюрад; что справиться со своими страхами ему не удалось, в этом Мюрад должен был себе признаться. Чего он в лучшем случае добился, это некоторого успокоения. Теперь образы лишь сладостно тлели в глубине его сознания или тихо играли, превращаясь в фигуры. Маленький ангел, его звали Решимость, распростер за плечами Мюрада свои крылья: это как будто бы придавало Мюраду некоторое достоинство.

Над городом сиял купол ярко-голубого неба, и только внизу, где небо соприкасалось с крышами, оно было мутноватым от поднимавшейся вверх пыли. Фасады многоквартирных домов смыкались в молчании, уходя ровной, прямой линией к центру города. Над улицами, широкими, но без величавости, тянулись электропровода, на которых висели фонари. Из дворов выглядывали там и сям верхушки тополей, да иногда выбегали за ворота дети с игрушками и сладостями в руках.

В центре просторных автостоянок размещались магазины и универмаги, разукрашенные снаружи рекламными плакатами и омываемые неясными звуками далекой музыки.

Город лежал в низине, и можно было представить, что зеленые острова тополей соединены между собой сетью подземных водных артерий. Горы были в отдалении; с их вышиной соизмерялись, казалось, только волны городского шума и пыли, когда, поднятые ветром, они утомленно качались над улицами и площадями.

Здесь нам, может быть, следовало бы упомянуть о том, что у Мюрада была надежда: он мечтал о Бухте Предназначения. Он видел эту бухту перед собой, две красивые, смелые излучины, размашисто вдававшиеся в зеленые берега. В том месте, где излучины сходились, был риф, верхушка рифа, но никакой опасностью это не угрожало. Такими светлыми и тихими были воды бухты, расстилались такой гладью, что по ним хотелось пробежать, чтобы взобраться на риф. Бедный Мюрад — какие надежды!

В воскресные дни Мюрад любил ходить в церковь, здание квадратной формы, находившееся на городской площади. Приземистые кирпичные строения, окаймлявшие площадь, придавали ей вид большого фабричного двора. На колокольне гнездились голуби; они часто пролетали по тихому воскресному небу над головами прихожан, которые, оживленно болтая, прогуливались по площади. Не то, чтобы Мюрад был верующим. Он только наслаждался органной музыкой и разглядывал лица женщин, когда они молились.

Он остановился перед булочной, куда иногда заходил за хлебом. На деревянной дверной раме у входа бросались в глаза рекламные щиты: всевозможная выпечка. Мюрад вошел и купил сайку в сахаре. Хозяйка булочной, дородная красавица, одарила его улыбкой — улыбкой жестокого идола. На булочнице был халат с глубоким вырезом, открывавшим ее полные груди.

Уезжаете? спросила она.

С чего Вы взяли?

Вы выглядите таким путешественником! — Она засмеялась.

Да, сказал Мюрад, это правда: я уезжаю.

Откусывая от булки и жуя, он стоял перед прилавком и смотрел на булочницу. Она носила золотые серьги. Тут ему пришло в голову, что, прощаясь с хозяином своего дома, он не пожал ему руку. Он восполнил это упущение, протянув руку булочнице, и она снова засмеялась.

В тот раз, когда хозяин дома обнаружил его, лежащего в прихожей, перепачканного кровью и не способного подняться, он на следующее утро поставил перед дверью его квартиры бутылку коньяку.

Идти на вокзал было недалеко, а слева от вокзала был самый большой в городе универмаг. В одной из длинных, сверкающих зеркалами витрин, стояли куклы, одетые теннисистами. Пока одни из них замахивались, чтобы ударить по мячу, другие, зажав под мышкой ракетку, покидали корт с видом победителей. В широком зеркале, служившем задней стенкой витрины, Мюрад увидел свое лицо, свою фигуру. Костюм был немного тесен в плечах. Лицо красноватое, черты не резкие, что вовсе не обязательно свидетельствовало о моложавости. Он был небрит.

И все же, сказал Мюрад сам себе, счастье у меня еще будет.

Для начала он решил хорошенько промочить горло. У него было ощущение, как будто ему в глотку насыпали перца. На что бы он ни взглянул, все казалось облепленным какой-то белой шелухой; как будто бы ее надо было сначала соскоблить. Мимо прошла семья крестьян в простой, грубой одежде. В пивной перед вокзалом он купил упаковку маленьких четырехгранных бутылок; но больше ни грамма. Дело в том, что он собирался бросить пить. Высоко над городом в ослепительно голубом небе летел самолет.

Ребенок сидел на полу и рисовал. Рядом лежала коробка фломастеров, в руках он держал маленькую тетрадку со своими рисунками. Собственно говоря, строение, где сидит и рисует этот ребенок, вовсе и не дом; просто одно звено в неровной цепи зданий, тянущейся вдоль асфальтированной улицы. Короткие участки стены, украшенные зелеными ветками или увитые плющом, соединяют отдельные жилые корпуса, и мы предполагаем, что за ними находятся садики или хотя бы озелененные дворы. Лучи солнца падают на плоские, косые крыши, на машины, припаркованные по обочинам уходящей вниз улицы. Большое, молочно-белое облако, из глубин которого исходит бледно-желтый свет, недвижно стоит вдалеке над невидимым концом улицы; там, внизу, виднеется только неясная желтовато-коричневая полоса, которую мы могли бы принять за край пшеничного поля или за отблеск жаркого солнца, или за то и другое вместе. На улице довольно тихо; иногда какая-нибудь из машин оставляет свое место в общем ряду и с шумом устремляется вниз по улице. Мужчина в синих брюках и ситцевой рубашке подрезает куст.

Вдоль другой стороны улицы тянутся лужайки, на которых в определенном порядке, образуя своего рода узор, расставлены особняки. Эти дома выглядят солиднее. Иной из них имеет каменный балкон, который хорошо смотрится на сером фасаде, или колонны у подъезда.

Как раз теперь на одном из балконов появился мужчина; он подходит к перилам и стоит там по пояс голый, как крепкая, потемневшая от солнца глыба. Вот он закуривает сигарету, бросает взгляд на небо, а потом на дом, где живет ребенок.

Мужчина выглядит лет на сорок, у него темные волосы и намечающееся брюшко. В целом у него здоровый, спортивный вид. Если бы мы могли присмотреться к нему вблизи, мы бы заметили, что у него красноватые, набухшие веки, как бывает после неспокойного сна.

Автоматические поливалки, без устали разбрызгивающие свежие, сверкающие серебром водяные струи, заботятся о том, чтобы трава на лужайках не высохла.

В проемах между особняками видна другая улица с такими же домами. Теперь мы видим женщину, как она подходит к ребенку, который сидит в кухне на полу и протягивает ей свою тетрадь для рисования.

Должно быть, это деревья, желтые деревья, говорит женщина: это что, клены или каштаны, или вязы?

Вязы, отвечает ребенок, желтые вязы!

Женщина гладит ребенка по волосам, таким же медно-рыжим, как и у нее самой.

Ребенок снова берется за рисунки, а женщина принимается хлопотать у плиты: она ставит на газ кастрюлю с молоком; кастрюля блестит. Потом женщина достает сигареты и зажигалку из сумочки, лежащей на стуле у обеденного стола. Закурив, она вынимает из сумочки письмо и, сидя вполоборота к рисующему ребенку, читает:

Дорогой Мюрад, посылаю тебе это письмо на старый адрес, потому что нового я не знаю. Слышала только, что ты переехал — и сразу же спешу сунуть нос в твою новую жизнь. Мне бы надо немного денег для Альмут. Конечно, это только повод. Да у меня и нет никакого права требовать от тебя денег. Тебе нечего меня бояться. В общем, пришли деньги!

С сердечным приветом, Сюзанна.

Тут женщина быстро достала ручку и в конце письма добавила:

Альмут как раз рисует вязы, листья у них желтые или они стали такими. Как те деревья, что росли на холме; мы часто туда ходили.

Внизу текла река, охваченная вечерним опьянением, как ты это называл.

Я веду себя как ребенок.

В конце женщина поставила многоточие.

Она вложила письмо обратно в конверт и запечатала его.

Идем, сказала она затем ребенку, давай мы тоже подумаем о будущем!

У нас есть шоколад, спросила девочка.

Она встала, оправила платье и побежала к женщине.

Потом они сели завтракать.

Немного позднее обе направились вниз по длинной улице. Через плечо ребенок нес корзиночку зеленого цвета, женщина вела ребенка за руку. Воздух еще не слишком нагрелся, и тени искрились на тех местах, где лежала роса. Ребенок показал на солнце, которое переместилось теперь в конец улицы; гора облаков исчезла; лишь легкая, высоко взнесенная ветром дымка еще парила перед солнечным диском, края которого уже начали понемногу расплываться. Из палисадников доносился звон тарелок; жители поселка собирались завтракать.

Откуда приходит солнечный свет, спросил ребенок.

От самого солнца, ответила женщина.

А лунный свет?

Он тоже от солнца.

Опустив голову, ребенок уставился в пол.

Женщина начала рассказывать сказку про луну:

Через осколок стекла дети увидели волшебника: он нацепил луну на зубец своей короны. Детей охватил страх. — Но тут девочка заметила впереди на тротуаре собаку, которая гонялась за своим хвостом. Девочка выдернула руку и побежала к собаке.

Видимо, это было не так уж некстати, потому что женщина быстро достала письмо и начала вертеть его в руках. Ее лицо, напряженное, немного бледное лицо сделалось еще более сосредоточенным. Взглянув на такое лицо, можно подумать: человек борется! — И это было недалеко от истины. Если женщина и не была сильной, то она хотела такой быть.

Женщина была красива.

Она на ходу бросила письмо в почтовый ящик и, снова взяв ребенка за руку, свернула на соседнюю улицу. Между тем на главной улице становилось все оживленнее. Голубой автобус медленно подходил к остановке, и дети со школьными сумками устремились за ним. Перед одним из домов какая-то женщина уже выколачивала ковры, наверху было вывешено на проветривание постельное белье. Тут и там из открытых окон слышалось гудение пылесосов.

Сдав ребенка у пестро раскрашенной двери детского сада, женщина вошла в большое, просторное здание. В раздевалке, уставленной блестящими металлическими шкафчиками, она переоделась: натянула белую юбку, белую с голубыми полосками блузку, повязала белый передник. Теперь она берет две заколки и прикрепляет к волосам четырехугольный накрахмаленный чепец, потом прикалывает на грудь брошку с красным крестиком. Она смотрится в зеркало, но на самом деле не столько рассматривает себя, сколько размышляет:

Ведь Мюрад мне вовсе не нужен. Зачем же я посылаю ему это письмо?

Женщина смеется, и ее зубы сверкают в зеркале.

Зеленые шапки акаций у входа в детский сад! Потешная рожица Альмут в момент прощания!

Потом лицо женщины становится серьезным, она выходит из гардероба и через множество коридоров и лестничных площадок идет на свое рабочее место. Одни пациенты ждут в приемном покое, других санитары провозят мимо в колясках или проносят на носилках — она ни на кого не обращает внимания. Только один раз взгляд ее останавливается на лице больной, находящейся в бессознательном состоянии, которая что-то невнятно бормочет, вытянувшись на своей кровати. Ее голова обмотана бинтом.

Солнечный свет, падающий из окна, рисует узоры на полу коридора.

В почти пустом поезде Мюрад свел знакомство с человеком, который тоже путешествовал в одиночку.

Что представляют собой такие поезда? — Купейные вагоны, чего только не повидавшие на своем веку, совершенно пусты. Иногда краешек занавески выбьется наружу из приоткрытого окна и затрепещет на ветру. Пустые банки из-под напитков постукивают в ящиках для мусора. Высохшая лужица: коричневая, потрескавшаяся пленка. И вот вышагивает по вагонам этот самый пассажир, чье тело лишь бесплотный воздух, чья голова — сплошной гул, чья душа — смрад, и смотрит на свисающие головы тех, кто дышит.

Это был один из тех поездов, которые, даже если они собираются пересечь чуть ли не весь континент, все равно делают остановки на всех станциях подряд, и на которых ездят только те, у кого много времени или мало денег. У Мюрада было много времени, а у человека, с которым он познакомился, — мало денег; пожилой мужчина в сильно поношенном воскресном костюме. Он ехал к своим внукам, которые жили в городе, далеко от него. В самом начале разговора он произнес фразу, задевшую Мюрада за живое: любовь — это сказка; в сказке все возможно, нет ничего невозможного. — Потом эти слова заставили, конечно, Мюрада засмеяться, они заключали в себе второй, жестокий смысл, мужчиной, очевидно, не замеченный.

Мужчина сидел напротив, поставив чемодан на пол и зажав его ногами. Мюрад хотел помочь ему поднять чемодан в багажную сетку, но мужчина отклонил его предложение: может быть, Мюрад вызывал у него недоверие.

Мюрад по порядку, одну за другой, опустошал свои маленькие бутылочки со шнапсом. Когда коробка опустела, он сказал себе — теперь все — и выбросил ее из поезда.

Мужчина сказал:

Вам надо бы бросить пить!

Я так и сделаю, ответил Мюрад.

Раньше мужчина — трудно было предположить это, глядя на него — ходил в море:

Я был коком на танкере из Кобе, сказал он, и в подтверждение своих слов показал Мюраду попугая, который был вытатуирован у него на руке. Ему пришлось расправить кожу, чтобы Мюрад смог увидеть татуировку.

Я сделал это для одной женщины, сказал он: Только она и я знали, чтó означает эта пташка.

Он засмеялся.

Да, та пташка крепко свела меня тогда с ума, но мне это было в радость. В конце концов я женился на другой.

Мюрад сидел откинувшись, полуприкрыв глаза. Ему снился сон. Он видел перед собой рыжеволосую принцессу с обручем, которая дрессировала морского льва. Он видел черное зеркало и перед ним клетку с попугаем. Он видел желтые как масло шары дынь и нож!

У меня было два сына, сказал мужчина. Один умер. У другого жена и трое детей.

И к ним-то Вы теперь и едете, заключил Мюрад.

Позже, когда мужчина сошел, Мюрад принялся ходить взад-вперед по проходу, чтобы размять ноги. Жадно заглядывал он в каждое купе, мимо которого проходил, хотя отовсюду на него смотрела только пустота.

За окном мелькали черные, заштрихованные четкими упругими линиями, полосы лесов, или широкий окоем луга уставлял в небо свой светло-зеленый глаз. Потом пошли промышленные предприятия: в большинстве случаев видны были только погрузочные площадки да грузы, нагроможденные в глубине цехов. На заднем плане нередко вырастала заводская труба, или виднелись плоские стеклянные крыши, или мачта с закрепленной на ней эмблемой фирмы. Потом начались города и большие поселки, где поезд останавливался и названия которых еще раньше неясно брезжили в памяти Мюрада. Сначала путь лежал вверх через долину реки, такую широкую, что отдельные горы и холмы казались разбросанными по ней островками; по краю долины тоже стояли горы; и тем не менее Мюрад пересек ее за какие-нибудь несколько часов.

Затем поезд перевалил через невысокий отрог горного хребта, и дорога пошла вниз, вдоль постепенно открывавших свои просторы заливных лугов и дальше; скоро начнется равнина, потом — море.

Континент вдруг показался Мюраду маленьким, слишком легко обозримым в своей аккуратной упорядоченности, и он испугался, что кто-нибудь сейчас хлопнет его по плечу и скажет как что-то само собою разумеющееся:

Привет, Мюрад! — К тому же у него было с собой в дорогу только четыре хлебца и три яблока. — Какой-то мужчина, проходя мимо по коридору, спросил, как называется река.

Грязные воды реки катились вниз по долине; тут и там по ней были разбросаны продолговатые каменные островки, поросшие ольшаником. На другой стороне дороги поднимались размашистые виноградники, среди которых темными вкраплениями виднелись деревни.

Мюрад сказал название реки.

Мужчина поблагодарил и пошел дальше.

Позднее, когда начали спускаться сумерки, по вагонам прошел буфетчик с тележкой. Мюрад купил лимонада. Он уже давно ничего не пил. Его ладони сильно потели, и он прижал их к холодной бутылке. Один раз он выходил в туалет и его стошнило.

Теперь пошел тихий, глухой участок пути, который Мюрад проспал. Открыв глаза, он увидел пустой перрон, освещенный фонарями. Под ними рассеянно бродила какая-то женщина, потом она исчезла. Это был город на краю равнины, как он прочитал на рекламном щите высотой с дом. Там тоже зажглись фонари, хотя в воздухе все еще теплился дневной свет, рассеянный как легкая пыль.