Океан. Выпуск одиннадцатый

Разведчица молча села.

— Ясно одно: в точке нас поджидали. Судя по катерам-охотникам, артиллерии и прочему, подготовились основательно. Им были точно известны условные сигналы и время. Утечка информации с нашей стороны полностью исключается. Так, комиссар?

— Несомненно. Хотя бы потому, что информации просто некуда было утечь, — лодка не имела никакой связи с внешним миром.

— Значит, порвалось какое-то звено у вас. — Ольштынский посмотрел на Линдус — Какое именно?

— Пока не знаю. Время покажет. Может быть, нам всплыть и поискать матросов?

— Бессмысленно. На лодке были надежные и смелые ребята. Катера не дадут им уйти вплавь. Спасаться им, стало быть, некуда. Жизнь свою моряки дешево не отдадут, в плен не сдадутся, а значит, и помогать нам некому.

— А если все-таки попробовать? — Девушка, словно ища поддержки, повернулась к Долматову.

Замполит молча покачал головой:

— Мы не можем рисковать кораблем.

— Подождем, пока уйдут охотники. В подводном положении отойдем подальше, всплывем и свяжемся со штабом, пока еще темно. Далее будем действовать как прикажут. — Ольштынский замолчал.

— Иного выхода нет. Жалко, конечно, ребят, прекрасные были люди, но на войне потери неизбежны.

Через полчаса лодка оторвалась от грунта и двинулась на север. Отойдя мили три, всплыли и передали сообщение в штаб бригады. Ответ пришел быстро: подводникам приступить к выполнению основного задания. Для разведчицы была отдельная шифровка.

Лодка в надводном положении пошла на запад, туда, где пролегали коммуникации, связывающие прижатого со всех сторон к морю врага с основными силами. Оставив на мостике вахтенного офицера, командир спустился вниз и послал рассыльного за Долматовым и Линдус.

Замполит появился почти тотчас — очевидно, прикорнул где-то поблизости. Лицо усталое, резче обозначились морщины, глаза запали. Он грустно взглянул на Ольштынского и тяжело опустился в кресло.

— Четвертый год воюю, командир, а вот к смерти друзей привыкнуть не могу.

— Надеешься привыкнуть?

— Думаю, не под силу это нормальному человеку.

— Я тоже так думаю. Очень жалко ребят. Знаешь, что помочь ничем нельзя, а на душе какое-то чувство вины, будто не предусмотрел что-то, не учел. Разумом себя оправдываю, а сердце болит и словно из глубины укоряет: вот ты-то жив, а их нет и никогда не будет. Да, страшное это дело — война, будь она трижды проклята.

В дверь постучали. Вошла Ирма и остановилась у переборки.

— Вы меня звали?

— Присаживайтесь, пожалуйста. Обсудим вместе события.

Разведчица присела на край диванчика и положила руки на колени.

— Мы сейчас идем на боевое задание. Вы присутствовали при разговоре у комбрига и, знаете — это и нелегко, и опасно. Действовать будем в районе порта Кайпилс, на самых оживленных морских путях противника. Нам приказано взять вас с собой. — Ольштынский усмехнулся. — Даже если бы и не приказали, все равно девать вас, простите, некуда. В том документе, который получили вы лично, есть другие предложения?

— Нет. Пока все именно так. Есть дополнение. В случае изменения обстоятельств мне предписывается действовать по известному плану.

— Вы, надеюсь, извините нас, — вмешался замполит, — за то, что мы не в состоянии предоставить вам, как женщине, даже элементарных удобств.

— Я не рассчитывала на комфорт. — Девушка строго взглянула на Долматова. — Сожалею, что не смогла выполнить приказ и явилась пусть косвенной, но все же причиной гибели моряков.

— Не надо переживать. — Лицо Ольштынского побледнело. — Не вы их убили, и не за вас они отдали жизни. Матросы с честью выполнили свой воинский долг, и вы здесь ни при чем. Мы хотели просто…

— Подожди, командир, подожди, — перебил Долматов и положил руку на плечо Ирме. — Сегодня прямо какой-то покаянный день: всех терзает незаслуженная вина. Хватит. Оставим это на после войны. Я сейчас, командир, обойду лодку, побеседую с людьми, разъясню им обстановку. А вы тут сами решайте, что, как и почему. Я пошел.

Долматов поднялся, одернул китель и вышел, плотно прикрыв тонкую фанерную дверь.

— Вот уж никогда не думал и не предполагал, что мы встретимся именно так, — после небольшой паузы начал Ольштынский. — Надо же, ведь ты могла попасть на другой корабль, спрыгнуть с парашютом, да и еще мало ли как. Именно ты — и именно ко мне!

— Для меня это было не меньшей неожиданностью. — Ирма достала сигарету и пошарила в карманах, ища спички. — Можно закурить?

— Внутри подводной лодки не курят, извини меня, никто и никогда. Это категорически запрещено. — Он взял у нее сигарету и положил на стол. Затем встал, заложил руки за спину и взглянул девушке прямо в глаза.

— Почему у нас тогда все так нелепо получилось, а? Я до сих пор ничего не понимаю. Ты причинила мне такую боль! И вот уже почти три года я пытаюсь понять — за что?

— Тогда я не могла поступить иначе. — Ирма помедлила и закончила почти шепотом: — Вернее, я думала, что не могла…

— Но почему? Объясни?

— Я поступила на курсы радисток, мечтала о фронте. Это было моим самым сокровенным желанием. Ведь ты тоже уходил воевать… Хотелось быть если уж не рядом, то в общем большом деле. И вот один тип, он тогда был у нас большим начальником, заявил: если я выйду замуж, то буду немедленно отчислена. Я была потрясена. Я любила тебя, но тогда мне казалось, что иначе нельзя. Шла война, и мое место…

— Что ты знаешь о своем месте? — печально перебил ее Ольштынский.

— Постой! Мне было очень тяжело, представить даже не можешь. Впрочем, почему было? Осталось на всю жизнь. С годами я поняла, что совершила страшную и непоправимую ошибку. — Она положила локти на стол и закрыла ладонями лицо. — Вот и все, — прошептала еле слышно.

Ольштынский вдруг почувствовал, что с него словно свалилась какая-то огромная тяжесть, которая много лет давила и терзала душу, а с появлением Ирмы на корабле сделалась вообще невыносимой. Он смотрел на девушку, на ее узкие плечи, прижатые к лицу руки, закрытые короткими темными волнами волос. Она казалась маленькой и беззащитной, словно крупинка в песчаной буре. Он любил ее все эти годы, но сейчас, пожалуй, больше чем когда-либо. Будто неожиданно узнал, что некогда погибший, исчезнувший навсегда родной и очень близкий человек каким-то чудом воскрес, нашелся вновь. Он присел рядом и обнял ее плечи. Ирма оторвала ладони от мокрого от слез лица и прижалась к нему.

Ольштынский нежно погладил ее по вздрагивающей голове:

— Не плачь. Теперь мы снова вместе.

Глава 3. НА БОРТУ «ГЕРМАНА ГЕРИНГА»

Двое суток «Щ-17» маневрировала в заданном оперативном районе. На карту были нанесены три позиции. Периодически меняя их, лодка создавала впечатление, что на коммуникациях действуют несколько лодок.

Вчера под вечер в первом квадрате торпедировали танкер противника. Правда, судно не относилось к разряду крупнотоннажных, но его груз — бензин — в блокированном порту был необходим как воздух. После атаки оторвались от преследования противолодочных катеров и сторожевиков, перешли в другой район, где у самого входа в порт вот уже около четырех часов, притаившись, ждали, когда появятся дымки судов.

Время от времени командир поднимал перископ. Сквозь линзы он видел большой порт, через который осажденные гитлеровцы получали технику, продовольствие и горючее из Штеттина и Ростока. Вход на рейд был плотно затянут плавучими бонами. Возле них, попыхивая дымком из длинной черной трубы, суетился маленький буксирчик.

Город почти на две равные половины разделила широкая река, в устье которой порт и был расположен. По обеим берегам виднелись шпили кирх, ажурные стрелы башенных кранов, склады. Белые и серые домики с островерхими красными черепичными крышами просвечивали сквозь зелень деревьев. Когда лучи солнца пробивали тучи, панорама гавани и города преображалась, линии обретали контрастность, блеклые тона уступали место более ярким и сочным. В такие минуты порт издали напоминал рождественскую цветную открытку. Не хватало разве какой-нибудь по-немецки сентиментальной надписи, исполненной золоченой готической вязью.

В лодке было душно, чувствовалась нехватка кислорода. Каждый с нетерпением ждал ночи, когда можно будет всплыть и всласть надышаться свежим, прохладным воздухом.

— Товарищ командир! — раздался голос акустика. — Справа девяносто слышу шум винтов крупного судна. Очень крупного.

— Есть. Поднять перископ! — Ольштынский взялся за ручки перископа и развернул его туда, куда указал акустик.

В перекрестие медленно наплывал силуэт большого транспорта. Два охотника, очевидно считая свою миссию по охране судна оконченной, были уже у бонового заграждения.

— Боевая тревога! Торпедная атака!

Команда расставила моряков по боевым постам.

Высокобортный транспорт, тысяч на десять водоизмещением, окрашенный в черный и шаровый цвета, развернулся и лег на входные створы, ведущие в порт. Пузатенький буксирчик стал торопливо разводить боны. Цель находилась сейчас как раз между гаванью и подводной лодкой, полностью закрывая ее от своих катеров.

— Аппараты товсь!

Напряжение на корабле достигло предела.

— Пли!

Две торпеды выскользнули навстречу обреченному транспорту. Промахнуться в таких условиях было почти невозможно.

— Полный вперед! Право на борт!

Командир убрал перископ. Лодка дернулась, но в тот же миг глухой удар обрушился на корму. Ее сильно подбросило. Послышался дробный стук металла о металл. Одновременно прямо по носу раздался взрыв — торпеды попали в цель.

Двигатели замолчали, вибрация и стук прекратились, но лодка, не слушаясь руля, продолжала по инерции быстро идти вперед, приближаясь к тонущему судну.

— Механик! В чем дело? — крикнул Ольштынский.

— Рули и винты заклинило. В седьмом отсеке фильтрация корпуса. Видимо, на мину напоролись.

— Товарищ командир! Глубина всего двадцать метров… — доложил штурман.

И будто в подтверждение его слов, под днищем сначала слабо, потом сильнее и сильнее что-то заскрежетало, точно кто-то царапал корпус гигантскими когтями. Наконец лодка остановилась, накренившись на борт. Сверху сквозь толщу воды доносился глухой шум. Слева ухнуло несколько взрывов. «Щ-17» подбросило так, что люди еле устояли на ногах.

— Товарищ командир! Бомбы, очевидно, бросает самолет. Шума винтов сторожевиков нет, — доложил акустик. — До транспорта пятьдесят метров.

— Штурман! Глубина у транспорта? — Ольштынский повернулся к замполиту. — Сходи взгляни, что там у механиков.

— Глубина по карте десять — двенадцать метров!

— Осмотреться в отсеках! — раздалась команда.

Торпеды угодили судну в носовую часть. Оно почти полностью ушло носом в воду. Над поверхностью возвышалась похожая на гигантскую краюху черного хлеба корма, на которой белела надпись: «Герман Геринг», а несколько ниже порт приписки: «Гамбург». Медленно продолжали вращаться щербатые лопасти винтов. Сорванные с походных креплений грузовые стрелы, обрывая такелаж, раскачивались из стороны в сторону. Правый борт захлестывали волны. По наклонившейся палубе в воду сыпались какие-то ящики, бочки и обломки. К небу поднимался столб черного дыма. Надстройки закрыли облака пара. Несколько человек пытались спустить шлюпки, но шлюпки взрывами выбросило из кильблоков, и они, свисая с бортов, раскачивались, как огромные рыбины.

Из порта к транспорту торопились сторожевики и катера. Над ним большими кругами летал самолет.

Весь личный состав «Щ-17» собрался во втором отсеке. Моряки разместились вдоль бортов на рундучках, подвесных койках, везде, где можно втиснуться, сесть. Ольштынский не собирался ничего скрывать от экипажа: у всех на кораблях независимо от звания и должности судьба одинаковая, а на подводной лодке — тем более. От одного человека зависит порой жизнь всей команды. Поэтому и надо, считал он, чтобы каждый четко и ясно представлял себе, что его ждет, как надо действовать дальше, что требуется именно от него в данной конкретной обстановке.

— Товарищи… — Ольштынский обвел взглядом замерших в напряжении моряков. — Положение у нас, прямо скажем, не ахти. Лодка не имеет хода. Инженер-механик затрудняется сказать, как велики и серьезны повреждения. Да и трудно это сделать, не осмотрев корпус снаружи, а возможности такой пока нет. Противник нас пока не обнаружил, иначе давно бы забросал бомбами. Порт стоит в устье реки, которая выносит в море массу ила, вода здесь мутная, особенно сейчас: накануне шли дожди. Это спасает нас от авиации. Охотники также не нащупали лодку — мы соблюдаем полную тишину. Но есть другой враг. Вы уже ощущаете его. Это кислородное голодание. Нам потребуется вся наша выдержка и сила воли. Задача номер один — экономия сил до тех пор, пока не стемнеет. Как только немного затихнет там, — он поднял палец, — и стемнеет, попытаемся всплыть и решим, как поступить дальше. У меня все.

Наступила тишина.

Ольштынский пытался представить, о чем могли сейчас думать люди в этой стальной неподвижной коробке, отрезанные от всего мира толщей воды, за сотни миль от своих. Он знал: команда безгранично верит ему, командиру, надеется, что он найдет выход из этого почти безнадежного положения. Сумеет ли он оправдать их доверие, хватит ли опыта, знаний, наконец, сил?..

— Разрешите, товарищ командир, — поднялся боцман. Вытер ладонью пот со лба и хрипловато сказал: — Мы ведь вроде пехоты на берегу в окружении и даже хуже. А уж отсюда — сдаваться или прорываться. Первому нас не учили, да и не умеем. Остается прорыв. Так я говорю? А?

Моряки одобрительно загудели.

— Тише, тише. Помните надписи на телефонах. — Боцман погрозил заскорузлым пальцем. — Враг подслушивает. Так вот я и говорю, разводить эти самые, как их, антимонии не след. Посему — действуйте, командир, как положено. Так или нет?

— Так, так! — зашумели вокруг.

— У меня все. — Боцман сел.

— Других нет предложений? Ну, если все ясно, тогда по местам и помните: экономить силы и кислород. — Командир расстегнул ворот кителя и провел ладонью по горлу. — Как можно меньше движений.

Ольштынский, войдя в свою полутемную каюту, не заметил, что у него замполит. Он сначала подумал, что это Ирма, но она сидела, прислонившись спиной к переборке и запрокинув голову. А лицо Долматова белело прямо перед ним. Было заметно, что замполиту плохо. Глаза его были затуманены, на лбу испарина, губы высохли и потрескались.

— Что, Николай Николаевич, худо? — Капитан-лейтенант пригладил рукой волосы.

— Да уж не как в Кисловодске. Но терплю.

— Потерпи, осталось недолго. Я сейчас был у штурмана. Он проверил график освещенности. Наверху уже темно. Минут через пятнадцать — двадцать будем всплывать. А пока пойдем к акустикам, узнаем обстановку.

Офицеры вошли в кают-компанию, где в уголке примостился старшина-акустик.

— Как там? Что творится на белом свете? — спросил капитан-лейтенант.

— Сейчас полный порядок, товарищ командир. Тихо. Я здесь, — акустик показал на исчерченный какими-то знаками лист бумаги, — веду учет, сколько судов подходило к транспорту и уходило. Получается: там теперь пусто — все в порту. На «утопленнике» спокойно, не слышно звуков. Очевидно, работы прекратили до утра, а людей свезли на берег.

— А охотники в засаде не затаились? Лежат в дрейфе и ждут, не вынырнем ли?

— Исключено. Смотрите: четыре подходило — у них шум винтов особый, ни с каким другим судном не спутаешь, — и четыре ушло. Точно говорю, никого нет, — убеждал старшина.

— Тогда начнем всплывать потихонечку.

Через несколько минут лодка плавно, словно ощупью, пошла вверх и бесшумно всплыла. Вокруг была плотная и упругая тишина. Еле-еле накрапывал дождь, капли падали мягко и неслышно. Прямо по носу в каких-нибудь пятидесяти метрах сквозь мрак проступала громада транспорта. Вся носовая часть по первую надстройку скрывалась под водой, лишь полуют и округлая корма возвышались над поверхностью. В воздухе плавал резкий запах нефти, разлившейся из цистерн при попадании торпед.

— Вот какая ситуация. Ощущаешь? — Командир поправил съехавшую на затылок пилотку. — Прежде всего хорошо проветрить отсеки, людей по возможности наверх. Отправить на судно толковых ребят, пусть выяснят обстановку и доложат. А механикам пока осмотреть винты.

Быстро вытащили и надули последнюю оставшуюся на «Щ-17» резиновую лодку. Старшина и матрос, захватив бросательный линь, один конец которого привязали к тумбе носового орудия, погребли к транспорту. На корме подводной лодки возились легководолазы.

На мостике воцарилось молчание. Время текло медленно. Командир бросил взгляд на часы. Прошло всего двенадцать минут, а казалось — не менее получаса. Наконец старшина, перебирая руками бросательный конец, подогнал лодку к «Щ-17». Доложил: судно нагружено оружием и продовольствием. На нем никого нет. Из груза сохранилось только то, что было размещено наверху. Трюмы, машинное и котельное отделение затоплены полностью.

После короткого совещания решили завести на транспорт трос, закрепить его на чугунные кнехты и шпилем подтянуть лодку под корму транспорта. Подтянули и ошвартовали. Командир и замполит перелезли на транспорт. Палуба его круто уходила вниз и вправо. Вероятно, река вымыла в устье глубокую яму, куда и опустился, врезавшись в песок, нос поврежденного парохода.

На транспорт поднялся и инженер-механик. Скользя по измазанной соляром палубе, он подошел к командиру.