Поздний Рим: пять портретов

Ответственный редактор доктор исторических наук Л. П. Маринович.

Рецензент: доктор исторических наук Н. А. Хачатурян

От автора

Не город Рим живёт среди веков,

А место человека во вселенной!

О. Мандельштам

Тень Рима лежит на истории мировой цивилизации. Язык Рима — латынь — дал корень слову «цивилизация», обозначившему утверждение гражданских начал человеческого сообщества. Древний Рим — одно из прочнейших оснований, на котором зиждется современная цивилизация как таковая. Анатоль Франс как-то заметил: «Рим не умер, потому что он живет в нас». И дело не только в том, что в последующие эпохи римское наследие было усвоено наукой, искусством, образованном, литературой, медициной, нравом, политикой, строительством, ремеслами и т. д. Такое «усвоение» подчас без труда просматривается даже невооруженным глазом, достаточно взглянуть на сохранившиеся римские дороги и мосты или сравнить современные правовые акты наиболее развитых государств с римским правом. Значение Рима для современной цивилизации значительно больше, чем только значение наследия, «остатков». Рим — ее корневая система, ибо мировая история — это в значительной степени метаморфозы римского основания.

Древний Рим был по существу первой реализованной возможностью создания единого цивилизованного мира, включавшего значительную часть тогдашнего человечества. Пройдя путь от маленькой общины на Тибре до мировой империи, он явил попытку объединения людей и народов с помощью государства. Идея единства человечества не как моральная идея равенства всех перед богом, но как общественной целостности была перенесена из римского духовного универсума в концепцию христианского мира, вселенской церкви, хотя последняя отринула и осудила прошлое Рима, его институты, его религию, его образ жизни. И не случайно именно в Риме, этом «Вечном Граде», через апостола Петра господь «воздвиг церковь свою». В этом земном центре Вселенной история изменила свой облик, но осталась единой в своем мировом движении, а Рим стал символом ее непрерывности.

К Риму, однако, восходит не только чувство единства мировой истории, но и твердое осознание суверенности свободного человека, вытекавшее из столь естественного для античного миросозерцания представления о высшем положении человека в иерархии живых существ, обусловленном тем, что человек наделен разумом. В Риме это осознание из сферы ментальной перешло в область гражданской жизни, обретя правовые и государственные гарантии. Римский гражданин выступал и действовал как «лицо», и к этому факту восходят истоки европейского индивидуализма, ставшего одним из факторов «исторического рывка» Европы.

История как бы избрала Древний Рим полем, на котором «проигрывала» все мыслимые и немыслимые политические ситуации, борьбу партий и личностей, взлеты и падения религий и культур, грандиозные социальные эксперименты, военные победы и поражения, высочайшие взлеты духа и отвратительнейшие проявления человеческой натуры. Все вместил Рим — порядок и распад, закон и произвол, высокую мораль и предельную безнравственность, свет и тьму. Великие люди Рима остались образцами, с которыми так или иначе сопоставляли себя последующие поколения.

Европейская цивилизация постоянно испытывала своеобразную ностальгию по Риму, заставлявшую европейских государей провозглашать себя преемниками его власти. Константинополь стал «вторым Римом», а Москва — «третьим». Римская империя приобрела почти сакральное значение. Певец римской славы Вергилий стал проводником Данте в инфернальном мире и хранителем последних тайн бытия для средневекового человека. Великая Французская революция облачалась в римские одежды. Для поэтов русского серебряного века Рим обладал мистической притягательностью, он казался олицетворением державности и символом мировой любви, ибо в зеркальном отражении Roma есть amor.

Но не только величие Рима притягивало потомков. В течение многих столетий с каким-то гибельным упоением возвращались они к его падению, к крушению могущественной цивилизации, усматривая в них некий «рубеж времен», кару Провидения, грандиозную веху мировой истории. Внутреннее разложение Рима потрясало при этом не меньше, чем варварский натиск на цивилизацию. В этом саморазрушении как бы угадывался прообраз гибели мира. И хотя со временем такое эсхатологическое переживание событий сглаживалось, ощущение «рокового» характера того, что происходило при переходе от античности к средневековью, сохранялось даже в объективных научных исследованиях.

Интерес к закату и гибели Рима обострялся в переломные, трагические моменты истории. После событий семнадцатого года русские интеллигенты иногда сравнивали себя с «последними римлянами». Ощущение трагичности собственного бытия, конечно, не снималось, но она хотя бы обретала не случайный характер, а исторический смысл, вписываясь в движение мировой истории, не знавшее пощады ни к великим царствам, ни к совершенным цивилизациям, ни тем более к индивидуальной человеческой жизни. Обращение к прошлому становилось средством преодоления исторического и личного одиночества, страха смерти.

Рубеж времен — эпоха, когда поступь истории кажется неотвратимой. В исторических переломах просматривается какая-то общность, делающая их похожими в общественных, политических и личных аспектах, в ситуациях и психологических коллизиях. В эти периоды возрастает роль масс, но и наиболее ярко заявляют о себе индивидуальные характеры. В то же время в их яркой оригинальности при более глубоком постижении внезапно проступает историческое сходство, дающее основание для параллелей и аналогий, преодолевающих время и пространство.

В этой книге речь пойдет о последнем веке Западной Римской империи, завершившей свое существование в 476 г. Но время — это не абстрактная категория. Один из героев этой книги — святой Августин заметил, что «каковы люди, таковы и времена». Чтобы понять смысл исторического времени, нужно понять людей, живших тогда.

Для истории очень важно то, что человек делает, но не менее важно и то, как он воспринимает мир и себя, как он думает. Мысль, идея, интеллектуальная устремленность — мощные факторы жизни, а следовательно, и истории, ибо она не взаимодействие безличных сил, но бесконечное сплетение человеческих судеб, действий, помышлений и чувствований, из которых и складываются события, ее наполняющие.

Закат Рима был закатом великого государства, мощной цивилизации, но не закатом человеческого духа. Рим был не только ареной острейшей политической борьбы, но и «обителью идей», которым предстояло еще завоевать мир. Борьба между язычеством и христианством вступила в свою решающую фазу, в тот период в основном формировался корпус идей, впоследствии унаследованный средневековьем, время выдвинуло деятелей крупного интеллектуального масштаба, которые оказали заметное влияние на европейскую культурную традицию.

Перед читателем пройдут пятеро из них — государственный деятель и оратор, защитник язычества Симмах; военачальник и историк Аммиан Марцеллин; сенатор и философ Макробий; отец церкви Августин, провинциальный ритор Марциан Капелла. Все они современники. Первые четыре — «знаменитые люди», интеллектуальные лидеры эпохи. Марциан Капелла — скромный автор школьного учебника, по которому отроки в Западной Европе постигали азы премудрости в течение целого тысячелетия, все эти фигуры, бесспорно, оригинальны, но в каких-то аспектах они и типичны как в отношении к своему времени, так и в отношении к будущему.

Написать «традиционные» биографии этих людей было бы интересно, но не всегда возможно. Если о Симмахе, Августине или Марцеллине известны многие подробности их жизни, то сведения о Макробии и Капелле крайне скудны. Но когда человек является «властителем дум» своей эпохи или тем более времени грядущего, то, быть может, более интересно представить не его жизнеописание, а попытаться обрисовать его интеллектуальный силуэт на фоне эпохи. Ведь в своих идеях, мыслях человек подчас предстает в более истинном обличье, чем в делах или каждодневной суете. Такие интеллектуальные силуэты людей Позднего Рима, чьи биографии мысли протянулись через тысячелетия, творчески оплодотворяя европейскую культуру, и предлагаются вниманию читателя.

Глава I. Вечный город, христиане и варвары

Начало IV в. было временем небольшой передышки для Римской империи в ее движении к закату. Казалось, было преодолено то, что в III в. представлялось неизбежным, ибо после падения династии Северов в 235 г. территория империи оказалась охваченной разгулом военной анархии. Трон становился легкой добычей солдатских императоров, за пятьдесят лет он принадлежал двадцати двум монархам. Рим, бывший еще недавно единой мощной державой, распадался. Провинции провозглашали свою независимость от центральной власти, сражаясь из-за границ и устанавливая собственные пограничные кордоны. Больше не было единых законов. На местах право сменил произвол. Сила стала главным доводом в любых спорах и тяжбах.

Это была не только военная сила, но и сила денег, а деньги обесценивались. Исчезло из обращения золото, которое пряталось в тайниках предприимчивыми людьми, чтобы вновь появиться при стабилизации политического положения. Сенат являл собой жалкое зрелище. Споря о правовых основах государства, законодатели своими словопрениями оскорбляли даже память о римских законах.

Цены росли, исчезало продовольствие, что приводило к голоду среди значительной части населения. Никто не хотел работать — ни рабы, ни крестьяне, ни ремесленники. Городские магистраты и управители поместий не выполняли своих функций. Плебс бунтовал, требовал хлеба и смены власти. Человеческая жизнь потеряла всякую цену, а знаменитая «римская свобода» — всякие гарантии. Все это приводило к крайней психологической и духовной напряженности в обществе. Люди уже не верили в покровительство римских богов, процветали восточные культы. Популярнейшими фигурами стали маги, прорицатели, астрологи. Все жаждали чуда. Набирала силу новая религия, пришедшая из Иудеи, — христианство.

Однако в 284 г. на трон римских цезарей вступил Диоклетиан. В детстве ему, уроженцу далматинской провинции, гадалка предсказала великую судьбу. Простой солдат, во многом благодаря личным заслугам поднявшийся до высот власти, Диоклетиан сумел приостановить развал империи и приглушить пожар войны и междоусобиц, пожиравший несколько десятилетий римский круг земель. Суть реформ Диоклетиана была проста: он сумел, наделив крестьян землей, обязав ремесленников заниматься делом «из рода в род» и стимулировав их труд рядом привилегий, обуздав торговцев единым тарифом, а официалов жесткими мерами заставив выполнять предписания центральной власти, стабилизировать сельское хозяйство, производство, управление и торговлю. При нем были введены твердые цены на товары, разумно изменена система налогов и обуздана инфляция. Гражданская власть была отделена от военной, реформировалась армия. Диоклетиан вёл довольно жесткую политику и в области религии и идеологии, при нём имели место широкие гонения на христиан и усилился божественный ореол императорской власти. В конце своего правления Диоклетиан совершил поступок, аналог которому едва ли можно легко обнаружить в мировой историк. Обладая безграничной и, что особенно важно, реальной властью, Диоклетиан в 305 г. без видимых причин отрекся от трона и удалился в свое имение на берегу Адриатики, где отдался радостям сельского хозяйства, бесповоротно предпочтя их обольщениям власти.

Преемник Диоклетиана Константин Великий (306–337), продолжив его реформы, тем не менее отказался от религиозной политики своего предшественника. В 313 г. был издан Миланский эдикт, ставивший христианство в равное положение с другими религиями, — преследования христиан прекращались. Константин, осознавший консолидирующую роль религии в укреплении государства, сам также стал христианином. Историки спорят, было ли крещение Константина совершено по божественному наитию или по тонкому политическому расчету; думается, одно не противоречит другому. В любом случае, это было событие, имевшее огромное значение не только для Рима, но и для европейской цивилизации. Со времени Константина закладывается союз государства и христианской церкви, христианство начинает превращаться в государственную и мировую религию, впитывая в себя и пресуществляя римский универсализм. Первоначально христианство принесло людям великую мечту о царстве истины и справедливости, служившую духовному объединению человечества, тому, чтобы «имя Божие святилось» в людях, чтобы «царствие Божие пришло в мир», чтобы «воля Божия исполнилась» и на небе, и на земле. Но союз с властью вместо единения в церкви и в обществе привел к разделению и даже вражде. Церковь вступила в эпоху тринитарных и христологических споров, продолжавшуюся несколько веков и чреватую не только религиозным расколом, но и идейным размежеванием общества, политическими распрями, преследованиями и казнями инакомыслящих, наконец, пагубным разрушением общественных связей. Вместо того чтобы действовать великою силой любви, церковь обратилась к власти и принуждению, желая не только увещеванием, но силой утвердить свой абсолютный авторитет. Отступление от высших нравственных принципов обернулось против самой церкви. Внутри нее начали образовываться все новые и новые еретические течения, которых к концу IV в. насчитывалось уже более полутораста.

Тем не менее в IV в. христианская церковь выдержала, быть может, серьезнейшее испытание. В острейшей религиозной и, не боюсь добавить, политической борьбе выкристаллизовалась основа единства веры, которая должна была консолидировать христианство и церковь. В 325 г. на Никейском соборе под покровительством императора Константина Великого был принят Символ Веры, который стал определенным рубежом в спорах о Троице. Он гласил: «Верую во единаго Бога-Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым. И во единаго Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единороднаго, Иже от Отца рожденаго прежде всех век; Света от Света, Бога истинна от Бога истинна, рожденна, несотворенна, единосущна Отцу, Им же вся быша. Нас ради человек и нашего ради спасения сшедшаго с небес и воплотившагося от Духа Свята и Марии Девы, и вочеловечшася. Распятаго же за ны при Понтийстем Пилате, и страдавша, и погребенна. И воскресшаго в третий день по Писанием. И возшедшаго на небеса, и седяща одесную Отца. И паки грядущаго со славою судити живым и мертвым, Его же Царствию не будет конца. И в Духа Святаго, Господа, Животворящаго, Иже от Отца исходящего, Иже со Отцем и сыном спокланяема и сславима, глаголавшаго пророки. Во едину Святую, Соборную и Апостольскую Церковь. Исповедую едино крещение во оставление грехов. Чаю воскресения мертвых и жизни будущаго века. Аминь».

Триединство — наиболее неумопостигаемая идея христианства. В этой религии всеединый сущий Бог позволяет людям познать себя через Божественный Логос и Дух Святой, но не отвлеченно, а через Логос, воплощенный в распятом и воскресшем Спасителе, а Дух — в живом, неистощимом начале духовного возрождения. Но и Бог-отец, и Бог-сын, и Бог Дух святой не есть три Бога, они лишь три ипостаси абсолютно сущего.

В первой четверти IV в. возникает арианство, доктрина, которая, даже будучи впоследствии, казалось бы, преодоленной, на протяжении многих веков давала неожиданные ростки в христианстве. Александрийский священник Арий (256–336), отличавшийся огромной энергией и упорством в спорах, заявил, что Логос, воплощенный в Христе, т. е. в конкретном человеке, является рожденным, а следовательно, не единосущным Богу-отцу, т. е. Бог-сын меньше Бога-отца. С точки зрения «здравого смысла», согласно которому и Земля представляется плоской, такое утверждение выглядит «более правдоподобным». По против Ария решительно выступил александрийский епископ Афанасий (295–375), человек, не менее решительный и не желавший делиться ни с кем своим влиянием. Постепенно споры о Троице приобрели характер всеобщей одержимости, особенно в восточных частях империи. По свидетельствам современников, в городах останавливалась всякая деятельность, не работали даже бани, ибо все спорили о «рожденном и нерожденном».

Жизнь, однако, брала свое, нельзя было вечно вести отвлеченные споры. На соборе в Никее арианская ересь была осуждена, а подданные вернулись к своим повседневным делам. Арианских епископов выслали на окраины империи, но император и торжествующие ортодоксы оказались недальновидными. Еретики отправились к варварам, и в результате немало племен, в частности готы, впоследствии сыгравшие одну из первых ролей в погребении Западной Римской империи, были обращены в христову веру именно в арианской интерпретации.

Христианские епископы и священники разных регионов и толкований, к сожалению, не примирились между собой. IV век стал временем бурых синодов и соборов, на которых в весьма напряженной обстановке, подчас даже со случаями рукоприкладства, шли нескончаемые споры по вопросам не только догматики, но и власти. Никейский собор, заявивший о первенстве «Римской кафедры», дал толчок соперничеству между Западом и Востоком в деле созидания и укрепления церкви, которое в итого привело к их великому расколу, столь трагически отразившемуся на судьбах Средиземноморья и всей Европы.

Христологические споры были по существу продолжением тринитарных, но в них на передний план выдвинулась проблема соотнесения в Христе двух природ — божественной и человеческой. Новый завет возвестил, что Логос как божественное творческое начало воплотился в конкретной исторической индивидуальности — Иисусе Христе, который был рожден девой Марией. Если в Христе первое, или производящее единство — это Логос, т. е. Бог как действующая сила, то второе его начало — человеческое, именно поэтому он, согласно Священному писанию, есть второй Адам. Обретя человеческую плоть, Христос осуществляет свое предназначение Спасителя.

Появились различные толкования того, как соединяются в Христе божественная и человеческая природы. Аполлинаристы, а затем монофизиты абсолютизировали божественную природу, усматривая в плоти Христа лишь некую «кажимость». Несториане же настаивали на преобладании в нем человеческой природы.

Римская кафедра, не очень вникая в теологические тонкости споров, попыталась взять на себя роль примирителя сторон, однако эта попытка практически не удалась. Собор в Халкедоне, в 451 г. утвердивший догмат боговоплощения, который гласил о совмещении в Христе во всей полноте божественной и человеческой природ «не через смешение сущностей, но через единство лица», углубил организационное расхождение церквей. Константинопольский патриарх был провозглашен равным римскому первосвященнику.

На Западе, однако, в конце IV в. больший общественный резонанс, чем споры о природах Христа, вызвало появление пелагианской ереси, решительную борьбу с которой повел один из «отцов» римско-католической церкви — Аврелий Августин. Центральным пунктом разногласий Августина и Пелагия было толкование свободы воли и божественной благодати. Пелагий полагал, что человек изначально свободен в своем выборе и не отягчен бременем первородного греха, а это ставит его в довольно независимое положение в отношении благодати божией. Августин же настаивал на абсолютности божественного предопределения и благодати и греховности человеческого рода, хотя и не отрицал наличия у человека свободы воли. Собор в Эфесе в 431 г. осудил инакомыслие Пелагия.

Несмотря на острейшую религиозную борьбу, в которой христианский бог побеждал богов-олимпийцев, римское общество, за исключением собственно духовенства, было гораздо более глухо к теологической полемике, чем население на Востоке, где тринитарные и христологические споры приобрели животрепещущий характер и волновали всех — от монархов до простолюдинов. Западная же аристократия замкнулась в своем кастовом высокомерии; плебс с еще большим неистовством требовал хлеба и зрелищ; императоров больше всего беспокоила борьба за власть и страх за собственную жизнь. Чиновники и официалы едва справлялись с нарастающими, словно снежный ком, экономическими, финансовыми и социальными проблемами, при случае с удовольствием уступая их решение епископам. Колоны и мелкие владельцы земли выбивались из последних сил, чтобы взрастить хоть скудный урожай на истощенной земле в условиях, когда разбойники и варвары постоянно угрожали самому их существованию, а крупные землевладельцы, окруженные вооруженными отрядами (как в будущем феодалы), отбирали у них не только излишки, но и необходимое, — голод и эпидемии стали рядовыми явлениями в еще недавно обильной Италии.

Вся эта нестабильность и нарастающее давление варварских племен на границы империи порождали у людей страх и изматывающую беспечность безнадежности. Экзальтация и религиозный энтузиазм самого различного толка уживались с разгулом и изощренным развратом, спиритуалистические искания с грубейшими материальными устремлениями, жадностью, корыстью, полнейшим невежеством. Императорский двор и сенаторская аристократия погрязли в интригах, предательстве и измене. «Славный римский народ» также, по существу, перестал уже существовать, превратился в неорганизованные и разноязыкие толпы, которым было очень мало дела до великого прошлого Рима. Это тем более объяснимо, что население «Вечного города», и западных провинций давно уже не было этнически однородным, запад заполонили выходцы с Востока и варвары, принесшие сюда свои религии, мировосприятие и образ жизни. Ведь недаром еще во II в. едкий Ювенал утверждал, что сирийский Оронт стал притоком Тибра. В этой вакханалии страха и разгула люди пытались найти выход: одни в гальванизации древних и иноземных языческих культов, другие — в аскетическом служении христианству. Однако в IV в. христианство на Западе все еще не стало массовой религией. Его подчас принимали из моды, по карьерным или имущественным соображениям, от него легко отказывались, втайне умилостивляя древних привычных или иноземных богов. Приверженцами же древней религии, защитниками великого прошлого Рима остались наиболее образованные представители высшей римской аристократии.

Если бы мы захотели воссоздать жизнь западного общества по источникам того времени, то перед нами предстали бы две совершенно различные картины. В произведениях языческих писателей мы видим золотовенчанный вечный Рим, гордящийся своей былой славой и благочестием, верный древним богам, сделавшим его своим избранником и даровавшим ему великую миссию господства над миром. Об этом пишут поэты Авсоний, Клавдиан, Рутилий Намациан. Об этом же свидетельствует и переписка крупнейшего государственного деятеля того времени Квинта Аврелия Симмаха.

По примеру Цицерона и Плиния Младшего он оставил десять книг писем, в которых запечатлелись его время и его современники. Конечно, Рим уже перестал быть столицей государства, императоры предпочитали ему Милан и Равенну. Однако он все еще оставался духовным средоточием западного мира, местом пребывания сената. При чтении писем Симмаха создается впечатление, что жизнь второй половины IV в. мало чем отличалась от жизни, описанной Плинием Младшим на исходе I и в начале II вв. Сенат все так же был запутан в сетях личных счетов и противоречий, которые волновали его гораздо больше, чем дела империи. Он льстит императорам Грациану и Феодосию в тех же выражениях и с таким же подобострастием, как прежние ораторы Домициану или Траяну. Знать и чиновники все так же домогались выгодных должностей, суливших быстрое обогащение и реальную власть. Аристократы, как и прежде, окружены толпами клиентов и льстецов. Симмах пишет, что «в Риме считается величайшим почетом быть окруженным толпою»[1].

Регулярно и с большим тщанием отправляются языческие обряды, продолжают существовать коллегии авгуров, весталок, других римских жрецов. Знать увлекается литературой, риторикой, отчасти философией, но еще больше она следит за модами и строжайшим соблюдением этикета. Симмах сетует, что светские обязанности поглощают большую часть времени, но все же считает невозможным не отдавать необходимые светские визиты. Словом, кажется, что жизнь течет по искони заведенному порядку, которому ничто не угрожает.

Народ упивается гладиаторскими боями и зрелищами и идет за тем, кто его лучше накормит и развлечет. И Симмах, будучи префектом Рима, просит у императора помощи в организации цирковых и театральных представлений. Император проявляет щедрость, и жажда толпы удовлетворяется конскими ристаниями, представлениями, в которых участвовали слоны, привезенные для этого издалека. Для празднеств в честь претуры сына Симмаха любящий отец позаботился даже о том, чтобы в Рим были доставлены крокодилы! Гладиаторы продолжали умирать на аренах Рима, и не случайно поэт Пруденций призывал прекратить кровавые игры, но его голос не был услышан.

Письма Симмаха, свидетельства людей его круга позволили некоторым исследователям сделать вывод, что люди того времени не ощущали переломного характера эпохи, в которой они жили. Симмах, конечно, видел многие пороки той поры, ему самому пришлось защищать религию своих предков и потерпеть в тяжелой борьбе окончательное поражение. Тем не менее, незадолго до этих событий он восклицает: «Мы живем в век, благосклонный к добродетели, когда талантливые люди должны жаловаться только на себя, если не получают того, что они заслуживают»[2]. Поистине позиция столь же идеалистическая, сколь и трогательная!

Симмах отмечает и признаки экономического истощения римского мира. В провинциях растет разбой, по дорогам невозможно проехать, императоры набирают в армию рабов, поскольку им не хватает солдат, но все это он рассматривает лишь как болезненные явления, которые, однако, не могут привести к смерти Рима, ибо мир не может существовать без «вечного города».

Другая картина складывается из свидетельств христианских авторов. Прежде всего мы не видим никакого покоя и благоденствия. Напротив, жизнь общества и всех его слоев предельно напряжена: оно находится на краю пропасти, и помешать его гибели может только христианство, с неистовой энергией добивающееся политической и духовной победы. Страстными обличениями Пороков римского общества наполнены страницы сочинений «отцов церкви» Иеронима и Августина. Ложная вера, моральная деградация, всеобщая продажность, разврат — это еще далеко не полный перечень грехов, обрекающих это общество на уничтожение. Христиане беспрестанно подвергают язычников нападкам; их раздражает, что Рим, который они хотели бы видеть главой христианского мира, остается по преимуществу языческим. Тем не менее и в Риме позиции христиан укрепляются. Здесь все благосклонней внимают христианским проповедникам вроде красноречивого блаженного Иеронима, у ног которого возлежат аристократические дамы, пожелавшие обрести вечную жизнь и спасение.

Симмах постоянно упоминает об общественных церемониях в честь древних богов, весь жреческий корпус находился при исполнении своих обязанностей. Произведения Иеронима, Амвросия Медиоланского, Августина, поэта Пруденция и других христианских писателей, напротив, дают идеализированную картину благостного торжества христианства, сулящего в перспективе наступление столь чаемого «золотого века». Однако, как мы уже отмечали, положение и в самой христианской церкви было отнюдь не идиллическим. Ее единству угрожали не только ереси, но и политическая, и личная борьба за власть. Так, например, во время столкновения Дамасия и Урсина, соперников из-за места римского первосвященника, погибло несколько сот человек. В базилике Сицинина, как свидетельствует историк Аммиан Марцеллин, в один из дней насчитали 137 трупов, и потом было трудно утихомирить народ. Языческий историк отмечает, что на епископскую кафедру соперников влекло отнюдь не стремление быть добрыми пастырями заблудшего Рима, а, напротив, жажда наживы, власти и чувственных удовольствий. Стоит напомнить, что победивший в этой кровавой борьбе Дамасий затем около двух десятилетий железной рукой правил римской общиной, провозгласил римский престол «апостолическим» и сделал немало для того, чтобы подчинить его власти местные епархии западных областей. А утихомиривал разбушевавшихся христиан, поучал их миролюбию, смирению и братской любви не кто иной, как язычник, один из «последних римлян» — Претекстат, тогдашний глава языческой партии в сенате. Блаженный Иероним сообщает, что Претекстат заметил с насмешкой над мирскими устремлениями претендентов на епископскую кафедру, что если бы его назначили епископом Рима, то он бы немедленно сделался христианином. Тем не менее, в этой борьбе церковь постепенно набирала силу и становилась как бы государством в государстве.

Во второй половине IV в. следует серия императорских указов, запрещающих отправление языческих культов. Храмовые здания закрываются, земли и имущество языческих жреческих коллегий отбираются в пользу государства, а сами эти коллегии запрещаются. Плебс, увлеченный этими указами, начинает осквернять храмы языческих богов, которым еще недавно поклонялся и у которых искал защиты и покровительства. Вооруженные дубинками и камнями, христиане разрушали языческие статуи и памятники.

Так, один из наиболее просвещенных людей своего времени ритор Ливаний обратился с жалобой к христианскому императору Феодосию I: «В городе Берое была бронзовая статуя — Асклепий в образе прекрасного сына Клиния … В нем было столько красоты, что даже те, кто имел возможность видеть его ежедневно, не могли насытиться его созерцанием. И вот это творение, о государь, рожденное таким трудом и таким блестящим талантом, разбито и погибло, и то, что сотворили руки Фидия, изломано руками толпы»[3].

В 395 г. после смерти императора Феодосия I происходит окончательный раздел Римской империи на западную и восточную части. Власть над Востоком достается одному его сыну, Аркадию (395–408), а над Западом — другому сыну, Гонорию (395–423).

В обеих приведенных выше картинах римского общества недостает существенного элемента, повлиявшего на судьбы Западной Римской империи, — варваров, германцев, которые еще в I–II вв. пополняли ряды рабов, а в IV–V вв. стали грозной и неумолимой силой, под ударами которой империя в конце концов пала.

Римская армия, прославленная столькими победами, в IV в. превращается в наемную, состоявшую из варваров. Даже военная казна получает теперь название варварской. Германцы становятся командующими армией и преторианской гвардией, по своей воле смещая или возводя на трон императоров. Римских орлов на армейских знаках постепенно вытесняли варварские драконы, прикрепленные к древкам копий. Римляне, много веков кичившиеся всем истинно римским, начинали подражать варварам даже в одежде. Так, император Грациан обряжался в костюм своих телохранителей-аланов, а молодые щеголи появлялись в брюках — ранее презираемом атрибуте варварства — и отпускали длинные волосы.

В IV в. натиск варварских племен на границы Западной Римской империи становится настолько сильным, что императорским войскам уже далеко не всегда удается его сдерживать. Однако если в 356–358 гг. Юлиан, будущий император Востока все-таки сумел отбросить франков и алеманнов за Рейн, то с начала V в. продвижение варваров на земли империи становится необратимым. Франки, вандалы, планы, свевы, а за ними готы отторгают у нее одну территорию за другой. Складывается парадоксальная ситуация, когда Рим от варваров защищают… варвары. Так, в конце IV — начале V в. главнокомандующим римскими войсками был вандал Стилихон, одержавший немало побед над варварами. В 408 г. император Гонорий под влиянием антигермански настроенного двора казнил Стилихона, что отрицательно сказалось на обороноспособности государства. В 410 г. Рим пал под ударами вестготов во главе с Аларихом. Это событие заставило содрогнуться западный мир. Даже христианский писатель Иероним, не любивший и осуждавший развратный Рим, с отчаянием воскликнул: «Увы, мир рушится!» Аврелий Августин, сетуя о печальной судьбе великого города, начал создавать свое сочинение «О граде Божием» — гигантскую религиозно-философскую утопию. Три дня вестготы грабили и жгли «вечный город», убивали его жителей. Впрочем, они вели себя примерно так же, как некогда римляне в завоеванных ими городах. Однако, если жестокость по отношению к варварам для римлян была делом обычным и оправдывалась «более низким» положением этих «дикарей», то посягательство на «главу мира» — Рим, жестокое отношение к римлянам, считавшим себя «цветом» вселенной, не только вызывало естественные человеческие чувства страха, ненависти, отчаяния, горя, но и никак не могло уложиться в сознании тех, кто от века привык считать Рим властелином вселенной. Это было не только крушение «Вечного Града», но и крушение многовековых представлений, всей системы римских ценностей.

В 439 г. от империи вандалами была отторгнута Африка — некогда богатейшая провинция державы, снабжавшая империю хлебом и продовольствием, а также очень развитая в культурном отношении. Северная Африка дала Риму выдающихся писателей и крупных деятелей христианства. Три героя этой книги — Августин_, Макробий и Капелла — были ее уроженцами.

В середине V в. Италия пережила страшное гуннское нашествие. Территория Западной Римской империи стремительно и неудержимо сжималась, на бывших ее землях возникали одно за другим варварские королевства: Вестготское, Вандальское, Бургундское, Франкское. Низложение в 476 г. последнего императора Западной Римской империи подростка Ромула Августула было лишь тихой заключительной мизансценой великой исторической трагедии — падения Рима, сущность которой составила гибель общественной системы, первоначально основанной на рабстве, и соответствовавших ей структур, отношений, религии и культуры.

Глава II. Борьба за алтарь Победы: Квинт Аврелий Симмах

Гибель язычества не была внезапной. Упадок его длился веками, но к времени императора Юлиана (361–363) оно уже изжило себя и как религиозная, и как политическая идеология. Политика Юлиана, который стремился восстановить древние культы и на их основе создать единую религию с догматикой, теологией и корпоративной жреческой организацией, была последней вспышкой, трагическим, но и вполне понятным последним подъемом язычества, всплеском эллинского духа, которому затем предстояло еще совершить исторически необходимый труд — создать четкие формы воплощения христианства. Наступила эпоха выработки христианских догм и обрядовости, эпоха соборов и ересей.

На Западе, особенно в среде высшей римской аристократии, как бы оцепеневшей в последнем языческом трансе, было немало защитников древней религии. Она сохранялась и в крестьянских слоях, для которых христианство было непонятным и чуждым, в то время как традиционные боги были привычными, живущими рядом, почти соседями. Именно крестьянская среда осталась обиталищем так никогда и не побежденных до конца остатков язычества на протяжении всего средневековья. Язычество и связанные с ним ереси обрели также мощную поддержку в верованиях стремительно наводнявших территорию империи варваров.

Язычество как официальная идеология умерло, но, подобно мифическому Гиацинту, оно в последующие века упорно прорастало в народных обрядах, верованиях и фольклоре. В эпоху Возрождения вновь воскресли не только его философские системы, произведения античного искусства, но возродился языческий рационализм, чувственное и радостное восприятие мира, самоощущение человека, который может стать богом. Античные боги как воплощение веры в непосредственную человечность всего божественного, неразделимость высшего мира и мира человеческого, в доступность святыни, в способность ее быть воплощенной в пластических, чувственных формах, породили особое мироощущение, дали совершенное искусство. Мысль, что идеальное, божественное не только вообразимо, но и воплотимо, была свидетельством большой свободы духа и разума. Эта мысль пережила века и дала мощные ростки в ренессансной культуре.

Некогда Рим усвоил греческую теогонию. Единая стихия, из которой возникали греко-римские боги, дробилась ими же. Радостноносные олимпийцы таят в себе предузнание собственной гибели. Один и тот же бог предстает в разных обличьях, с разными функциями, дает начало новому, отпочковавшемуся от него божеству, которое подчас способствует забвению своего родителя. Каждый бог стремится расширить поле своей власти, но это приводит к тому, что боги начинают соперничать не только на Олимпе, но и в сознании людей, им поклонявшихся.

Римляне с их тягой к регламентации стремились каждому моменту жизни человека найти своего покровителя. Так два десятка богов и богинь охраняли ребенка только в момент его рождения. Боги Рима — абстракции права и морали, эманации сил не столько природных, сколько общественных. Однако слившаяся с греческой римская мифология не ограничилась этим синтезом. Рим принял в свое лоно богов тех народов, которые входили в империю. Место рядом с Юпитером, даже потеснив его, заняли египетские Осирис и Изида, персидский Митра, бесчисленные боги Востока. Культы и мистерии предстают в поразительном смешении. Не случайно Лукиан еще во II в. вопрошал: откуда появились у римлян эти Апис, Корибант, Сабасий? Кто этот мидиец Митра, в персидском одеянии и с тиарой на голове, ведь он не знает ни слова по-гречески и не понимает даже когда римлянин с ним здоровается. Лукиана особенно возмущали египетские боги, предстающие с собачьей головой или в виде пестрого быка из Мемфиса. А ведь римляне воздают им божеские почести, у этих богов есть свои оракулы и жрецы. Лукиан считает постыдным даже говорить об ибисах, обезьянах, козлах и тысячах других смехотворных богов, которыми египтяне наводнили небо, а не только поклоняться им.

Когда жизненное начало греко-римского политеизма изжило себя, философы попытались рациональным путем создать религию. По существу, язычество «последних римлян» Претекстата, Симмаха или Макробия приближается к своеобразному монотеизму. Не зря ведь Юлиан, возрождая язычество, все же выделил как главный культ поклонение высшему единому богу — вечному Солнцу, которое очень мало напоминало антропоморфного Гелиоса времени греческих полисов. И языческая философия последних веков Рима упорно ищет единого бога. Язычество в лице последних своих философов-неоплатоников Плотина, Порфирия, Ямвлиха, Прокла делает последнее усилие: в соединении рационализма и мистики стремится дать величайший синтез античного миросозерцания. Устремившись к бесконечному, которое есть все и есть ничто, античная мысль все же оперлась на свое давнее оружие — диалектику и абстрактные логические построения. Юлиан, который хотел явить народу обновленное и усиленное язычество, на самом деле предложил недоступную ему философию, которая была понятна лишь узкому кругу избранных и уже в силу этого не могла быть связующим духовным звеном общества.

Отвлеченная мысль, силящаяся выразить в логических формах или мистических озарениях сверхчувственное, пришла к отрицанию того, что составляло жизненную силу эллинско-римского политеизма, — возможности воплощения святынь в чувственных формах, непосредственного общения с богами. Античные боги на земле умирали, превращаясь в надмирные, эфемерные начала. Зевс, Афродита, Дионис становились символами, за которыми скрывались отвлеченные философские схемы. Тем самым язычество, достигнув своего высшего синтеза, отрицало самое себя. Однако в рациональных поисках Единого позднеантичная мысль не могла найти удовлетворения. Логические антитезы приводили к новым неразрешимым проблемам. И если вначале неоплатонизм но существу отверг мир и чувственные формы, то затем был вынужден отказаться от разума в пользу экстаза, причем экстаза, доступного лишь единицам, достойным слияния с божеством. Из общенародной веры язычество превратилось в элитарную религию, на смену которой неизбежно должна была прийти иная идеология, доступная всем, способная на каком-то этапе удовлетворить, хотя бы и иллюзорно, чаяния большинства. Такой религией стало христианство, уже давно накапливавшее силу в недрах античного общества.

Римский политеизм в ходе своего развития оказался тесно связанным с традицией государственности. Культ Рима и культ императора были не только религиозными, но и политическими стабилизаторами державы, объединяли разноязыкие народы империи. Не в силах преодолеть эти культы, христианство трансформировало и вобрало их в себя: на Западе они питали концепцию теократии с ее идеей господства Рима над миром и духовной власти над светской, а на Востоке — представления о слиянии церковной власти и власти императора как непреложном условии праведности и консолидации государства и общества. Христиане переняли у язычества и то, что составляло «тайну тайн» его огромного психологического воздействия на массы — принцип чувственного воплощения идеального, божественного. На VII Вселенском соборе обсуждалась связь иконопочитания с таинством боговоплощения. Однако усвоив этот античный принцип, христианство искало иные пути его осуществления, иные формы прекрасного, нашедшие совершенное выражение в зрелых формах христианского искусства.

Натиск христианства застал язычество отнюдь не монолитным. У основной массы его сторонников истинную убежденность подменяла скорее приверженность традиции, привычка к внешней обрядовости без углубления в существо древней религии. Ментальность масс уже давно сжилась с мифом, сохраняя присущую социальной психологии консервативность. Язычество охлоса было скорее сродни равнодушию, чем вере, поэтому вступившее в союз с государством христианство, которое обрело, кроме идейных форм воздействия, и методы социального принуждения, могло без особых трудностей привлекать в свои ряды многих язычников, нестойких в своих убеждениях.

Язычество образованных слоев было несколько другого рода. Его «теоретической» основой служил не столько миф, сколько философия, что обусловливало рационалистический характер миропонимания. Неоплатонизм как итог и высшее интеллектуальное достижение язычества имел своей целью поиск истинного знания, и в этом он, в сущности, противостоял богооткровенной доктрине христианства. В поисках выхода из тупика устремившись к созданию монотеизма, язычество римской «интеллигенции» приняло отвлеченные, абсолютные формы, ибо для нее было совершенно неприемлемо представление о нераздельной слиянности бога и человека в одном лице, как это утверждало христианство. На это, в частности, указал император Юлиан в своей полемике против христиан.

Философско-теологическое, мировоззренческое неприятие христианства сливалось в образованных слоях римлян с его политическим отторжением. Столкнулись не только два видения мира, две религии, но и две политические доктрины, и это столкновение в конечном итоге привело к гибели одной из противоборствующих сторон.

Если на Востоке язычество достигло наибольшей высоты в последнем своем философском синтезе, то на Западе самыми стойкими язычниками оказались римские аристократы, для которых отказ от него был равносилен отрешению от славного прошлого Рима, от признания его вселенской миссии, — языческий культ и римская государственность в их глазах были неразделимы. Римская традиция требовала, чтобы человек, занимавший высокие посты в государстве, одновременно исполнял и важные религиозные обязанности, часто жреческие. И в IV в. город Рим оставался языческим центром. Сокращенный список памятных мест «вечного города» насчитывал 423 храма. Императоры вынуждены были мириться с языческим духом города, в котором продолжал пребывать сенат, учреждение, хотя и потерявшее реальную власть, однако сохранившее свой высокий социальный статус, собравшее остатки цвета древней римской аристократии.

Глава сената Симмах свидетельствовал, что император Констанций, этот преследователь язычества, при посещении Рима «без гнева» смотрел на языческие храмы, читал начертанные на них имена богов и вообще относился с уважением к языческой религии. Историк Аммиан Марцеллин утверждал, что и при Феодосии, в правление которого христианство было окончательно официально утверждено, жрецы Матери богов омывали ее статую в реке Альмо. Иногда кажется, что запретительные императорские эдикты еще больше подогревали языческое рвение римлян. Знать выставляла напоказ свои жреческие обязанности, кичилась званием гиерофантов Гекаты, жрецов Геркулеса, Изиды, Митры и других богов. Претекстат Флавиан или Симмах, бывшие лидерами сената и римской языческой оппозиции, в основе своей приверженности к политеизму имели не только всеохватывающую любовь к славному прошлому Рима, но и жажду для него великого будущего, прежде всего политического, не понимая, что крушение римского мира и римской славы уже ничто не сможет предотвратить. Для них противостоять христианству означало противостоять всему неримскому, варварскому. Великое наследие Рима, его слава должны были быть переданными потомкам, и даже императорам не дозволено было посягать на них. Неизбежность сражения, которое язычество стремилось дать христианству, усиливалось и тем, что раскол происходил не только в государственной, политической и общерелигиозной сферах, он поражал души людей и их семьи. Так, в домах аристократов, наиболее стойких защитников язычества, женская половина, как правило, не поддерживала устремлений глав семейств и была христианской. Достаточно красноречива описанная Иеронимом семейная сценка: один из руководителей языческой партии, сенатор Альбин, играет в кабинете с маленькой внучкой, а та, устроившись на коленях деда, напевает христианские псалмы, которым ее научила мать. Аристократические римские дамы считали хорошим тоном быть в духовной оппозиции своим мужьям и отцам. Они с энтузиазмом внимали христианским проповедникам и часто состояли с ними в переписке.

После смерти императора Юлиана отношения между старой и новой религией на Западе хотя и были достаточно напряженными, но все же еще не вылились в какой-либо острый и обширный конфликт. Однако, хотя христиане и считали, что «древний культ только старался умереть эффектно», язычество все же не желало сдаваться и применяло различные формы сопротивления. Шаткий религиозный мир, длившийся с 364 по 382 г., вселял в его сторонников надежду на возможность поддержания престижа древней религии, привыкшей в течение многих веков черпать силу не только в собственных установлениях, но и в поддержке государства. Провозглашение христианства государственной религией застало язычество до некоторой степени врасплох, оно лишалось своей главной и столь привычной опоры — союза с властью.

В то же время взрыв в отношениях между старой и новой религией был неизбежен. Этому способствовало и поражение, понесенное римлянами от готов в битве при Адрианополе в 378 г., в которой был убит император Валент. За три года до этого (в 375 г.) на Дунае умер император Валентиниан I, отличавшийся относительной веротерпимостью. Западная Римская империя досталась его сыновьям Грациану (375–383) — человеку неумному и нетерпимому, и малолетнему Валентиниану II (375–392); императором Востока стал Феодосий I, прозванный впоследствии Великим.

С именами этих правителей связано принятие последних суровых законов против язычества. В 381 г. император Феодосий издал эдикт о лишении отступников от христианства гражданских прав и запрещении ночных жертвоприношений. В 382 г. Грациан сложил с себя титул понтифика (верховного жреца), конфисковал имущество языческих жреческих коллегий и лишил их финансовой поддержки со стороны государства. Это был сильный удар, так как язычество полностью и окончательно отделялось от государства и теряло свою материальную базу, ибо только государственная казна была в состоянии до поры до времени оплачивать блеск и пышность языческих церемоний. Одновременно с этим Грациан сделал шаг, казалось бы, менее значительный, чем лишение жреческих коллегий государственных субсидий, но вызвавший возмущение и негодование язычников, шаг, ставший поводом к последнему, решающему сражению между ними и христианами. Он приказал вынести из курии римского сената статую богини Виктории (Победы), стоявшую здесь со времен императора Августа, который повелел в 29 г. до н. э. воздвигнуть алтарь Победы в честь битвы при Акциуме. Этот алтарь был привезен из Тарента и установлен у подножия статуи Победы. Он был гордостью римского народа, символом его славы и могущества, залогом его политического и военного счастья. Более четырех веков крылья богини Победы осеняли Рим, вдохновляли несокрушимую поступь его легионов. Алтарь был вынесен из курии лишь в 357 г. при императоре Констанции II, гонителе язычества, но император Юлиан снова восстановил его. В 382 г. император Грациан приказал убрать его окончательно. Тем самым римскому сенату, в составе которого преобладали язычники и номинальные христиане, было нанесено тяжкое оскорбление. Сенат принял решение обратиться к императору с прошением о восстановлении алтаря Победы. Эта нелегкая миссия была поручена упомянутому выше Симмаху, главе сената и стойкому поборнику язычества.

Квинт Аврелий Симмах родился около 340 г. в аристократической семье. Его предки были сенаторами со времен императора Севера, а дед и отец занимали должность префекта Рима. Два его брата умерли довольно рано, а третий в 380 г. стал викарием Африки. Уже в зрелые годы Симмах женился на Рустициане, дочери Моммия Витразия Орфита, который в середине 50-х годов IV в. тоже был префектом Рима. Очевидно, с этого времени имя Рустициана сохраняется в роду Симмахов, — так звали и дочь его правнука Симмаха, крупного государственного деятеля при остготском короле Теодорихе, которая стала женой прославленного философа и магистра оффиций Боэция, вошедшего в историю европейской мысли как «последний римлянин» и «отец схоластики». Когда ему исполнилось около двадцати пяти лет, Симмах был назначен управителем Лукании и Бруттия, богатейших областей Италии. Пребывание в Лукании и Бруттии послужило укреплению позиций и богатства Симмаха. В 309 г. он был послан со специальным почетным поручением от сената к императору Валентиниану I в Аугусту Тревиров (в то время велись военные действия против варваров в Германии). Уже тогда сенат и император высоко оценили ораторские способности молодого политика. О них позволяют судить сохранившиеся фрагменты трех речей, в которых спокойное и несколько высокопарное отношение Симмаха к событиям находится в странном противоречии с описанием трагичности происходившего в «Истории» Аммиана Марцеллина.

С 370 по 374 г. Симмах был проконсулом Африки. Затем, даже отойдя от официальных дел, он еще оставался там на некоторое время и инспектировал свои имения. Тогда же у него завязались добрые отношения с военачальником Феодосием, отцом будущего императора.

После 374 г. в жизни Симмаха наступает период, свободный от заметной государственной службы. В 375 г. в Риме вспыхнул бунт из-за нехватки вина, отец Симмаха был изгнан из города, а его дом сожжен. Впоследствии виновные были наказаны, а отец с почетом возвратился в Рим. Сам же Симмах в течение этих нескольких лет заседал в сенате и упражнялся в красноречии, обращаясь с благодарственными речами к императору. В 382 г. начинается самый яркий период в жизни Симмаха — разворачивается борьба за алтарь Победы.

Через год после указа с июля 384 по январь или февраль 385 г. Симмах занял пост префекта Рима. Круг прав и обязанностей префекта был огромен. По существу, император делегировал ему как своему высшему представителю часть своей власти. Префекту был подчинен не только город, но и его округа. Его обязанностями были попечение о сохранности города и регулирование всех сторон городской жизни, а его главной функцией — «соблюдение закона и справедливости». Под наблюдением префекта находились сенат, администрация и все городское управление. Он руководил организацией общественных работ, проведением общественных игр, наблюдал за отправлением религиозных культов. В его ведении находились финансы, снабжение продовольствием и даже регулирование личной жизни граждан. Префект должен был информировать императора о том, что обсуждается и говорится в сенате, сообщать о назначениях на официальные посты, о настроениях народа. В то же время у власти префекта были определенные ограничения, ибо он назначался императором и мог быть в любой момент смещен. Это была не законодательная, а лишь исполнительная власть. Префект должен был блюсти законы, но не мог их издавать.

Симмах был одним из наиболее уважаемых людей империи не только из-за славы своего древнего рода, высоких должностей, которые он занимал с юных лет, наконец, огромного богатства, но и потому, что он был образованнейшим человеком своего времени, блестящим оратором и автором писем, ставших образцами эпистолярного жанра. Симмах прославился и своими личными качествами: неподкупностью, честностью, высокой моралью и вместе с тем добротой, благородством и дипломатичностью. Его высоко ценили не только язычники, но и христиане, признававшие за ним многие добродетели и сокрушавшиеся, что столь выдающегося и достойного человека они имеют не своим другом, но противником. Его антагонист, епископ Милана Амвросий, называл Симмаха «славнейшим», а, как известно, «отец церкви» был скуп на похвалы. От времен префектуры Симмаха сохранилось 49 его посланий. (Это лишь часть его эпистолярного наследия.) Некоторые из них касаются правовых вопросов, в других даются отчеты о состоянии дел. Здесь же можно увидеть приветствия, ответы на послания других лиц, сообщения о назначениях. Словом, это официальные документы высшего должностного лица. Все послания, кроме 9-го и 42-го, адресованы императору Западной Римской империи Валентиниану II. При всей официальности посланий можно заметить, что они написаны не робким человеком, так как Симмах отстаивает свой взгляд на вещи, требует для себя прав на самостоятельные решения. Он прямо указывает на несообразности высшей законодательной власти. Вместе с тем свои возражения Симмах облекает в высшей степени дипломатичную форму, хотя и не стесняется критиковать близких к императору официалов.

Полное собрание сохранившихся посланий Симмаха содержит около 900 писем, относящихся ко времени с 360 по 402 г. Отметим, что в Риме послания были литературным жанром, а не достаточно интимным элементом личной жизни. Опубликование этих посланий было впервые осуществлено сыном Симмаха уже после смерти отца, который произвел определенный отбор и «редакторскую правку». Как мы уже отмечали в предыдущей главе, можно было бы предположить, что человек, живший в столь бурное время и бывший государственным деятелем столь высокого ранга, в своих посланиях и речах вольно или невольно представит детальную картину своего времени, или по крайней мере отразит важнейшие события своего времени. Литературное наследие Симмаха сильно разочарует историка, жаждущего отыскать как можно больше конкретных фактов. Многие важнейшие события и многие его известные современники вообще не упоминаются им. Один из исследователей собрания писем Симмаха едко заметил: «Никогда еще человек не писал так много, чтобы сказать так мало»[4]. (Не хочу проводить никаких параллелей, но невольно вспоминается, что уже в XX в. крупнейший государственный деятель Джон Кеннеди как бы шутил, что искусство политики состоит в том, чтобы уметь говорить много, но ничего не сказать. Если оценивать Симмаха по этому критерию, он был блестящим политиком.)

Не будем, однако, прибегать к рискованным аналогиям, сравним подобное с подобным. Литературное наследие Симмаха совершенно органично для римской традиции, вспомним хотя бы классические образцы — речи Цицерона или собрание писем Плиния Младшего, в которых общее, то, что может показаться современному читателю лишь «словами», доминирует над конкретикой, ибо таков закон культуры, построенной на риторических принципах, в которой совершенный образец важнее и в высшем смысле реальнее, чем самый конкретный факт. Риторический подход к отражению действительности порождает идеальный, точнее — выстроенный мир, создает образ реальности, который как бы обретает самостоятельное существование. Через сто лет эту римскую эпистолярную традицию с блеском и элегантностью подытожит квестор и магистр оффиций остготских королей Флавий Кассиодор (около 490 — около 585 гг.).

Отметим еще одну особенность посланий Симмаха. Он был политиком и администратором, жившим в эпоху исключительной общественной и религиозной напряженности. И настрой его посланий и речей определяется прежде всего поисками общественного согласия, дружественности. Автор посланий пытается сверху всех примирить. Это отражается и на стилистике посланий. Бесконечные варьирования мысли иногда кажутся утомительными, но они предназначены, чтобы снять напряжение. Письма Симмаха, как представляется, рассчитаны были не на то, чтобы информировать, но на то, чтобы в определенной мере настраивать и тех, к кому они обращены, и тех, кто их будет читать после опубликования.

Симмах — страж «Вечного Града» не только «по должности», — он аристократ по рождению и мышлению. Но это не интеллектуальный аристократизм Платона, а политический, социальный, типично римский аристократизм. Послания Симмаха — свидетельства трагедии умирающего миросозерцания и имперской идеологии.

Смысл происходящего префект Рима видел в отношениях сената, аристократии и императорской власти. Для него очевидно, что сенат — «лучшая часть человечества»[5]. Именно поэтому важнейшей обязанностью префекта Рима он считает его защиту, и это особенно заметно в сохранившихся фрагментах речей.

Симмах был человек власти, который считал, что обладает ею и будет обладать по праву рождения и по закону предков. Он был чрезвычайно богатым человеком, и это тоже давало ему власть. Некогда Цицерон определил власть как «способность с помощью подходящих средств защищать себя и подавлять других»[6]. Симмах не стремился к подавлению, однако он счел возможным «не заметить» все, что выходило за пределы отношений власти так, как он это понимал, в частности вторжения готов и франков, битву при Адрианополе, волнения народа, сопровождавшие смену императоров, и многое другое. Симмах и помыслить не мог, что варвары, «еще более дикие, чем Спартак» могут оказать сколь-нибудь заметное влияние на судьбу Рима или его собственную. Он также был твердо убежден, что власть не может принадлежать людям низкого происхождения. И это писалось тогда, когда императоры зависели от прихоти солдат, а варвары становились реальными правителями империи. Аристократия еще сохраняла свои высокие позиции в обществе, но уже переставала быть подлинной хозяйкой положения. Симмах не видел или не хотел видеть этого, что особенно ярко проявилось в его многолетней борьбе за алтарь Победы.

Итак, напомним, император Грациан мотивировал свой приказ удалить алтарь и статую Виктории из курии в 382 г. тем, что они якобы оскорбляли веру сенаторов-христиан. Сенат же, не приняв такой «защиты», обязал Симмаха ходатайствовать перед императором о восстановлении древних и столь дорогих римскому сердцу святынь. Противоречие, обнаруживаемое в этих событиях, скорее кажущееся, чем реальное. Римская аристократия, в своем подавляющем большинстве оставшаяся по духу языческой, но могла спокойно принять отмену освященного многовековой традицией единения своей религии с государственной властью. Лишение же языческого жречества финансовой поддержки со стороны государства представлялось ей кощунством, надругательством над римским патриотизмом. Поэтому даже сенаторы-христиане сочли за благо промолчать, когда принималось решение о том, чтобы послать Симмаха к императорскому двору.

Миссия Симмаха была весьма сложной и деликатной и требовала незаурядных дипломатических способностей, выдержки и терпения. В 382 г. император Грациан отказался принять Симмаха и сопровождавших его лиц. Казалось, миссия главы сената обречена на поражение. Однако в 383 г. император Грациан был убит и бразды правления, как уже упоминалось, принял двенадцатилетний Валентиниан II, вернее, его мать Юстина, известная своей проарианской настроенностью. Юный правитель, подавленный и напуганный охватившими Италию мятежами и голодом, вероятно, ощущал непрочность своего положения. Во всяком случае, это хорошо сознавала его властолюбивая мать. Император не мог выступить против языческой аристократии так резко, как его старший брат Грациан.

В 384 г. Симмах вновь прибыл в Милан, бывший местом пребывания императорского двора, и был выслушан монархом. В зале государственного совета в присутствии министров и двора Симмах обратился к императору с речью, которая может служить образцом римского красноречия и римского патриотизма. «Кто из людей настолько друг варваров, — вопрошал Симмах, — чтобы не сожалеть об алтаре Победы? У нас бывает обыкновенно беспокойное предчувствие, заставляющее избегать всего, что может показаться дурным предзнаменованием. Отнесемся же по крайней мере с уважением к слову «победа», если отказываем в нем божеству. Вы многим обязаны ей, государи, и скоро будете обязаны еще больше. Пусть ненавидят ее могущество те, кто не испытал се благосклонности; а вы, кому она служила, не отказывайтесь от покровительства, сулящего вам торжество. Так как она всем нужна и все желают победы, то зачем отказывать ей в культе? Где будем мы отныне присягать в верности вашим законам и выслушивать ваши повеления? Какой религиозный страх ужаснет вероломного человека и помешает ему солгать, когда его призовут в свидетели? Я знаю, что бог везде, и нигде нет верного убежища для клятвопреступления, но мне также известно, что ничто сильнее не удерживает совесть от искушения, чем присутствие священного предмета. Этот алтарь служит гарантией общего согласия и верности каждого»[7].

Симмах настаивал на том, что право древней религии на жизнь освящено авторитетом великого прошлого Рима и уважением к предкам, а обычаи пращуров не дозволено упразднять, ибо следование примеру отцов и дедов служит укреплению духа народа.

Вторым доводом Симмаха было то, что нельзя разрушать культ, который столь долго приносил счастье Риму. Как бы от имени богини «вечного города» он говорил: «Окажите уважение к старости, которой я достигла при этой священной религии. Оставьте мне древние святыни, мне не приходилось в них раскаиваться. Разрешите мне, поскольку я свободна, жить по моим обычаям. Мой культ подчинил моим законам весь мир: эти жертвоприношения, священные церемонии удалили от моих стен Ганнибала и галлов от Капитолия. Неужели я была спасена тогда, чтобы переносить позор в старости? Поздно предъявлять мне какие-либо требования, в мои годы позорно меняться»[8].

Тем не менее, речь Симмаха дает прекрасное свидетельство того, что язычество изменилось, приблизившись в своих монотеистических поисках к христианству. Симмах не случайно признает что «верховное существо, к которому все люди обращаются с молитвами, одно и то же для всех…». При этом внешнем сходстве еще разительней выглядит расхождение высших нравственных принципов позднего римского язычества и христианства. Язычник Симмах учит не чему иному, как свободе совести, утверждая, что моря созерцают одни и те же светила, у всех общее небо; все живем в одной вселенной. И разве так важно, каким путем каждый человек обретает истину? Ведь одного пути недостаточно, чтобы постичь великую тайну бытия. Благородство этой позиции взволновало современников оратора, ее вспоминали через много веков великий итальянский поэт Данте и пламенный трибун итальянского народа Кола ди Риенцо.

Более того, нетрадиционную для римлянина широту воззрений Симмах обнаруживает и при оценке религий других народов, заявляя, что у каждого из них есть свои обычаи и свои культы. Божественный разум, по его мнению, назначает каждой стране своих покровителей. Подобно тому как каждый смертный получает при рождении душу, точно так же каждому народу предназначены особые гении, управляющие его судьбой. Это прекрасный пример веротерпимости, призыв к которой становится лейтмотивом речи Симмаха. Он не требует привилегий для язычества за счет христианства, но настаивает на необходимости равенства религий перед государством; он просит свободы вероисповедания и защиты прав каждого человека выбирать себе богов. Позиция, которая могла бы показаться гуманной и свободомысленной и в более поздние времена. Великолепная речь благородного Симмаха встретила самый благосклонный прием со стороны императора и многих его приближенных. Казалось, миссия защитника язычества может достичь успеха. Однако христиане не могли смириться с этим. Против Симмаха выступил епископ Милана Амвросий, человек в своем роде не менее блестящий и не менее уважаемый, чем префект Рима.

Любопытно то, что между Симмахом и Амвросием существовали родственные связи, так как оба они имели отношение к римскому роду Аврелиев. Этот факт еще раз подтверждает, сколь драматичные формы подчас приобретало разделение римского общества по религиозному признаку, проходившее «по живому». Некоторое время Амвросий был префектом Северной Италии и успешно справлялся с этими обязанностями, прославившись своим бескорыстием, справедливостью и добротой. Амвросий стал епископом Милана неожиданно для себя, ибо в юности он и не помышлял о том, чтобы отдаться служению церкви. Талантливый администратор и блестящий оратор, он хотел трудиться на государственном поприще. Однако, когда в Милане умер епископ, а Амвросий явился в центральный собор города, чтобы успокоить взволнованную толпу, не знавшую, кого избрать себе в пастыри, жители Милана единодушно предложили эту почетную духовную должность своему префекту. Амвросий не без колебаний принял ее. Став епископом, он проявил недюжинные способности организатора и администратора, но, кроме того, развил свой незаурядный дар проповедника, достигнув в нем вершин, сравнимых с деятельностью знаменитого Иоанна Златоуста на Востоке.

В своих проповедях он страстно говорил о равенстве всех перед богом, о том, что земля принадлежит всем, призывал к милосердию, защищал бедняков и обличал их угнетателей. Более того, он осуждал неограниченное право собственности, утверждая, что природа сотворила право на совместное владение имуществом, лишь присвоение породило частную собственность. Авторитет Амвросия был огромен. Последнее сражение между язычеством и христианством велось двумя самыми достойными противниками, что придало событиям пафос истинной трагедии, в которой сталкиваются настоящие герои. Амвросий подготовил довольно пространный ответ Симмаху, сознательно или бессознательно он намеренно снизил основные тезисы речи римского префекта, сведя их к двум: требованию исполнения старых обрядов и уплате жалованья жрецам и весталкам, ибо отказ от этого якобы мог повлечь за собой всеобщий голод. Критика язычества носит у миланского епископа весьма рационалистический характер. Он резонно возражает Симмаху, что победы римлянам принесли не боги, а доблесть воинов, не щадивших жизни для защиты отечества. И нелепо верить, что исход сражений мог зависеть от воли богов, ибо и победители, и побежденные часто поклонялись одним и тем же идолам. Однако куда девается его рационализм и трезвость суждений, когда Амвросий начинает объяснять историю с точки зрения христианства. По существу, он часто оперирует теми же доводами, что и Симмах, разница лишь в терминологии. Призыву последнего язычника к веротерпимости Амвросий противопоставил призыв обратиться к истинному, с его позиций, богу, ибо «учиться истине никогда не поздно. Пусть стыдится тот, кто не в состоянии исправиться на старости лет. В преклонном возрасте (любопытно, что это говорил человек, не достигший еще и 45 лет. — В. У.) похвалы достойна не седина, а характер. Не стыдно меняться к лучшему»[9]. Амвросий требует от государства для христианской церкви тех же привилегий, которые он так страстно отвергал в отношении к языческому жречеству. Более того, он, по существу, ставит церковь выше государства, ибо духовная власть, считает епископ, выше светской. Амвросий отбрасывает принцип веротерпимости, признавая безусловное право на существование лишь за ортодоксальным христианством, все еретические течения которого, так же как и язычество, должны были подлежать искоренению.

Вдохновленный посланием Амвросия христианский поэт Пруденций написал поэму «Против Симмаха», в которой развил доводы миланского епископа, насмехаясь над язычеством в стиле едких сатир Ювенала. Славу Рима он связывал прежде всего с величием Христа, великие язычники по воле провидения якобы трудились во имя наступления его царства, долженствующего стать венцом римской истории.

После исполненной страстей и накала полемики и благодаря не знающей преград энергии миланского епископа, пустившего в ход не только свой дар красноречия, но и другие средства, петиция Симмаха все же была отвергнута. Государство сочло необходимым навсегда отмежеваться от язычества. Придворные и горожане Милана повели себя так, как нередко ведут себя люди в подобных обстоятельствах: еще недавно с восторгом внимавшие Симмаху, они отвернулись от него. В конце концов милость земной власти оказывалась более важной для них, чем милость любой власти небесной.

Язычники попытались просить о восстановлении алтаря Победы еще раз в 389, а затем в 391 г., но их голос был заглушён требованиями церкви расправиться с язычеством. В 391 г. император Валентиниан запретил языческие жертвоприношения и обряды под страхом конфискации жилищ, земли и имущества. Языческие храмы подлежали закрытию или разрушению. 8 ноября 392 г. император Феодосии принимает еще более суровый закон против язычников, развязывающий серию суровых гонений против сторонников древней религии.

Некоторая либерализация религиозной жизни при императоре Евгении, правившем после Валентиниана, была быстротечной и не оставила заметного следа. После воссоединения Восточной и Западной империй под властью Феодосия (394 г.) жестокие законы против язычников применялись повсеместно. Однако даже сделанное через три десятилетия после закона 392 г. заявление Феодосия о том, что в его государстве не осталось больше язычников, было более чем преждевременным.

Открытая позиция Симмаха в религиозных вопросах и его аристократическая независимость не снискали ему особого расположения императоров. Напомним, что с занятием Симмахом поста префекта Рима надежды языческой партии возродились настолько, что ее лидеры даже обратились к императору с просьбой о восстановлении языческих культов и жреческих функций императора. В этом им_, однако, было отказано, ибо при дворе усиливалось влияние христиан, настраивавших монарха против префекта-язычника. Этим воспользовались и подчинявшиеся ему городские официалы, недовольные его действиями. В результате всей этой борьбы Симмах вынужден был оставить свой пост, уступив его христианину Пиниану.

В 387 г. Симмах играл заметную роль в торжествах, посвященных третьему консульству императора Валентиниана, но уже вскоре он приветствовал узурпатора Максимина. Это было ошибкой Симмаха, узурпатор был низвергнут Феодосией, а Симмах нашел убежище в христианском храме. Христианский же епископ Леонтий способствовал тому, чтобы язычник Симмах был прощен. Симмах написал панегирик Феодосию. В 391 г. он был избран консулом и снова возбудил дело о восстановлении алтаря Победы, желая воспользоваться разногласиями между императором Феодосией и епископом Амвросием Медиоланским. Однако в этом он не преуспел.

Разочарованный своим поражением, Симмах поддержал еще одного узурпатора, Евгения. Но и этот узурпатор был смещен Феодосием. Симмах стал вести лишь частную жизнь. О нем как о прекрасном организаторе вспомнили в 395 г., когда в Риме разразился голод. Симмах откликнулся на призыв сената и помог в преодолении продовольственного кризиса. Но признательность сограждан не была продолжительной. Вскоре, когда Риму стал угрожать Стилихон, они нашли предлог, чтобы обвинить Симмаха как виновника их бед. Толпа потребовала изгнания его из Рима, однако вскоре римляне смягчились. Симмах снова вернулся в «вечный город», помогал организовывать официальные игры, которые готовились его сыном, ставшим претором в 400 г. Затем, в 402 г. Симмах присутствовал на торжествах по случаю консульства Стилихона.

В последний раз Симмах отправляется в Милан к императорскому двору в 402 г. и снова по поручению сената просит о восстановлении алтаря Победы, но получает окончательный отказ. Совсем больной, с приступом печеночной колики и подагры, он покидает Милан уже навсегда. Очевидно вскоре оказавшийся не у дел «последний язычник» умирает.