Большевистское подполье Закаспия

И. И. Тимофеев

Правда, многим агитаторам-подпольщикам не хватало теоретической подготовки, но их выручал жизненный опыт, умение вовремя рассказать о близких и понятных слушателям фактах, связать их с действительностью. Большевистские агитаторы умело использовали в пропагандистских целях, например, факты избиения солдат офицерами. Рукоприкладство процветало и в ашхабадском батальоне, где служил по мобилизации подпольщик И. И. Тимофеев, освобожденный из тюрьмы подпольной организацией. «Как. только уходит (офицер. — Р. 3.), подойдешь к пострадавшему, — вспоминал Тимофеев, — и начинаешь… мало били, надо бы больше. Зачем ты вообще-то здесь служишь? Где были у тебя руки, где твоя винтовка? Кто ж твой враг — большевики или этот, кто бьет тебе рожу?»70

Такая беседа проходила обычно в многолюдье. Бывало, присутствовали здесь и бывшие красноармейцы, мобилизованные белыми из военнопленных, которые, сочувствуя избитому, замечали, что в Красной Армии подчиненных не бьют; агитатор же поддакивал, добавляя: перебежчиков большевики не расстреливают и в тюрьму не сажают, а отпускают по домам. Иногда такой разговор прерывался появлением офицеров или шпика. Но цель достигнута: люди расходились с определенным настроем — не воевать с большевиками и при удобном случае перебежать на сторону советских войск. В сознании почти каждого оставалась картина избитого солдата и убедительные доводы подпольщика, что большевики не «изверги», какими их обрисовывали офицеры.

Действенность большевистской агитации особенно чувствовалась после боя за станцию Душак, где 14 октября 1918 года интервенты и белогвардейцы потерпели тяжелое поражение. После этого сражения агитация против них велась чуть ли не в открытую. Солдаты, вчерашние рабочие, разъезжались по домам, в окопах оставались офицеры, чиновники, гимназисты.

Разложение коснулось и опоры белых властей: отказывались идти на фронт члены «союза фронтовиков». Под влиянием большевика И. Копьева, имевшего еще дореволюционный опыт подпольной работы, бывшие офицеры В. Крейсман, Н. Белкин, В. Машков перешли на сторону советских войск и написали обращение к ашхабадской дружине, сформированной из рабочих. Они разъясняли рабочим суть контрреволюционного переворота, спровоцированного эсерами и меньшевиками, призывали не поднимать оружия против своих братьев по классу. Обращение возымело действие: 9 сентября «белые дружинники» побратались с красным Жлобинским отрядом. Белые власти жестоко расправились с братавшимися. Целая рота за переговоры и братание с советскими войсками была отдана под военно-полевой суд71.

Обращение вчерашних офицеров к своим сослуживцам — одна из действенных форм агитации по разложению белой армии, способствовавшая переходу неприятельских солдат и офицеров на сторону Красной Армии.

Полулегальные методы работы — агитацию среди рабочих, подлежащих мобилизации, применяли и большевики Казанджика. Они беседовали с призывниками, разоблачали контрреволюционную эсеровскую авантюру. Старания подпольщиков увенчались успехом: рабочие наперекор «стачкому» отказались ехать на фронт. Красноводские подпольщики уговаривали рабочих не идти на призывной пункт. Такие беседы велись не только на производстве — в депо, порту, но и дома, среди знакомых, соседей. Хотя каждому добровольцу белые власти обещали по 500 рублей, охотников служить в армии находилось очень мало. 26 сентября 1918 года в Красноводск можно было увидеть объявление белогвардейского «стачкома» о «действиях темных личностей», взбудораживающих команды морских судов заявлениями о том, что они якобы предназначены к увольнению, призыву и отправке на фронт. «Стачком», угрожая военным судом, заявил, что это — работа «большевистских агентов»72.

На высоте положения была Мервская партийная организация, которая во время хозяйничанья в городе белогвардейцев вела активную агитационную работу п поплатилась за это своими лучшими товарищами. Действенную политическую работу вели 28 подпольщиков Кушки, скрывавшиеся в горах. Они приходили в Кушку и в окрестные села Полтавку и Алексеевку небольшими группами, вели агитацию среди рабочих, насильно мобилизованных в белую армию. Особенно активно действовали подпольщики на гарнизонной радиостанции, которую Дружкин со злобой называл «большевистским гнездом»73.

Участник гражданской войны в Закаспии М. И. Мирошниченко, персональный пенсионер, рассказывает:

В чем заключалась деятельность подпольщиков? Мне, как участнику кушкинских событий, известно, что подпольщики, по нескольку человек приходя в Кушку, вели разъяснительную работу не только среди крестьян, по и во вражеских войсках. Известно, что в эшелоне Зыкова [24] были обманутые рабочие Кизыл-Арвата, составлявшие основную часть отряда белых. Под влиянием большевистских агитаторов рабочие стали прозревать, понимать, в какую авантюру вовлекли их эсеры и меньшевики. Кизыл-арватские рабочие стали открыто проявлять недовольство, требовать, чтобы белогвардейское правительство прекратило братоубийственную войну, распустило по домам рабочих. Распропагандированный подпольщиками отряд стал небоеспособным, не подчинялся приказам командования. Рабочих пришлось демобилизовать. Часть осталась в Кушке, но большинство уехало домой, в Кизыл-Арват.

В зыковском отряде остались офицеры, эсеры, отъявленные головорезы из буржуазных националистов. Они по-прежнему терроризировали население Кушки. В том же году (1918. — Р. Э.) белые арестовали подпольщика Семена Ильича Суматохина, который вел агитационную работу среди населения Кушки, призывал не вступать в белую армию…

У подпольной организации были свои люди, которые для виду служили у белых, но обо всем информировали большевиков. Таким человеком, насколько мне известно, был Нарцис Аветисович Саркисов[25], красногвардеец, активный участник обороны Кушки. По с приходом белых он получил задание поступить к ним па службу милиционером… Саркисов честно исполнял свой долг — информировал подпольщиков о намерениях белых в Кушке.

В феврале 1919 года подпольщики, почуяв, что за ними установлена слежка, решили идти на соединение с частями Красной Армии, которые вели бои под станцией Равнина. Зайцев, Цибизов, Тимошин (из Иолотани), Лобанов добрались до Иолотани. Когда они были почти у цели, нарвались на боевое охранение белых. Погибли Зайцев и Лобанов, а Цибизов и Тимошин линию фронта прошли.

У Зайцева, Лобанова, Тимошина и Цибизова главной целью было не спасение своих жизней, а доставка информации о настроении, численности и вооружении белогвардейских войск, об отношении местного населения к ним и, конечно, установление связи подполья со штабом советских войск.

Воспоминания очевидца событий подтверждает сводка советского командования от 7 декабря 1918 года74:

Солдаты пушкинской крепости отказались от несения службы в рядах противника. В частях противника происходят частые собрания, на которых предъявляются требования объяснить цели гражданской войны… Среди войск противника идет разлад, имеется свыше 700 дезертиров…

Большевистское подполье по своему составу было интернациональным. В его рядах плечом к плечу боролись русские, туркмены, армяне, азербайджанцы, представители других национальностей. Некоторые подпольщики знали несколько языков, что облегчало общение с различными слоями общества. Так, М. Г. Рустамов помимо тюркских языков знал и фарси, машинист депо Петр Акимов владел туркменским. Разумеется, таким счастливым даром обладали немногие, но и эта исключительность была поставлена на службу революционному делу: эти люди вели агитацию среди туркмен, армян, а также пенджабцев, служивших в английских войсках75.

Предметом своей особой заботы большевистское подполье считало агитацию среди туркменской бедноты, все еще находившейся под двойным, даже под тройным гнетом — англичан, белогвардейских чиновников и местных феодалов. На туркменское село подпольщики влияли через наиболее сознательных рабочих и дайхан, участвовавших в работе партийных и советских органов, убедившихся, что только Советская власть — защитник и выразитель интересов трудящихся.

В окрестностях Ашхабада и в Безмеине подпольная организация проводила систематическую политическую работу. Ашхабадский подпольщик Я. Базаров поддерживал связь с дайханами через X. Мередова, разъяснял туркменам, почему они должны покинуть фронт белых. Переводчиком у него был Али Каграманов, убивший английского солдата и разыскиваемый белогвардейскими властями как «важный преступник». Благодаря большевистской агитации рабочие-туркмены Кизыл-Арвата и станции Айдын противодействовали мероприятиям белогвардейского правительства, отказались служить в белой армии, а одна группа кизыл-арватских рабочих-туркмен перешла фронт, вступила в Красную Армию и участвовала в боях за освобождение Закаспия76.

Подпольную большевистскую организацию Ашхабада особенно интересовали бехаисты — проповедники космополитического религиозного учения, отражавшего интересы буржуазии и отрицавшего классовую борьбу. Бехаисты, а они составляли основную часть ашхабадских торговцев, владельцев магазинов, домов и разных частных предприятий, вели вредную пропаганду, настраивали людей против Советской власти, старались обратить в свою веру азербайджанцев и иранцев, проживавших в городе. Бехаисты не только отравляли классовое сознание трудового люда, но и охотно шли в услужение к врагам революции. Белогвардейская контрразведка вербовала среди бехаистов своих агентов. Большевикам было важно знать настроение национальных меньшинств Ашхабада, степень влияния на них бехаистов, с тем чтобы эффективнее вести контрпропаганду, разоблачать их антинародную идеологию.

3. М. Рустамов, сын подпольщика Мамеда Гаджимамедали-оглы Рустамова, пишет77:

Отец выполнял многие важные поручения подпольной организации большевиков. Владея четырьмя языками — туркменским, азербайджанским, русским и фарсидским, он был хорошей находкой для подпольной организации…

Профессия арбакеша открывала перед отцом многие двери, создавала возможность общаться с различными слоями общества.

Мой отец и его друзья, бывая в народе — на базаре, в чайханах, а то и просто посещая дома, разоблачали реакционность бехаизма, будто ненароком рассказывали об успехах красных войск, распространяли большевистские воззвания и прокламации. Позднее мне стало известно, что отец и его друзья общались также и с сипаями, симпатизировавшими большевикам.

Одной из труднейших задач для большевистского подполья была организация политической работы среди английских войск. Сложность ее порождалась не только незнанием подпольщиками английского и индийских языков, но и тем, что войска интервентов держались обособленно. Им запрещалось общаться с солдатами русских частей, местным населением, особенно с рабочими. Английское командование старалось оградить своих подчиненных от «революционной заразы».

Большевистское подполье поручило А. Мелькумову, знавшему восточные языки, И. Храброву и другим изучать настроение сипаев, разведать их численность, разузнать, как долго они пробудут на фронте. Важно было знать, как относятся офицеры к солдатам, что думают сипаи о большевиках, о их политике. Оказалось, что английские офицеры как к сипаям, так и к русским солдатам и офицерам относились свысока, с презрением, считая свою нацию превыше любой другой. Они воспитывали своих подчиненных в слепом повиновении, за провинность избивали стэками (бить рукой английский офицер считал ниже своего достоинства; унтер-офицеры этих предрассудков не придерживались — били синаев кулаками). Когда английский офицер располагался в поле обедать, то сипаю запрещалось стоять с солнечной стороны, чтобы тень «черного» не падала на еду «белого». Чванство англичан привело к тому, что однажды в бою под Душаком они потеряли почти весь свой командный состав: офицер считал позорным ложиться в одну цепь с сипаями.

Сипаи считали, что в Закаспий они приехали по долгу службы, но не знали, против кого им придется воевать. Большевиков они представляли по извращенным рассказам офицеров как людей опасных для всего мира, их старались убедить в гуманности «миссии» — «покончить с большевиками, дать покой человечеству». В Ашхабаде, по дороге на фронт, на станциях и разъездах подпольщикам иногда удавалось побеседовать с сипаями, объяснить, за что борются большевики, такие же простые рабочие и крестьяне, как и индийские солдаты. Сипай Ляль Хан рассказывал, что не знает, за что воюет, и страстно хочет вернуться на родину. Некоторые соглашались, что офицеры их обманывают; кое-кто, молча выслушав агитатора, обещал подумать, поразмыслить над тем, что узнал в беседе.

Незнание подпольщиками индийских языков не всегда было непреодолимым барьером — помогали картинки, изображающие расстрел индусов англичанами. Возможно, подпольщики использовали и красочный плакат, выпущенный Политотделом Реввоенсовета. На нем были изображены три нагих изнуренных индуса, запряженных в плуг; их погонял Джон Буль, с торчащими хищными зубами и бакенбардами цвета имбиря, размахивающий маузером в одной руке и плетью — в другой.

Наглядная агитация оказывала на сипаев заметное влияние. Война, уносившая жизни простых людей, по набивавшая мошну английских империалистов, настроение самих сипаев во многом определяли успех агитации большевиков. Сипаи заверяли, что с большевиками они воевать не будут. А индус Ярхан Амет Хан, добровольно сдавшийся в плен, говорил: " В наступление индусы идти не хотят». Некоторые сипаи, указывая на погоны, говорили: «Инглис — меньшевой, а моя — большевой» («англичанин — меньшевик, а я — большевик»). До двадцати английских солдат было арестовано «за политику» и отправлено в Бомбей. Подпольной организации были известны девять случаев добровольной сдачи сипаев в плен красным частям. С помощью сипаев подполье постоянно располагало ценными сведениями о численности английских войск и их артиллерии, снаряжении и т. п.

Среди сипаев, охранявших областную тюрьму, успешно проводили агитацию сами арестованные — большевики, советские работники, красноармейцы.

В Мерве сипаи взбунтовались, убили своих офицеров и ушли в Афганистан. В Ашхабаде около ста сипаев отказались ехать на фронт. Англичане их арестовали и отправили в Иран78.

Таким образом, оккупационные войска под влиянием большевистской агитации «заражались» революционным духом, разлагалась их дисциплина. Уход интервентов из Закаспия был предрешен.

* * *

К осени 1918 года подпольные организации Закаспия уже обрели силы настолько, что могли перейти к более сложной деятельности: организации саботажа, диверсий, нанесению врагу ощутимого материального урона.

Планируя аварии и крушения воинских поездов, подпольщики продумывали не только все детали диверсионных актов, но и организацию защиты, оправдания пли побега тех, кто их совершал. Так, на станции Такир машинист М. С. Мазур врезал свой состав в паровозы, стоявшие на станционных путях. На допросе он сумел убедить, что тяжесть поезда превышала силу паровоза и потому будто бы случилось крушение.

Дерзкие диверсии совершал и машинист Т. А. Исаев. Ночью 4 ноября 1918 года, несмотря на указание начальника авангарда белых войск двигаться со скоростью 4 версты, машинист умышленно превысил скорость в несколько раз и у станции Анненково столкнул воинский состав с резервным паровозом. На следующий день Исаев столкнул воинский эшелон с бронепоездом. Были выведены из строя два вагона и надолго загромождены пути.

1 декабря 1918 года на белогвардейском суде Т. А. Исаева защищали член Ашхабадского подпольного комитета Г. С. Кадыгроб и машинист Эськович, представитель рабочих депо. Обвинители — полковник Аса-нов и член Временного исполкома Смирнов — расцепили действия машиниста как злой умысел. Кадыгробу и Эськовичу удалось доказать, что крушение произошло не по вине подсудимого, машиниста опытного и аккуратного, а из-за несоблюдения правил техники безопасности самими военными (с бронепоезда «большей частью сигналов не подают»), а также из-за того, что паровоз по вине администрации не имел фонарей с цветными стеклами79.

Белогвардейский суд приговорил Т. А. Исаева к двум месяцам тюремного заключения. Такой мягкий приговор по сути победа подпольной организации, которой удалось спасти своего члена от неминуемого расстрела.

Подпольщики всячески вредили белогвардейским властям. Начальник города выговаривал заведующему ашхабадской телефонной сетью П. К. Теплищеву «за плохую постановку дела на телефонной станции». В октябре-ноябре 1918 года останавливались двигатели на электростанции, обеспечивавшей энергией городскую типографию и телефонную станцию. Заведующий электростанцией видел в этом руку машиниста М. В. Тюганова, которого начальник города распорядился уволить, а Дружкин тут же упрятал в тюрьму.

С. И. Сунгуров, А. Е. Олифер и телефонист А. Фролов перерезали под Каахка телеграфные провода, разбивали изоляторы, выводя из строя линии связи белых. Часто рвались телеграфные провода между Ашхабадом и Гауданом, по которым англичане и белогвардейцы связывались с Мешхедом. Белогвардейская печать нередко информировала читателей: «Телеграммы из Мешхеда вследствие порчи телеграфной линии редакцией не были получены». Сокрушался по поводу «злой работы» большевиков и начальник города Худоложкин80.

Не без влияния подпольщиков наиболее сознательные рабочие саботировали приказы белогвардейского командования, под разными предлогами срывали доставку на фронт эшелонов с войсками и военными грузами, отказывались или уклонялись от ремонтных работ во фронтовой полосе. Так, помощник машиниста станции Мерв И. П. Мороз не захотел ехать на паровозе, отправляемом на фронт. В рапорте дежурного мервского депо от 15 ноября 1918 года с тревогой говорилось об острой нужде в паровозных бригадах, о машинистах Васильеве, Панюшкине, Иванове, Липине и других, отказавшихся от поездки или не явившихся па маневры. Вредили врагу и на его передовых позициях. Во время боя под Душа-ком Д. Семенов, начальник боепитания белогвардейской артиллерии, по своей инициативе распорядился доставить снаряды к бездействующей, поврежденной батарее81.

Саботировали и в глубоком тылу врага. Не без основания белогвардейская «Трудовая мысль» 4 августа 1918 года предупреждала: «В тылу наших войск имеются люди, которые не прочь услужить господам большевикам».

Антинародная политика белогвардейского правительства вызывала ненависть даже у людей, далеких от влияния большевистского подполья, толкала их на активные действия против врагов Советской власти.

Нелегальные и полулегальные методы борьбы — установление связей с другими большевистскими организациями, издание и распространение большевистской литературы, проведение агитационно-массовой работы, организация саботажа и диверсий — лишь часть многогранной деятельности большевистского подполья, направленной на укрепление партийных рядов, на подъем революционных сил. Как известно, па первых порах революционная активность рабочих масс, втянутых в провокационную игру буржуазных партий, несколько снизилась. Но по мере разоблачения политики эсеро-белогвардейского правительства, активизации деятельности подпольных организаций, восстановления связей в подполье и между рабочими организациями росла политическая зрелость масс, их готовность бороться за Советскую власть. Такая ситуация требовала от подпольных организаций укрепления связей с рабочими массами, их сплочения вокруг большевиков, использования всех методов революционной борьбы, разумеется и легальных.

3. УКРЕПЛЕНИЕ СВЯЗЕЙ С МАССАМИ

Примерно осенью 1918 года трудящиеся массы Закаспия убедились, что Временный исполком Фунтикова — это фикция, ширма, за которой творили свои чёрные дела буржуазия и белое офицерство. За спиной ашхабадского правительства, как стало известно позже, стояла черносотенная «Туркестанская военная организация», возглавляемая белогвардейским генералом Е. Джунковским. В буржуазных и офицерских кругах в открытую говорили о разгоне и аресте Временного исполкома и установлении военной диктатуры. Сбрасывали с себя мишуру реакционеры, лидеры буржуазных партий, трубившие на первых порах о демократии, о «власти Советов, но без отдельных личностей».

Правящие круги — английское командование, белый штаб, гражданские власти, главари буржуазных националистов — стали похожи на пауков в банке. Внешне все выглядело благопристойно: белогвардейское правительство славословило англичан-«защитников», Деникин производил Ораз Сердара [26] в генералы, а новоиспеченный генерал ловил взгляды Маллесона и от имени бухарского эмира преподносил матерому разведчику орден — Бухарскую звезду 1-й степени. На самом же деле лицемерили все, никто не верил друг другу. «Друзья» ждали удобного момента, чтобы прибрать власть к своим рукам. Англичане, пытаясь вырвать согласие на оккупацию Туркестана па 25 лет, плели сети интриг: заигрывали с буржуазными националистами, натравляли на них Временный исполком и белое офицерство, заверяя и тех и других в «дружбе и бескорыстии». А когда из Азербайджана на помощь ашхабадскому правительству прибыли войска белоказачьего полковника Бичерахова, то англичане не пропускали их через Красноводск. Там чуть не произошло столкновение. Вот тогда-то министр ашхабадского правительства Зимин, еще раз испытав «милость» оккупантов, жаловался «на хамское отношение Маллесона» 82.

«Автономную» политику вел глава красноводского «стачкома» Кун, который без ведома ашхабадского правительства вступил в переговоры с англичанами и «позволил» им оккупировать Красноводский порт. Используя двойную игру оккупационного штаба, Кун ломал комедию, играя в «правителя независимой республики». И когда бывший цирковой борец задержал в Красноводске 65 вагонов хлеба, адресованных Ашхабаду, терпение фунтиковского правительства лопнуло: против Куна и Алания (начальник красноводской милиции) решили возбудить уголовное дело. Но это была буря в стакане — Кун и Алания, опекаемые интервентами, отделались лишь вызовом в Ашхабад83.

Между тем в городах Закаспия не хватало хлеба. Власти снаряжали в аулы уполномоченных для заготовки продуктов, но они возвращались с пустыми руками. За хлебом выстраивались длинные очереди. Белогвардейский «Голос Средней Азии» 2 и 12 октября сетовал: «На базарах исчезло мясо… В лавках нет масла, мыла, спичек… Взамен сахара… грязный кишмиш. Поднялись цены на молоко… Город тонет во мраке…»

В Ашхабаде и других городах процветала спекуляция, бешено росли цены на продукты питания. Власти предпринимали отчаянные попытки, чтобы раздобыть хлеб. В ноябре 1918 года в Ашхабаде был созван продовольственный съезд. Но на нем не было ни одного туркмена. Так дайхане высказали свое отношение к белогвардейскому правительству, его политике.

Белогвардейские газеты конца 1918 года, в частности «Голос Средней Азии», пестрели выразительными заметками и объявлениями, воссоздающими картину тех дней и даже отражающими настроение населения. Здесь сообщения и о формировании русского отряда «под контролем английского командования»; и о преподавании «закона божьего» в гимназии; и о недовольстве служащих, учителей, требовавших повышения зарплаты, не скрывавших, что при большевиках уделялось «серьезное внимание школе и на положение школьного деятеля»; и приказ красноводского «царька» Куна, запрещавший без ведома «правраскома» («правительственный распорядительный комитет» — так стал называться «стачком») созывать собрания.

В городах Закаспия упорно ходили слухи, что рабочим понизят ставки, что предполагается денационализация промышленности и восстановление дореволюционных порядков. Слухи, как правило, подтверждались. Фунтиковское правительство, обращаясь 27 июля 1918 года через газету «Трудовая мысль» к гражданам Закаспия, требовало уплатить недоимки по государственным и местным налогам за 1917 и 1918 годы — подоходному, поземельному, городскому и другим.

Эсеро-белогвардейское правительство шаг за шагом аннулировало завоевания Советской власти, возвращалось к старым порядкам. Буржуазные власти, едва прикрываясь покоробившимся фиговым листочком демократии, помогали своими действиями прозреть трудящимся. В июле, августе, а затем в декабре ашхабадское правительство в связи с поражением на Закаспийском фронте объявляло «общую», «срочную», «принудительную» мобилизации. Щедрые посулы и всяческие угрозы не дали ожидаемых результатов. Призывники, как русские, так и туркмены, не являлись на призывные пункты. Все мобилизации, несмотря на грозные предупреждения, с треском провалились.

В таких условиях подпольные организации Закаспия, чтобы активизировать массы трудящихся, укрепить связи с рабочим классом, широко использовали легальные возможности — различные организации и учреждения, особенно профсоюзы, где влияние коммунистов с начала 1919 года стало преобладающим. Этот метод легальной работы, как подтвердил опыт большевистского подполья, был наиболее действенным в борьбе за революционную мобилизацию масс, против белогвардейского правительства и английских интервентов.

Сила профессиональных союзов прежде всего в том, что они, объединяя рабочих многих предприятий, располагают широкими возможностями влиять на трудящиеся массы. Перед большевистским подпольем стояла сложная задача — возглавить профессиональные и рабочие организации, чтобы, как говорил В. И. Ленин, «уметь безошибочно определить по любому вопросу, в любой момент настроения массы, ее действительные потребности, стремления, мысли, уметь определить, без тени фальшивой идеализации, степень ее сознательности… уметь завоевать себе безграничное доверие массы…»84.

К началу 1919 года профессиональные союзы Закаспия представляли собой довольно внушительную силу: Кизыл-Арватский Совет профсоюзов объединял 1750, Красноводский — 500, Ашхабадский — 4468 членов. Весьма многочисленным был союз печатников и кустарей, куда входили металлисты, портные, швейники и другие ремесленники. Уже в ноябре 1918 года подполье имело влияние на отдельные профсоюзы, в частности на союз швейников и его председателя Тимофеева, выполнявшего задания большевистской организации85.

С печатниками, активно поддержавшими большевиков, ашхабадская подпольная организация более тесные связи установила с начала 1919 года.

Профсоюзы, руководимые большевиками и сочувствующими Советской власти рабочими, занимали независимую от правительства позицию. Например, как сообщил 21 декабря «Голос Средней Азии», собрание 16 представителей профессиональных союзов, организаций и учреждений Ашхабада, созванное по инициативе печатников 19 декабря, потребовало от белогвардейского правительства повысить ставки рабочим. В присутствии управляющего делами труда и социального обеспечения закаспийского правительства Курылева выступили представители профсоюзов, в том числе подпольщики П. К. Теплищев и Виноградов[27]. Была избрана комиссия для разработки предложений по прибавке зарплаты. Примечательно, что собравшиеся не признали правомочным «делегата» от почты, назначенного администрацией, кооптировав вместо него другого члена профсоюза, и предложили представителю правительства «издать приказ о недопущении вмешательства высшей администрации в права [профсоюзной] организации».

Союз печатников, объединявший наиболее организованных рабочих, доставлял белогвардейскому правительству немало хлопот забастовками, а иногда и революционными выступлениями на митингах и собраниях. Руководители союза, в частности В. Дедаев, умели постоять за любого члена организации, вовремя прийти на помощь своим товарищам. Так, в октябре 1918 года благодаря настойчивости печатников был освобожден из-под стражи уполномоченный красноводской типографии В. Маслов86. Во главе союза стояли люди, сочувствовавшие большевикам, Советской власти. Они вели непримиримую борьбу с белогвардейским правительством [28].

Ашхабадскому подполью, на первых порах состоявшему в основном из железнодорожников, было важно взять под свое влияние профсоюз паровозных бригад, руководство которого стояло на эсеро-меньшевистских позициях. Особенно остро это выявилось, когда подпольной организации потребовались средства для оказания материальной помощи семьям скрывавшихся от ареста большевиков, для выпуска прокламаций, доставки бакинской газеты «Набат», распространения большевистской литературы на фронте.

Чтобы взять в свои руки руководство профсоюзом паровозных бригад, большевики предложили переизбрать его комитет, обосновывая это тем, что его члены на фронте. Подпольщики повели разъяснительную работу как в депо, так и среди рабочих одной из паровозных бригад, находившейся на фронте. К тому времени рабочие воочию убедились в предательстве эсеров и меньшевиков, якшавшихся с английским командованием. Лишь в большевиках трудящиеся увидели последовательных и подлинных защитников их политических и экономических интересов. «Поставлены были две кружки для опускания голосов (бюллетеней. — Р. Э.), одна на фронте… одна в депо, — вспоминает Г. С. Кадыгроб. — Большинство голосов получила… подпольная организация»87. Председателем союза паровозных бригад стал коммунист Г. С. Кадыгроб, секретарем — подпольщик И. К. Храбров.

Возглавив правление союза паровозных бригад, большевики, привлекая рабочих к делам профсоюза, оказывали влияние на них, сплачивали их вокруг себя, повышали их политическую активность.

Коммунисты Кизыл-Арвата, занявшие с марта 1919 года руководящее положение в профсоюзах, использовали их для разоблачения предательской политики эсеро-белогвардейского правительства, для проведения в жизнь лозунгов большевиков. Правоэсеровская партия, пользовавшаяся в Кизыл-Арвате известным влиянием, вела себя изменнически, пыталась расколоть железнодорожных рабочих. Борьбу с политиканством эсеров вела подпольная организация, и особенно группа учителей Кизыл-Арватского начального училища во главе с большевиком Николаем Григорьевичем Ссориным[29] и Сергеем Федоровичем Степановым (по убеждениям большевик), связанная и с подпольем Казанджика.

30 декабря 1918 года в Кизыл-Арвате было созвано собрание представителей профессиональных организаций и политических групп, на котором председательствовал С. Ф. Степанов. В повестке дня — текущий момент, организация Союза профессиональных союзов и другие вопросы. Докладчиками выступили ярые враги большевизма эсер Гаудиц и меньшевик Югатов[30]. С присущим мелкобуржуазным лидерам фарисейством они разглагольствовали о Советской власти, о политике правых эсеров и меньшевиков, об Учредительном собрании и даже о Ленине. Но весь смысл речей сводился к поддержке Колчака, объявившего в Сибири свою диктатуру. Эти демагогические приемы весьма симптоматичны: интервенты и белогвардейщина неуклонно вели Закаспии к военной диктатуре.

На собрании развернулась острая дискуссия. Степанов, обвинив Югатова в двуличии, разоблачил лицемерие докладчиков. П. Н. Гаудиц и Л. И. Тифомиров в бессильной злобе донесли па С. Ф. Степанова и Н. Г. Ссорина, обвинив их в «активном большевизме».

В постановлении судебного следователя военно-полевого суда белогвардейского правительства записаны показания Гаудица и Тифомирова, утверждавших, что в речах Степанова и в предложенной им резолюции выдвинуты следующие требования: «Немедленное прекращение войны на Закаспийском фронте; освобождение всех арестованных в Кизыл-Арвате большевиков; немедленный уход из Закаспия англичан; немедленный съезд представителей областных рабочих организаций для избрания нового правительства; немедленная отмена мобилизации». Тифомиров, верноподданнически усердствуя, показывал, что «на заседаниях профессиональных союзов Кизыл-Арвата Степанов открыто называл себя членом партии большевиков-коммунистов и внес резолюцию об удалении англичан с территории Закаспия, как мирового жандарма, и предлагал немедленно подать руку помощи чарджуйским братьям, причем цитировал помещенные в газете телеграммы из Германии об успехах партии «Спартак» и предлагал поддержать точку зрения Ленина…». Собрание, за исключением воздержавшегося Гаудица, единогласно приняло резолюцию: «В целях скорейшего осуществления задач трудящихся масс добиваться в области чисто рабочего правительства. Задачи его: 1) закончить войну; 2) освободить арестованных»89.

Это была победа большевистского подполья, победа профсоюзов, рабочих, поддержавших линию коммунистов. В Союзе профессиональных союзов Кизыл-Арвата, объединявшем 17 организаций, коммунисты заняли руководящее положение. В него вошли Никита Бердин и в качестве товарища (заместителя) председателя Союза союзов Василий Гудсков, один из активных деятелей подпольной организации.

На следующий день белогвардейская контрразведка арестовала С. Ф. Степанова, Н. Г. Ссорина и других учителей. В ответ учащиеся Кизыл-Арватского училища объявили забастовку. Через два месяца кое-кого из учителей освободили, судебный следователь вынес заключение о прекращении уголовного дела против Ссорина и Степанова. Но власти не думали так просто расстаться со своими жертвами: освободив их из тюрьмы через полгода, Ссорина в трехдневный срок выслали из области, а Степанова под конвоем отправили в Красноводск, чтобы сослать в Петровск-Порт (ныне Махачкала) 90.

Г. С. Кадыгроб

Собрание, состоявшееся 30 декабря 1918 года, развернувшаяся на нем дискуссия, принятая явно большевистская резолюция, арест Н. Г. Ссорина, С. Ф. Степанова и других, забастовка учащихся в их защиту, двурушническая позиция эсеров и меньшевиков — все это разоблачило их как сторонников буржуазной демократии и в то же время как сторонников военной диктатуры. История с арестом учителей и иезуитская роль в том эсеро-меньшевистских деятелей, не брезговавших ничем, чтобы расправиться со своими политическими противниками, выразителями интересов рабочего класса, еще раз выявили истинное лицо агентуры буржуазии в рабочем движении.

О растущем революционном сознании трудящихся свидетельствуют собрания и митинги во многих рабочих организациях Закаспия. Используя их в интересах революционной борьбы, члены подпольных организаций постоянно находились в гуще масс, общались с народом. «Личное воздействие и выступление на собраниях, — писал В. И. Ленин, — в политике страшно много значит. Без них нет политической деятельности…» 91

Н. Г. Ссорин

Большевистское подполье в своей повседневной работе стремилось использовать силу партийного слова, силу личного воздействия на рабочие массы. Пример тому — деятельность казанджикской подпольной организации, которая вела непримиримую борьбу с эсерами.

До августа 1918 года эсеры и меньшевики, как говорится, дудели в одну дуду. 120 казанджикцев ушли на фронт. 43 большевика или сочувствующих им были арестованы. Беспартийные массы колебались, приглядывались к новым властям; прислушиваясь к эсерам, они внимали и большевикам.

Большевики Казанджика, несмотря па обрушившиеся на них репрессии, принимали все меры, чтобы разоблачить эсеров и меньшевиков, бороться с их влиянием.

После поражения белых войск под Чарджуем обстановка складывалась в пользу большевиков, пыл добровольцев стал остывать, обманутые рабочие стали приходить в себя. А когда завязались бои под Каахка и Душаком, где советские войска проявили мужество и решимость очистить туркменскую землю от белогвардейцев и интервентов, на фронте осталось не более десятка казанджикцев. В августе, когда была объявлена принудительная мобилизация, большевистское подполье организовало выступления «добровольцев», бежавших с фронта. В сочетании с другими формами агитационно-массовой работы большевиков эти выступления произвели большое впечатление — рабочие Казанджика, несмотря на настояния «стачкома», категорически отказались идти на фронт.

Чтобы оказать давление на рабочих, Временный исполком командировал в Казанджик своих представителей — Архипова и Рытикова. Большевистское подполье предприняло меры, чтобы провалить планы белогвардейского правительства, не дать фронту людей. Члены подпольной организации получили наказ: на собрание приходить с семьями, привести с собой всех сочувствующих, знакомых и близких. Как и следовало ожидать, на собрании представители властей предложили подчиниться приказу. Один за другим выступили большевики, рабочие, члены подпольной организации, доказывавшие, почему трудящиеся не хотят воевать. Они, как было условлено, спрашивали: почему «стачком» и администрация, посылая рабочих на фронт, сами туда не идут? Отмечалось также, что семьи мобилизованных материально не обеспечиваются, народ устал от братоубийственной войны, рабочим непонятны цели войны.

По настоянию собравшихся переизбрали «стачком», в который вошли один большевик и, за исключением одного, сочувствующие большевикам. Избрав «стачком», вновь приступили к вопросу о мобилизации. Члены нового «стачкома» решительно заявили: фронт рабочим не нужен, кто его открывал, тот пусть и воюет. Мы, мол, люди рабочие, и наше дело — трудиться.

Речи местных ораторов, особенно А. Демина, П. Васильева и других большевиков, встречались аплодисментами. Архипов, видя, какой оборот принимает дело с мобилизацией, пригрозил рабочим карательным отрядом, чем вызвал гневное возмущение собравшихся. Рабочие как один заявили: «Что хотите с нами делайте, а на фронт мы не пойдем!»

Собрание пришлось отложить. На другой день рабочие были так же непреклонны. Тогда представители властей собрали только тех, кто подлежал мобилизации, и наконец уговорили их. Каждому пообещали выдать вперед двухмесячное жалованье, обмундировать, выплачивать семьям убитых и инвалидам по 10 тысяч рублей единовременного пособия.

Почему же мобилизованные не настояли па своем? Участник этих событий подпольщик П. Васильев писал: «Архипов пригрозил рабочим карательным отрядом, который уже формировался в Кизыл-Арвате для посылки в Казанджик. Мобилизованные, получив обмундирование и жалованье, выехали из Казанджика, но заверили рабочих, что сбегут при первой же возможности»92. Вскоре так они и поступили.

Почти так же проходила мобилизация и в Красноводске. И здесь подпольная организация прилагала все усилия, чтобы сорвать отправку на фронт, использовать это мероприятие против самого белогвардейского правительства. По инициативе большевиков рабочие настояли, чтобы Кун созвал общее собрание, которое должно было обсудить, выполнять или не выполнять решение правительства о мобилизации. Кун неохотно отдал такое распоряжение.

На многолюдное собрание, состоявшееся в железнодорожном клубе, большевики пришли с обдуманным планом действий. После Куна выступили подпольщики-рабочие. Они требовали немедленно вооружить рабочих, дав возможность противостоять произволу ашхабадских властей, а потом уже говорить о фронте.

Настроение у всех было возбужденное. Раздавались крики:

— Долой фронт!

На предложение Куна: «Кто за мобилизацию, тот на правую сторону, кто против — на левую!» — зал ответил свистом, криками:

— Долой Куна!

Куп уехал ни с чем, но па другой день в городе начались аресты, облавы. Было арестовано много железнодорожников.