Звезда упала

Потекли привычные, наполненные всякими повседневными заботами будни. Вера старалась подольше бывать в школе, это отвлекало её от тревожных мыслей. Тем более нагрузка большая, тридцать шесть часов, да и программа в прошлом году утверждена новая, усложнённая.

Но к середине сентября неожиданно пришёл приказ: занятия в школе прекратить, ученики и учителя срочно должны эвакуироваться, на сборы даются сутки. Приказ этот застал всех врасплох. В посёлке по-прежнему мало что было известно о фронте, никакие подробности боёв сюда почти не доходили. Сведения по радио передавались весьма скупые, понять из них толком ничего было нельзя. Слухи, конечно, ходили разные, но что бы ни говорилось, всё равно дарьинцы жили в полном ощущении, что война идёт где-то очень далеко и вряд ли когда до них докатится.

Эвакуация проходила спешно. С раннего утра к школе потянулись люди.

Учителя, а вслед за ними ученики и их матери складывали в грузовики свои нехитрые пожитки, школьный скарб, всё необходимое.

Несколько военных, приехавших из города, руководили погрузкой. Она шла молчаливо, сосредоточенно, без обычной в таких случаях суеты и шумихи. Все понимали значимость момента, пребывание в эвакуации может растянуться на необозримое время.

Надя старательно помогала и Вере, и всем остальным. Она сильно похудела, почернела лицом за последнее время. Помимо того что было отчаянно жалко мужа, крайне тревожно из-за Миши, её к тому же грызло острое чувство несправедливости. Война, понятно, тут общее для всей страны горе. Но почему именно её, красивую, молодую, энергичную, жизнь внезапно лишила всего ?!

За что это с ней случилось? В тридцать лет она уже старуха, бездетная, никому не нужная вдова.

Вон как хлопочет Вера, отправляя Наташу, как нервничает, посылая очередной запрос в военкомат. Это, конечно, ужасные переживания и страшные хлопоты. Но она, Надя, дорого дала бы за них. Беда в том, что ей не о ком переживать, не из-за кого хлопотать.

Родителей своих она почти не помнила. Отец погиб на Гражданской, мать поехала куда-то его хоронить и не вернулась, что с ней случилось, никто не знает. Надю с самого детства растила тётка Анисья, материна сестра, которая повесилась несколько лет назад.

После того как у неё на глазах убили мужа, Анисья уже никогда толком не оправилась. А в последние годы у бедной тётки совсем уже нехорошо стало с головой, всего боялась, от каждого шороха тряслась, всё ей казалось, что за ней придут. Надя чего только не делала – и к доктору её таскала, и отвары варила, всё бесполезно.

В один из таких плохих дней и наложила Анисья на себя руки, успокоилась, стало быть.

Так что теперь Надя вообще осталась одна как перст. Самые близкие ей на свете люди – это Вера и маленькая Наташа, которая сейчас уезжает.

К полудню всё наконец было готово к отъезду. Директор школы Алла Петровна Басина, крупная усатая женщина лет пятидесяти, нашла взглядом Веру, подошла к ней. Молодой учительнице поручили ответственное дело, отправку поселкового архива, так что к эвакуирующимся она присоединится позже, уже в городе.

– Ну, кажется, всё, Верочка, – озабоченно вздохнула директриса. – Значит, мы с вами договорились: как только с архивом закончите, сразу выезжайте. Может, с ним до бетонки доедете?

Вера на секунду задумалась. Предложение соблазнительное, тогда она увидится с Наташей очень скоро. Но архив переправляли в область по другой, начинавшейся после развилки дороге; получалось, что надо давать кругаля, и в Светозерск она тогда попадёт поздно, совсем ночью. Пока доберётся до Дома пионеров, где должны разместить детей, все уже, конечно, будут спать, придётся стучать, будить…

К тому же вообще неизвестно, как там в городе транспорт ночью ходит.

Лучше уж по утряночке, при свете, никого не беспокоя…

Один день всё равно ничего не меняет.

– Да нет, Алла Петровна, я уж как-нибудь сама, – решила Вера. – Чего я буду путаться, им всё равно в другую сторону.

– Ну хорошо, Семён Иваныч вас довезёт до шоссе, а там уж на попутках до города… В Доме пионеров завтра встретимся. Да, Семён Иваныч? – подчёркнуто официально обратилась директриса к седобородому дедуле, которого в Дарьино иначе как дядей Сеней или в крайнем случае дедом Семёном никто не называл.

– Доставим, – невесело отозвался тот.

Алла Петровна кивнула. Можно было уже отправляться, но она медлила. Ей хотелось произнести ещё что-то важное, внушительное, продлить напутствие.

– Только, Верочка, не задерживайтесь, пожалуйста. Фронт, говорят, быстро приближается… И главное, документы как следует спрячьте!..

– Да не волнуйтесь вы, ради бога, Алла Петровна, – грустно улыбнулась Вера. – Мне вон Надя поможет, – кивнула она на подругу. – Мы пока всё не погрузим, спать не ляжем. А завтра с утра выедем…

– Мы вдвоём всё быстро сделаем и вас догоним, – подхватила Надя. – Смотрите, какие облака висят! – вдруг воскликнула она.

– Как красиво!.. – в свою очередь поразилась Вера. – Будто никакой войны и нет!

– Красиво, это правда, – лаконично подтвердила Алла Петровна, поглядев на небо. – Только нам сейчас не до красоты. Ну, хорошо тогда. Дети, поехали! Садись в машину, Наташенька!

Но Наташа, всё время державшаяся вполне спокойно, даже весело, с интересом участвовавшая в погрузке, неожиданно крепко прилипла к матери.

– Мама, я не хочу без тебя! – заплакала она. – Я не хочу-у-уу!

У Веры тоже моментально повлажнели глаза.

– Я тебя завтра увижу, доченька! – ласково начала уговаривать она Наташу. – Только один день, и я вас сразу нагоню. И больше уже не расстанемся, будем вместе всё время…

– А вдруг ты не приедешь? – горько всхлипывала Наташа. – Так же, как папка?

– Приеду, приеду, – утешала её Вера, – не беспокойся. И тётя Надя со мной приедет. Будем втроём жить…

– По-честному? – всё не успокаивалась Наташа. – Скажи правду, по-честному?

Вера не отвечала, по лицу уже вовсю катились слёзы.

Надя почувствовала, что надо вмешаться. Вся эта сцена, за которой наблюдала куча народу, начинала становиться слишком тяжёлой. Она шагнула вперёд, отлепила Наташу от материнской юбки.

– По-честному, – сказала она ей. – Посмотри на меня. Вот так. Езжай спокойно, Наташенька, не волнуйся. Я за мамой прослежу.

Её слова, как ни странно, подействовали на девочку. Наташа перестала рыдать, только изредка шмыгала носом. Подруги поочерёдно расцеловали её.

Алла Петровна, прерывая затянувшееся прощание, решительно взяла девочку за руку.

– Пойдём, милая, пора! И так уже задержались, совсем поздно приедем!

Они забрались в кабину головного грузовика, капитан, руководивший погрузкой, вскочил на подножку, махнул рукой, и вся колонна тронулась. Капитан спрыгнул, сел в машину, она быстро обогнала колонну, запылила впереди.

Около школы остались только трое провожавших – Надя, Вера и дед Семён. Дед тяжело вздохнул, пробормотал себе под нос что-то совсем неслышное.

Надя оглянулась на него, но переспрашивать не стала, ни к чему.

Последний грузовик неторопливо исчезал за поворотом. Ещё какое-то время слышался шум удаляющегося мотора, потом и он затих.

Пыль рассеялась, вокруг теперь было тихо и пусто.

– Завтра, стало быть, когда поедем? – произнёс дед Семён уже громко. – Как рассветёт?

Вера безучастно кивнула, достала платок, вытерла мокрое лицо.

– Ну, стало быть, я в семь к сельсовету подъеду, лады? – снова спросил дед, но ответа опять не получил.

Подруги потерянно смотрели вслед исчезнувшим грузовикам.

– Ну, ладно, девчата, – покряхтев, сказал он. – Пойду я до дому. Стало быть, до завтреня.

– До завтра, дядя Сеня, – печальным эхом отозвалась Надя.

Дед Семён ушёл, слегка прихрамывая.

Вера по-прежнему стояла, всматривалась вдаль, будто ждала, что грузовики вот-вот вернутся.

– Пойдём, – мягко шепнула ей Надя, – дел ещё по горло.

– Ага, – безучастно сказала она, засунула в карман кофты мокрый платок.

Женщины повернулись и побрели прочь от опустевшей школы.

Надя неодобрительно косилась на подругу.

Та шла, крепко сжав губы, глядя прямо перед собой покрасневшими глазами. Веру, конечно, жалко, чего и говорить, но разве ж это несчастье – расстаться на несколько часов? Вот когда тебе не с кем встретиться ни через день, ни через год, ни через десять лет, тогда это настоящее горе.

– Не нервничай! Один день без тебя она переживёт, – утешительно сказала Надя. – Посмотри, какое небо необычное, в самом деле! Облака, видишь, перистые! Завтра будет либо дождь, либо сильный туман.

– Ага, – снова равнодушно отозвалась Вера, не поднимая головы. – Сколько лет сама учила немецкий, потом детей ему учила… – сказала она через паузу. – Разве я думала, что вдруг так возненавижу этот язык…

– Язык-то здесь чем виноват?.. – пожала плечами Надя. – Это люди, а не язык.

– Разве ж это люди?! – жёстко возразила Вера.

Больше они уже ни о чём не говорили, вплоть до самой конторы . Мысли бродили разные, но озвучивать их ни той, ни другой не хотелось.

Молча дошагали они до площади, молча вошли в здание, молча принялись за работу.

ГЛАВА 8 ТУМАН

К рассвету всё Дарьино погрузилось в сильный густой туман. На расстоянии нескольких метров уже ничего не было видно.

Надя и Вера, с трудом пробираясь сквозь белёсое марево, подошли к сельсовету с разных сторон, Надя на пять минут раньше.

– Это ты, Вера? – окликнула она подругу, не столько увидев, сколько услышав её приближение.

– Я, кто же ещё, – тяжело дыша, ответила Вера, тёмным силуэтом возникая из молочной мглы. – Ну и туманище. И не спадает нисколько… Я с пяти утра на ногах, уже он вокруг лежал. А теперь, по-моему, даже сильней стал. Который час?

Надя посмотрела на ручные часы, Колин подарок на годовщину свадьбы.

– Без четверти семь. Сейчас уже появится. С минуты на минуту. Если, конечно, не заблудится в этой жути.

Вера поставила свой чемодан рядом с Надиным, села на него. Она устала, чемодан был тяжёлый, неудобный, тащила издалека, часто меняя болевшие теперь руки.

Надя, подумав, тоже уселась рядом.

Подруги напряжённо вглядывались в клубящуюся серую муть, тщетно прислушивались к ней. Звуки были обыкновенные – кричали петухи, брехали собаки, мычали коровы.

Прошло полчаса, деда всё не было.

– Похоже, и вправду заблудился, – забеспокоилась Вера. – Да и немудрено, я сама чуть не сбилась. Может, пойти навстречу, поискать?

– Погоди-ка… – прервала её Надя. – Тише!..

Ей всё явственней слышался поначалу еле внятный шум приближающейся телеги.

– Да вот и он, лёгок на помине, – обрадовалась она. – Слышишь, колёса скрипят…

И приложив ладони ко рту, закричала:

– Дядь Сеня-я-я-я-я!

Дед Семён, однако, не отозвался.

– Давай вместе, – предложила Вера.

И они стали кричать уже вдвоём:

– Мы зде-е-е-есь!!! Сюда-а-а!

Ответа, однако, по-прежнему не было. Хотя скрип колёс безусловно стал сильнее. Правда, к нему добавился ещё какой-то необычный шум.

Только когда из белёсой тьмы начали возникать тёмные фигуры, стало ясно, что это был топот сапог .

Много людей шагало в ногу.

Вера и Надя, онемев от ужаса, наблюдали, как, постепенно вырисовываясь в тумане, возникали, как в страшном сне, какие-то большие военные машины и многочисленные люди в чужой военной форме – немцы.

Раздалась отрывистая немецкая команда, и всё разом остановилось. Солдаты, оказавшиеся рядом с ними, с интересом поглядывали на перепуганных подруг, посмеиваясь, перебрасывались шутками.

В жутковатой давящей тишине неожиданно раздался новый звук, вскоре оформившийся в шум мотора. Шум быстро рос, дошёл до предела, и вот уже из тумана вывалился, как странное железное чудовище, огромный чёрный блестящий автомобиль. Он остановился прямо напротив молодых женщин.

«Опель-Адмирал» – машинально прочла Вера витиеватую надпись на капоте.

Дверца распахнулась, и из недр чудовища сноровисто выскочил молодой светловолосый человек в офицерской форме. Он обаятельно улыбнулся и, галантно раскланявшись, начал что-то неспешно говорить по-немецки.

– Что он говорит? – прошептала Надя. – Переводи. Ну!..

Вера, как будто только и ждала этой просьбы, тут же стала переводить. Офицер изъяснялся на очень хорошем немецком языке, почти классическом, она понимала его с лёгкостью, именно такому языку её учили в институте.

– Разрешите вас приветствовать, милые дамы, – говорил он, – от имени немецкого командования. Позвольте представиться, обер-лейтенант Генрих Штольц. Я буду комендантом вашего поселения. Вам не о чем беспокоиться. С этой минуты вы находитесь под моей опекой и защитой.

Немец замолчал, вопросительно переводил взгляд с одной на другую, видимо, ожидал какой-то реакции.

– В общем, его Генрих зовут, – потерянно повторила Вера. – Он наш комендант теперь. Будет нас защищать. – Дождались защитников!.. – горько заключила Надя.

ГЛАВА 9 ОККУПАЦИЯ

Спустя полчаса туман начал редеть, и ещё через час бесследно рассеялся. Взошло солнце, осветив запруженную народом площадь. Все оставшиеся в посёлке дарьинцы, главным образом женщины и старики, собрались здесь.

Вера и Надя стояли среди остальных. Разговор с любезным немцем продлился недолго. Приятно удивлённый Вериным знанием немецкого, новый комендант Дарьино рассыпался в комплиментах. Потом представил молодым дамам своего адьютанта Петера Бруннера, высокого худого человека с острым, как у кулика, носом, после чего раскланялся, сославшись на срочные дела.

Перед уходом, однако, комендант настоятельно посоветовал им никуда не уходить с площади, на которой очень скоро начнётся всеобщее собрание.

Идти домой действительно не имело смысла, так как немцы, наоборот, начали сгонять всех сюда, к сельсовету. Таким образом подруги оказались по-прежнему привязаны к своим чемоданам, тащили их за собой, вызывая недоумённые взгляды односельчан.

Из дверей здания вышли трое – сам Генрих Штольц, уже известный Наде и Вере его адъютант Петер и третий, невысокого росточка человек в штатском, с серым лицом, оказавшийся переводчиком.

Генрих сделал шаг вперёд, поднял руку, и на площади воцарилась полнейшая тишина.

Он больше не улыбался, серьёзным, внушительным взглядом обвёл стоящую перед ним толпу и, выдержав небольшую паузу, начал говорить, периодически останавливаясь, чтобы дать возможность перевести свои слова.

Надя, которой Вера успела объяснить, что Генрих разговаривает на классическом немецком, который звучит весьма красиво, даже изысканно, раздражённо повела плечом. Для неё голос немца раздавался очень жёстко, отрывисто, звуки чужой, непривычной лающей речи производили ужасное впечатление.

Она вгляделась в лица слушателей и с удовлетворением убедилась, что посельчане точно так же воспринимают эту незнакомую речь.

– Ваш посёлок оккупирован немецкой армией, – говорил Генрих Штольц через переводчика. – Немецкое командование поручило мне наладить в вашем поселении нормальную трудовую жизнь. И это поручение будет выполнено во что бы то ни стало. Комендантская рота, дислоцированная здесь, будет всячески этому способствовать. Все до одного жители обязаны трудиться и соблюдать трудовую дисциплину. Только так вы сможете обеспечить себе достойную спокойную жизнь. Исключением из этого правила могут являться только больные, освидетельствованные нашим врачом. Я не потерплю лентяев, отлынивающих от работы. Они будут жестоко наказываться. Также предупреждаю – в случае попыток бегства из посёлка беглецы будут незамедлительно пойманы и приговорены к высшей мере наказания – смертной казни! Генрих сделал большую паузу, вновь обвёл тяжёлым взглядом замершую толпу.

Надя поймала себя на том, что внезапная тишина стала больно давить ей на уши. Она была очень странная, эта тишина, неестественная для такого количества людей, собравшихся в одном месте.

– Теперь внимание! – продолжил Генрих. – Приказ номер один…

Надя, напряжённо вслушиваясь в незнакомые слова, покосилась на Веру, поразилась мучительному выражению её лица. Потом догадалась, в чём дело.

Вера, благодаря своему знанию немецкого, воспринимала информацию раньше, чем все остальные. Когда переводчик ещё только начинал говорить, она уже понимала, какую реакцию вызовет сейчас приказ номер один у её земляков.

– Завтра в девять ноль-ноль все женщины возраста от восемнадцати до тридцати пяти лет включительно обязаны собраться здесь на площади с вещами. Они отправятся на работу в Германию. Неявившиеся будут строго наказаны. Повторяю – у меня есть полномочия в случае неподчинения и невыполнения приказов применять любые меры наказания вплоть до смертной казни!

На этот раз, как только переводчик закончил, в толпе послышались крики и плач.

Подруги переглянулись.

– Надь, я не могу в Германию, – сухими губами прошептала Вера. – Мне к Наташке надо.

– Я тоже не поеду. Я лучше умру, – коротко ответила Надя.

– Вы зря так волнуетесь, женщины, – тем временем продолжал комендант. – Вам не о чем беспокоиться, вы будете работать в превосходных условиях, сможете поддерживать ваших родных, посылать им деньги. Лучшие из вас будут определены в качестве прислуги в хорошие немецкие дома. Великая Германия ценит качественных работников. Если вы будете честно работать на своём месте, у вас не возникнет никаких забот и проблем.

Он сделал передышку, дал возможность перевести сказанное, потом сразу же продолжил:

– Приказ номер два. Весь скот, запасы зерна и продовольствия поступают в распоряжение немецкого командования. Продовольственная комиссия обойдёт все дома в течение сегодняшнего и завтрашнего дня. Все беспрекословно должны выполнять её требования. Утаивание каких-либо продуктов будет рассматриваться как саботаж и приравниваться к преступлению перед Германией.

Генрих Штольц снова замолчал, подождал, пока закончится перевод, затем добавил:

– А сейчас все свободны.

При этом он сделал лёгкое, как бы прощальное движение головой, взглянул на переводчика, а затем с удивлением уставился на толпу. Его предупреждали, что русские странный, упрямый народ. Похоже, его не обманули. Несмотря на то что этим людям было чётко сказано, что они могут идти, все по-прежнему молча, по-бараньему, стояли на месте.

Генрих с усмешкой обратился к переводчику:

– Чего они ждут? Господи, до чего ж они глупы! Объясните им, что они могут расходиться.

– Хорошо, герр комендант, – поклонившись, ответил тот и, повернувшись к толпе, крикнул по-русски:

– Идите по домам! Расходитесь!

Посельчане, находившиеся в полной растерянности, совершенно не понимавшие, что теперь следовало делать, и оттого по-прежнему не двигающиеся с места, осознали, в конечном счёте, что ждать больше нечего, новое начальство уже ничего не добавит к сказанному, и уныло начали расходиться.

– Что будем делать, Вер? – в отчаянии прошептала Надя.

– Бежать надо, пока не поздно, вот что, – твёрдо ответила Вера. – Опередить немцев, пока они до Светозёрска не дошли. Надо наших догнать…

– Может, попробуем от тебя? – предложила Надя. – Огородами и в лес. Только темноты дождёмся…

Вера задумалась.

Правильно, так безопаснее.

Хоть её дом и в другой, противоположной нужному им направлению стороне, но уходить лучше всего от неё. Дом на отшибе, за ним уже лес. А там, по лесу, они сделают большой круг, обойдут весь посёлок, и дальше уже прямиком…

Только действовать надо немедленно, пока ещё не поздно!

– Нечего ждать, – сказала она. – До темноты они, может, всё Дарьино оцепят. Уходить надо прямо сейчас. Так и сделаем. Чемоданы сбросим и пойдём. Пошли, а то мы здесь сейчас одни останемся.

Подруги подхватили тяжёлые чемоданы и решительно зашагали в сторону Вериного дома.

Генрих Штольц всё ещё стоял на крыльце, беседуя со своим адъютантом Петером Бруннером. Фигуры молодых женщин, удалявшихся с чемоданами в сильно поредевшей толпе, тут же привлекли его внимание.

Он торопливо договорил и отпустил Петера. Адъютант кивнул в знак того, что понял приказ, отдал честь и удалился в сопровождении нескольких солдат.

Генрих повернулся в противоположную сторону. Прикрыв глаза от солнца рукой в лайковой перчатке, он долго провожал уходящих подруг заинтересованным взглядом. Очаровательная русская пейзанка , к тому же, как выяснилось, свободно говорящая по-немецки с сильным, но прелестным акцентом, произвела на него впечатление.

Каких только сюрпризов не преподносит загадочная дикая Россия!

Служба в этом богом забытом краю вопреки его скептическим прогнозам грозила стать далеко не такой тоскливой, как ему казалось раньше. Генрих вспомнил оберстгруппенфюрера Йодля, который в последний момент вместо изначально планировавшихся фронтовых частей отправил в эти глухие места комендантскую роту. «Вы меня ещё благодарить будете, Генрих!» – сказал тогда Альфред Йодль, старый приятель отца. И усмехнулся, будто знал что-то особое. Генриха ещё неприятно поразила тогда эта нелепая усмешка.

Посмотрим, насколько прав окажется старый лис!

ГЛАВА 10 УБИЙСТВО

Когда Верин отец, молодой Никита Данилыч, строил свой дом, до деревни казалось далеко, больше двух километров, а вокруг шумел густой лес. Никита с юных лет был нрава сурового, гордого, насмешек не выносил. К тому же врачей не любил в принципе, не доверял им, считал зазнайками и самодурами.

Поэтому, когда начала у него сохнуть нога, в деревне решил не оставаться, ушёл в лес вместе с молодой женой Настей, Вериной мамой. Там, в лесу, и построились.

Лечился же Никита Данилыч в основном травами. Но и пить стал крепко в одиночку; травы не помогали, вслед за ногой скрючило и руку, что-то происходило с сосудами, бестолковые врачи так и не разобрались, что именно. А по-чёрному Никита запил, когда вдруг надломилась, скоротечно померла Настя. После чего и сам он протянул недолго, полез по-пьяни купаться и не вынырнул.

Вера к тому времени уже была подростком, тринадцатый год ей шёл; перебираться в деревню она отказалась напрочь, до крика. Упрямый нрав девчонка унаследовала от отца, который всё всегда делал по-своему, так что в конце концов плюнули на неё, пусть живёт как хочет. Так и осталась она одна на хозяйстве, только раз в три-четыре дня приходила бабка, помогала, пока жива была.

А потом уж, как замуж вышла, Миша к ней перебрался. Но к тому времени и деревня сама разрослась, придвинулась, уже и не казалось, что сильно далеко.

Дверь дома, тихо скрипнув, открылась, подруги выскользнули на крыльцо. Они полностью переоделись, напялили на себя всё неприметное, удобное для долгой ходьбы. На этот раз в руках их были только небольшие узелки с самым необходимым. Огляделись внимательно, но ничего подозрительного вокруг не заметили.

Они сбежали с крыльца, обошли дом и через огород припустили к лесу.

Перед лесом шла просёлочная дорога. Она обходила посёлок и, углубившись в бор, тянулась километров на тридцать, до самого Прудкино. Осенью, после дождей, дорога превращалась в непролазную грязь, и больше уже до следующей весны по ней никто не ездил.

По счастью, и сейчас на дороге никого не было видно, ни чужих, ни своих.

Вера и Надя внимательно огляделись, а затем бегом пересекли её.

Они с облегчением вступили на лесную опушку.

– Смотри, какие красавцы! – саркастически сказала Надя.

Вокруг росло целое семейство и вправду роскошных, будто и не настоящих, ярко-красных в белую крапинку мухоморов.

– Можно всю немецкую армию потравить, а, Надь! – недобро усмехнулась Вера.

Но Надя, прерывая её, испуганно приложила палец к губам.

Обе остановились, замерли, боясь шелохнуться.

На опушке, в нескольких метрах от них, стояли две немецкие машины – легковушка и грузовик. Рядом похаживал, покуривая сигарету, адъютант Штольца Петер Бруннер, которого они узнали по росту и птичьему профилю.

Надя посмотрела на Веру, кивнула ей, предлагая вернуться обратно. Та отрицательно покачала головой – сейчас нельзя было двигаться, можно привлечь к себе внимание.

Вера предостерегающе подняла руку. Следует подождать, машины, возможно, скоро уедут, и тогда они смогут продолжить путь.

До ближайшего дерева – раскидистого дуба, за которым можно было схорониться, оставалось ещё метра два. Вера начала медленно подбираться к нему, Надя с осторожностью следовала за ней.

Из леса тем временем показалось несколько немецких солдат. Дулами автоматов они подталкивали перед собой двух молоденьких девчонок лет шестнадцати-семнадцати.

Подруги тревожно переглянулись. Обе хорошо знали девочек, это были сёстры Семёновы, Зоя и Валя, погодки. Валя в этом году закончила школу, Зоя ещё училась. Сёстры часто заходили в Дом культуры, в библиотеку.

Петер Бруннер бросил окурок, тщательно затушил его хорошо начищенным сапогом, потом скомандовал солдатам:

– Поставьте их сюда! Вот так! Отойдите!

Девушки стояли прямо напротив него, всем своим видом напоминая провинившихся школьниц, вызванных на ковёр к директору.

Петер подошёл к ним вплотную, поочерёдно внимательно заглянул им в глаза. То, что он увидел в них, ему не понравилось. Ему показалось, что кроме явного испуга в них мелькнуло что-то ещё.

– Значит, вы решили поиграть в прятки с немецкой армией, курвы! – с возмущением заговорил он. – Решили, что всех перехитрите, да? Куда вы намерены были бежать? Отвечайте!

Девчонки явно ничего не понимали, перепуганно смотрели на него.

– Что он говорит? – тихо спросила у сестры Валя.

– Я не знаю!.. – отчаянно прошептала Зоя. – Ругается…

Петер Бруннер рассвирепел. Эти безмозглые овцы вместо того, чтобы каяться и просить пощады, болтали прямо перед его носом на непонятном русском языке!

– Вы что перешёптываетесь! – заорал он. – Думаете шутить! Тупоголовые идиотки! Я вам покажу, как шутить с немецкой армией!

Он быстро шагнул назад, одним движением выхватил из кобуры пистолет, высоко поднял его и, как учили на стрельбище, почти без паузы два раза спустил курок. Раздались сухие выстрелы. Обе девочки безмолвно повалились на землю.

Надя в ужасе отшатнулась назад, под ногой треснула ветка. Петер Бруннер тут же обернулся, увидел подруг, узнал их. Усмехнувшись, неспешным шагом направился к ним.

Они не смотрели на него, стояли, как прикованные, не в силах отвести глаз от убитых.

Вокруг голов обеих девушек по бурой опавшей листве растекались тёмные лужицы крови. Зоя ещё тряслась, подрагивала мелкой дрожью, Валя уже замерла навсегда.

– Дурной пример заразителен, – приблизившись, произнёс Петер. – Можно узнать, куда это вы собрались?

– Чего он хочет? – помертвевшими губами спросила Надя.

Она наконец оторвала взгляд от лежавших на земле девочек и поглядела в глаза убийце. Поразилась, что глаза были самые обыкновенные, карие, и смотрели на неё спокойно, слегка насмешливо.

– Спрашивает, куда мы идём, – без всякого выражения ответила Вера.

Вдруг вдалеке раздался нарастающий шум мотора. Петер Бруннер повернул голову, прислушался.

Через минуту на опушку въехала машина, та самая, которая вынырнула из тумана несколько часов назад, чёрный, блестящий «Опель-Адмирал».

Генрих Штольц был крайне доволен. Недаром ему пришла в голову идея объехать свои новые владения. Всё получилось очень кстати, как нельзя лучше.

Впрочем, в этой стороне Дарьина он оказался далеко не случайно. Он уже выяснил, где живёт заинтересовавшая его учительница немецкого, и хотел заодно взглянуть на её дом, а может, и поболтать с ней ещё немного. Он прикинул, что в любом случае это будет полезно.

Завидев на опушке знакомые машины, Штольц велел шофёру свернуть туда, решил проверить, что происходит. Судя по сцене, которую он здесь застал, его появление оказалось весьма своевременным. Узелки в руках молодых женщин красноречиво говорили сами за себя.

Генрих вылез из автомобиля, с удовлетворением взглянул на пойманных беглянок. Побледневшее лицо Веры показалось ему сейчас ещё более привлекательным. Эта женщина сама шла к нему в руки. Лучшей роли, чем роль спасителя , для установления тёплых отношений между ними невозможно было и придумать.

Он перевёл взгляд на тела застреленных девушек, поморщился. Петер Бруннер был, безусловно, исполнительным офицером, но зачастую понимал приказы слишком буквально.

– Вы несколько поторопились, Петер! – с раздражением сказал Штольц подошедшему к нему адъютанту.

– Я выполнял ваш приказ, герр обер-лейтенант!

В голосе Бруннера при этом прозвучала лёгкая обида.

Генрих вздохнул. В конце концов, солдафон есть солдафон, что с него взять, ничему другому Петер не обучен.

– Лучше это было сделать публично, в назидание остальным, – пояснил он адъютанту.

– Это не поздно сделать и сейчас, за примерами дело не станет.

Петер Бруннер небрежно махнул в сторону подруг.

– Этими женщинами я займусь сам, – спокойно произнёс Генрих. – Вы свободны, Петер. Уберите трупы и вернитесь в комендатуру, займитесь продовольствием.

Адъютант отдал честь и пошёл исполнять приказ. Генрих заметил, что, однако, вид при этом у него был весьма раздосадованный, как у голодного хищника, у которого прямо из-под носа увели добычу.

Солдаты закинули трупы в грузовик, забрались туда же и уехали вслед за Петером.

Генрих, убедившись, что всё исполнено, развернулся к по-прежнему неподвижно стоявшим подругам, с любезной улыбкой приблизился к ним и заговорил, обращаясь преимущественно к Вере:

– Фрейлен Вера и фрейлен… – Он напрягся, припоминая. – …Надя! Какая неожиданная встреча, милые дамы. Похоже, что нам трудно разминуться на этой вверенной мне территории. Впрочем, может быть, это судьба, как вы считаете? Вы верите в судьбу, фрейлен Вера?

– Фрау с вашего разрешения, – серьёзным тоном поправила его Вера.

Генрих перестал улыбаться.

– О, простите, я не знал, что вы замужем, – извинился он. – А ваша подруга?

– Она тоже, – всё так же серьёзно ответила Вера. – Наши мужья на фронте.

Генрих внимательно разглядывал обеих женщин, обдумывал дальнейший план действий. Новость была неприятной, но отступать он не собирался.

Подруги молча ждали, что он скажет. Вера вдруг почувствовала, что ей всё равно, как с ней поступят. Главное, что Наташа в безопасности (она всей душой надеялась на это!), а ей уже нет жизни. Лишь бы поскорей прозвучал приговор.

Вера только знала, что за сегодняшний день остро и навсегда возненавидела немцев, подлых отвратительных убийц, и этот, любезно улыбающийся, с хорошей литературной речью, мерзавец был ещё хуже, чем тот, его помощник.

– Понимаю, – наконец произнёс Генрих, как будто читавший её мысли. – В первую очередь я хотел бы извиниться перед вами за ужасную сцену, свидетелями которой вам довелось стать. Мне очень жаль этих юных девушек. Мой адъютант несколько превысил свои полномочия и безусловно понесёт за это наказание. Но вот что мне пришло в голову. Как бы вы отнеслись к тому, фрау Вера, если бы я предложил вам работу в комендатуре? Я понимаю, что вас может смущать. Ваши мужья на фронте, а вы будете работать на врага. Но, к сожалению, ситуация складывается далеко не в пользу русских. Немецкая армия победоносно наступает, Москва уже почти сдалась. Так что, поверьте, я вам предлагаю наилучший для вас выход, учитывая данные обстоятельства. Мне нужны люди, знающие немецкий. В этом случае, разумеется, вы никуда не будете отправлены, останетесь в Дарьино.

– А как с Надей? – тут же спросила Вера.

Слова про почти сдавшуюся Москву она пропустила мимо ушей: мало ли что болтает немец, верить ему ни в коем случае нельзя!

Генрих прищурился. В заданном вопросе скрывался многообещающий потенциал. Если он пойдёт ей навстречу, поможет в таком непростом деле, то она не сможет этого не оценить.

Но спешить не следует.

– А что, вы так сильно привязаны к подруге? – поинтересовался он.

Вера кивнула.

– Да, очень, мы как сёстры. Росли вместе.

Генрих печально покачал головой.

– Боюсь, что ей придётся поехать в Германию. Но вы не волнуйтесь, я подыщу ей там хорошее место. Кто она по профессии?

Вера в испуге оглянулась на подругу. Надя потерянно переводила свои тёмно-зелёные глаза с одного на другого, пыталась хоть как-то догадаться, о чём идёт речь.

– Что ты ему говоришь? – нервно спросила она. – Что происходит?

– Он предлагает мне работу, – объяснила Вера. – Спрашивает, что ты можешь делать.

– Скажи, что я медкурсы заканчивала, – волнуясь, заговорила Надя. – И в больнице работала… Могу и сейчас там работать, если надо. Что угодно, Вер, только не в Германию!..

– У Нади есть начальное медицинское образование… – перевела Вера. – Она могла бы…

– Вот что, дорогие фрау, – решительно прервал её Генрих, – я приглашаю вас обеих отобедать со мной. Заодно обо всём и поговорим.

Он перевёл взгляд на узелки, которые они держали в руках, и снова улыбнулся.

– Надеюсь, я не очень нарушаю ваши планы, – лукаво произнёс он.

Вера в замешательстве оглянулась на Надю.

– Что он сказал? – беспомощно спросила та.

– Обедать с ним приглашает… Чего решаем? А?

Вера искренно не знала, как поступить. Отказаться от приглашения немца означало лишить Надю, может быть, единственного шанса остаться в Дарьино.

– Езжай сама, я не поеду, – покачала головой Надя. – Я всё равно ничего не понимаю, что вы говорите.

– Нет уж, поедем вместе, – решила Вера. – Деваться всё равно некуда.

Она повернулась к Генриху, посмотрела ему прямо в глаза.

– Мы согласны, спасибо за приглашение.

Он вежливо поклонился, подошёл к машине, галантно распахнул им дверцу. Вера твёрдо подхватила подругу под руку, и они вместе сели на пахнущее хорошей кожей сиденье.

Генрих разместился впереди, и машина тронулась.

Ветер пронёсся по пустой лесной опушке, прикрывая сухой листвой тёмные, уже почти высохшие пятна крови.

ГЛАВА 11 БОЛЬНИЦА

В окно машины Петер Бруннер с усмешкой поглядывал на притихший посёлок. Он вполне мог гордиться собой. Отправка дарьинских молодух в Германию под его надзором прошла почти безупречно. Были, конечно, и крики, и вопли, и слёзы, но в целом никаких особых инцидентов не произошло. Потому что он всё организовал как надо.

Петер достал сигарету, прикурил и с удовольствием затянулся. Главное, сразу показать этим олухам, что такое настоящая дисциплина. Тогда и впредь с ними не будет никаких проблем. Что же касается охраны посёлка, то герр Штольц может быть спокоен на этот счёт. Он так организует охрану, что пресловутые партизаны, о которых стали так много говорить в последние дни, сюда не сунутся. А если сунутся, то уж он, Петер Бруннер, постарается их встретить как следует.

Дарьино теперь опустело окончательно. Застыло, замерло, замкнулось в безмолвном горе. Люди затаились в своих домах, старались высовываться на улицу как можно реже. Старики да старухи появлялись за околицей теперь только по необходимости, стремились поскорее вернуться обратно, в спасительные, как им мнилось, стены. По улицам расхаживали в основном немецкие солдаты да ещё периодически мелькала небольшая группа щеголявших новой формой полицаев.

К удивлению Нади, дарьинская больница, каждую пядь которой она знала превосходно, поскольку когда-то проработала там почти год, в считаные дни изменилась почти неузнаваемо. Она подумала, что так бывает, когда человек надевает новый костюм или форму. Он не только выглядит по-другому, но и ходить, держаться начинает совсем иначе, поскольку ощущает себя теперь другим .

Поселковая больница в одночасье превратилась в немецкий военный госпиталь с жёсткой армейской дисциплиной. Из прежнего персонала были оставлены немногие, только самые необходимые.

Надю по распоряжению коменданта зачислили в медсёстры, поставили на довольствие, даже зарплату определили. С Верой она теперь виделась редко, обе оказались сильно заняты, встречаться удавалось урывками. Краткие эти встречи не приносили никакого успокоения, обрывочные сведения, которыми они обменивались, только усиливали тревогу. Непонятно было, что происходит со страной, что будет дальше, возьмут ли немцы Москву и Ленинград…

Сегодня, на вторую неделю Надиной работы, в половине первого весь персонал срочно собрали внизу, в приёмном покое. Было объявлено, что главный врач госпиталя, герр оберартц Вернер Штефнер, выступит с сообщением. В принципе ничего необычного в этом не было, главврач проводил подобные собрания почти через день.

Оберартц Штефнер был строгим поджарым мужчиной лет сорока пяти, в золочёных очках на сухом лице. Говорил он, помахивая рукой, короткими отрывистыми фразами, будто рубил их на куски. Рядом с ним стоял тот же маленький переводчик с серым лицом, Надя уже знала, что его зовут Клаус.

– Господин Штефнер заявил, – невыразительным голосом бубнил Клаус, – что он не потерпит никакой безалаберности во вверенном ему госпитале. Вчера во время операции медсестра Антонова замешкалась, передавая шприц, господину Штефнеру пришлось ждать. Это совершенно недопустимо. Сегодня утром во время обхода в третьей палате была замечена пыль на подоконнике. Виновные в нарушениях – медсестра Антонова и санитарка Фролова лишаются зарплаты в этом месяце…

– Русских на всю больницу всего ничего, так чуть что, всё на нас и валят, – проворчала стоявшая рядом с Надей санитарка Фролова, она же баба Луша, пожилая нянечка, работавшая в больнице уже лет пятнадцать, с самого её открытия. – Чтоб они подавились, сволочи, своей зарплатой проклятой!

– Молчи, баба Луша! – испугалась Надя. – Ты что! Хуже будет!

– Мы ждём новый транспорт с ранеными, – всё так же коротко произнёс тем временем Вернер Штефнер. – Он должен прибыть в три часа в количестве тридцати восьми человек. Собрание окончено.

– Можете разойтись по своим рабочим местам, – перевёл Клаус. – Будьте готовы встречать раненых в три часа.

Все, кто были на собрании – доктора, медсёстры, санитары, – начали расходиться.

– Ничего, баба Луша, – шепнула напоследок Надя. – Мы выдержим. Мы дождёмся. Это не может продолжаться долго!..

– Господи, знать бы, сколько ждать… – тяжело вздохнула нянечка.

Они расстались. Баба Луша отправилась в дальний конец коридора, в уборную, за тряпками и ведром, а Надя поднялась к себе, в хирургическое, на второй этаж.

В коридоре её окликнул Сергей Петрович Астахов, единственный русский доктор, работавший в госпитале.

– Надя, вторая палата, третья койка, надо срочно перевязку сделать. Хофман, кажется. Прямо сейчас.

– Хорошо, Сергей Петрович, бегу.

Всё, что просил доктор Астахов, Надя выполняла немедленно и с особенным вниманием. Она знала его ещё с прежних лет и относилась к нему с большим доверием.

Астахов был первый, к кому она всегда обращалась, будь то безумная тётка Анисья или, как в последний раз, её собственные проблемы с беременностью. Но к сожалению, несмотря на все свои знания и опыт, ничем помочь он ей так и не сумел.

ГЛАВА 12 КОМЕНДАНТ

Всякий раз, когда Вера подходила к хорошо знакомому зданию конторы , которое теперь занимала комендатура, сердце у неё сжималось. Хотя она и работала здесь уже полмесяца, но всё же никак не могла привыкнуть к режущим глаз надписям на немецком языке, к тому, что в кабинете председателя, там, где должен был бы сидеть Коля Антонов, теперь расположился Генрих Штольц.

В этот день Вера только успела войти, сесть за свой стол и заправить чистый лист в новенькую пишущую машинку «Ундервуд», как дверь в кабинет коменданта открылась и на пороге появился Петер Бруннер.

– Фрау Вера, герр комендант почтительно просит вас зайти! – с плохо скрытой насмешкой произнёс он.

Вера пропустила мимо ушей эту вызывающую интонацию.

– Спасибо, Петер, – спокойно ответила она.

Адъютант по-прежнему стоял у открытого кабинета, ждал, высокомерно задрав свой острый птичий нос. Вера неспешно встала, пересекла комнату, вошла внутрь, почти коснувшись его.

Петер Бруннер, холодно улыбаясь, тщательно закрыл за ней дверь.

Герр комендант сидел за письменным столом, что-то писал. Он тут же поднялся ей навстречу, любезно предложил присесть.

Вера опустилась в мягкое старое кожаное кресло, в котором сидела десятки раз. Кресло приветствовало её знакомым скрипом ослабших пружин. С недавних пор ей нравился этот звук.

Когда Генрих Штольц при ней впервые вошёл в кабинет, он крайне презрительно отозвался о местной мебели, назвал её старой рухлядью, обещал всё поменять. Но тем не менее мебель всё ещё оставалась прежней, советской, что незримо поддерживало Веру. Окружавшие предметы, в том числе и это старое кресло, были как бы её союзниками, безмолвно поддерживали Веру в её тайном личном заговоре против новой власти.

– Дорогая, несравненная фрау Вера, – как всегда изысканно обратился к ней Штольц, – согласно справке, которую вы мне представили, в Дарьино почти не было коммунистов, а те немногие коммунистические семейства, которых вы перечислили, по удивительному стечению обстоятельств поголовно эвакуировались. Вы не находите, что это выглядит несколько странно?..

Генрих лукаво поглядывал на свою подчинённую. На сей раз она попалась. Ему надоели эти игры. Он всячески старается вести себя благородно, но она должна окончательно понять, что он и только он является её подлинным покровителем. Она наконец должна сделать хоть какой-то шаг навстречу. Хватит его игнорировать, делать вид, что она не понимает исключительность своего положения, не замечает, как он к ней относится. – Я не знаю, я всегда была далека от политики, – равнодушно пожала плечами Вера. – Я ведь сама беспартийная, и с членами партии у меня не было никакой связи. Архива нет, никто не в курсе. Все партийные сведения держались в секрете…

Генрих нахмурился. Она, конечно, чертовски привлекательна, эта русская фрау, но с ним подобные фокусы не пройдут. Он продемонстрирует ей, насколько опасную игру она затеяла. Она увидит, как он великодушен к ней, как рискует ради неё, и поймёт, что он вправе рассчитывать на ответную благодарность с её стороны.

– Согласно предоставленным вами сведениям, – заговорил он уже иначе, строго и официально, – в таком большом населённом пункте, как Дарьино, практически отсутствовала партийная сеть. Вся партийная ячейка сводится всего к нескольким фамилиям! Позвольте вам не поверить, дорогая фрау Вера! Я подозреваю, что вы просто лжёте!

– Я вам говорю, я понятия не имела, кто коммунист, а кто нет! – решительно заявила Вера. – Я – учительница! Я работала с детьми! Больше меня ничего не интересовало!

Генрих усмехнулся про себя. Эта молодая женщина, безусловно, обладала сильным характером. Ну что ж, тем большее восхищение вызывает она у него своим упорством. Но вывернуться ей сейчас не удастся, как бы она ни пыталась.

Он повысил голос, стал говорить жёстко, пристально глядя ей в глаза.

– Поговорим, например, о вашем муже. Возглавляя машинно-тракторную станцию, он просто по определению не мог занимать такого положения, не будучи коммунистом! Нам прекрасно известно, что советская власть не доверяла ни одной серьёзной должности беспартийным!

– Я ничего об этом не знаю! – упрямо твердила Вера. – Кроме того, при чём тут мой муж?! С вашей стороны просто некрасиво упоминать моего мужа! Вам прекрасно известно, что он пропал без вести, я вам сама об этом рассказывала!..

На глазах у неё появились слёзы, она достала платок, всхлипывая, уткнулась в него.

– Ну, хорошо, успокойтесь, пожалуйста! – растерялся Генрих. – Я не хотел расстраивать вас…

– А чего вы хотели? – возмутилась Вера.

Она отняла платок от мокрого лица и заговорила гневно, уже не стесняясь продолжающих литься слёз:

– Я знаю, вы хотели просто поиздеваться надо мной! Вы прекрасно понимаете, что я в полной вашей власти… Вы можете замучать меня, убить меня, сделать со мной всё, что захотите!..

Генрих поморщился. Разговор принимал далеко не ту форму, на которую он рассчитывал.

– Ну зачем вы так, – тихо произнёс он. – Разве я похож на зверя? Я готов закрыть глаза на эту справку… Представьте себе, что бы с вами сделал мой энергичный адъютанат Петер Бруннер, если бы узнал о моих подозрениях! Но даю вам честное слово офицера – вам нечего беспокоиться. Я никому не позволяю совать нос в мои дела. Никто ни о чём не узнает. Вы же видите, как я к вам отношусь, фрау Вера! На самом деле это я в вашей власти, а не вы в моей! Поверьте, мне жаль, что ваш муж погиб и вы остались одна, но таковы условия войны!..

– Он вовсе не погиб, он жив! – тут же возразила Вера.

Генрих Штольц медленно и печально покачал головой.

В комнате неожиданно стало тихо.

Вера перестала всхлипывать, в ужасе смотрела на него, ждала, что он скажет.

– Я интересовался судьбой вашего мужа, – начал Генрих, стараясь говорить как можно мягче. – Я связался с генеральным штабом и проверил все данные. Среди военнопленных ваш муж не числится. В этом случае он бы находился в специальном лагере Германии или на одной из оккупированных нами территорий. Но – увы!..

Она не сводила с него вопрошающих глаз, ловила каждое слово.

Генрих почувствовал, что настал очень важный, критический момент разговора. Сейчас важно было выразить подлинное сочувствие, найти нужные, правильные слова, чтобы она увидела, как он, несмотря на то, что находится на другой стороне баррикад, способен понять её горе и готов утешить её, стать для неё настоящей опорой и единственным защитником в такое тяжёлое время.

Генрих глубоко вздохнул, поднялся, вышел из-за стола и, приблизившись к Вере, ласково взял её за руку.

– Мне очень жаль, – произнёс он со всей искренностью, на которую был способен. – Из такой мясорубки, в которую попал ваш муж, живыми не выходят…

Вера резко вырвала руку. Глаза её мгновенно просохли и теперь гневно блестели.

– Я вам не верю! – отчаянно выкрикнула она. – Не верю!

И опрометью вылетела из кабинета, хлопнув дверью.

Генрих Штольц печально и озадаченно смотрел ей вслед. Эта женщина была совершенно непредсказуема. А ведь, казалось, он уже был почти у цели, почти держал её в своих руках. В прямом и переносном смысле.

ГЛАВА 13 ПРИГЛАШЕНИЕ

Прошло несколько дней. Дарьинская осень вступила в свою худшую пору. Периодически шёл дождь, облетали мокрые последние листья, ночью подмораживало.

Вера выходила на опушку, туда, где убили девочек, собирала последние грибы, в этом году их было много, слушала тоскливый, настороженный шум леса. Шум этот говорил об опасности, о невозможности побега. Подобных попыток они с Надей больше и не предпринимали, знали, что лес вокруг посёлка постоянно патрулируется.

Как-то, возвращаясь домой после такой краткой прогулки, она, без какой-либо особой мысли, повинуясь какому-то непонятному инстинкту, вместе с подосиновиками, рыжиками и сыроежками набрала несколько крепких мухоморов, положила их сушиться в чулане. Просто так, на всякий случай.

К разговору о Мише ни Вера, ни комендант Штольц больше не возвращались.

Вера, однако, знала, что затронутая тема не могла исчезнуть сама по себе, что рано или поздно она всплывёт с ещё большей остротой. Равным образом она понимала, что не сможет долго удерживать Генриха на той дистанции, которую ей не без труда удалось установить.

Всё это заставляло её постоянно нервничать, и чем дольше шло время, тем более она была напряжена, готовясь к новой атаке со стороны непосредственного начальства. Напряжению этому способствовало многое – и волнение за судьбу осаждённого, как она уже знала, Ленинграда, и тревога за будущее всей, ещё совсем недавно такой, казалось бы, незыблемо благополучной страны. Постоянно мучила её и тревога за Наташу, о которой она абсолютно ничего не знала. Оставалось только надеяться, что дети благополучно добрались до города, а потом успели эвакуироваться и с ними всё хорошо.

Периодически она строила какие-то безумные, отчаянные планы, главной целью которых было бежать, добраться до города, найти людей, получить какую-то информацию о Наташе! Всякий раз всерьёз собиралась обсуждать эти планы с Надей, но потом остывала, понимала абсурдность подобной затеи, сникала, всё больше замыкалась в себе.

Свою долю в нервное состояние Веры вносило и растущее презрение к ней посельчан, которое она с каждым днём чувствовала всё острее.

Нынешним утром, к примеру, когда она шла на работу, почти у самой комендатуры ей навстречу попалась почтальонша. Никакой почты она уже давно не носила, работала кем придётся.

– Здрасьте, тётя Паша! – приветливо поздоровалась Вера. – Как вы?

Тётя Паша ничего не ответила, коротко мотнула головой, потом взглянула на комендатуру, мельком покосилась на Веру и, молча отведя глаза, побрела мимо.

Но как ни короток был этот взгляд, Вера успела уловить в нём легко прочитываемое осуждение. Последнее время, встречая односельчан, она всё чаще наталкивалась на это презрительное, резкое, как пощёчина, выражение их лиц. Всякий раз, выходя из дома, она внутренне готовилась к нему, и всё же привыкнуть не могла.

В здание она влетела, понурив голову, едва сдерживая слёзы. Вытерла ноги, сняла пальто, платок, подошла к письменному столу и, только сев за него, заметила на столешнице маленькую, обитую бордовым сафьяном коробочку.

Внутри её оказалась необычайно красивая вещь. Старинной работы, гранатовая, оправленная в золото брошь.

Вера некоторое время разглядывала её, раздумывала, как поступить. Потом положила брошь обратно на место, встала из-за стола, решительно пересекла комнату и постучала в дверь комендантского кабинета.

– Войдите! – раздался из-за неё звучный голос Генриха.

Вера потянула за ручку, резко открыла, переступила порог, быстрым шагом приблизилась к коменданту и положила перед ним злосчастную коробочку.

– Я прошу вас, герр Штольц, больше не делать мне подобных подарков! – с достоинством заявила она. – Вы ставите меня в крайне неловкое положение! Вы…

– Генрих! – вдруг прервал её комендант.

– Что? – не поняла Вера.

– Я ещё раз прошу вас, фрау Вера, когда мы одни, что, согласитесь, бывает не так часто, называть меня просто Генрих, я буду вам крайне признателен, – как всегда велеречиво произнёс Штольц.

У Веры вдруг прошёл весь запал. На секунду ей стало страшно. Она остро чувствовала, что балансирует на краю, и совсем не знала, как себя вести в подобной ситуации. Надя, единственный человек, с которым она могла бы посоветоваться, была далеко отсюда, в больнице, на круглосуточном дежурстве.

Выкарабкиваться следовало самой.

– Хорошо… Генрих, – смягчилась она, – но обещайте, что больше вы не будете так поступать. Мне не нужны никакие презенты, тем более… сомнительного происхождения!..

– О чём вы говорите, фрау Вера! – возмущённо воскликнул Штольц. – Эта брошь принадлежала моей покойной матери и много значит для меня!

Вера совсем растерялась. Такого поворота она никак не ожидала. Понимала, конечно, что вещь ценная, но никак не думала, что фамильная реликвия.

– Извините, – пробормотала она. – Я не знала!

Оба молчали, смотрели в разные стороны.

Вере неожиданно стало стыдно. В конце концов, от этого человека ничего, кроме добра, она пока не видела. Он закрывает глаза на всё, хотя уже давно мог бы её прищучить…

Конечно, он враг, фашист, такой же, как все они, но с другой стороны, если бы не он, Надя уже давно оказалась бы в Германии. Да и с ней самой тоже неизвестно что бы произошло.

– Я не хотела вас обидеть… – тихо произнесла Вера.

И тут же испугалась, что сказала это зря, он мог вовсе не так понять её.

– Но всё равно, не надо этого больше делать!.. – поспешно добавила она.

Генрих по-прежнему обиженно глядел в окно.

На самом деле он просто не хотел сейчас смотреть на Веру, боялся выдать своё торжество.

Похоже, лёд наконец тронулся!

Идея с брошью сработала превосходно. Теперь надо действовать очень осторожно, чтобы ненароком не спугнуть эту трепетную лань, бегущую прямо в расставленный для неё капкан.

Он повернулся, заглянул ей в глаза и медленно произнёс:

– Я хочу попросить вашего разрешения, фрау Вера, прийти к вам на ужин! Я давно думал об этом. Мне очень интересно взглянуть, как живёт школьная учительница в Дарьино. Я прошу вас!

– Вы здесь хозяин, – тут же напряглась Вера. – Вам не требуется никакое специальное разрешение! Вы же знаете, что можете прийти к кому угодно и когда угодно!

Генрих встал, сделал шаг вперёд, небрежно присел на краешек стола. Теперь он находился в опасной близости от неё.

– Хозяин-барин, кажется, так говорят у вас в России? Я надеюсь, что это ко мне не относится. Я не собираюсь ни в коей мере пользоваться своим положением, особенно в общении с вами, дорогая фрау Вера! – вкрадчиво произнёс он. – Я просто хотел бы провести с вами пару часов в неофициальной обстановке. Мне необходимо поговорить с вами.

Вера отвела глаза, отчаянно пытаясь сообразить, как поступить.

Отказать?

Но это значит – сильно напрячь, а может быть даже и совсем испортить отношения, лишиться единственного покровителя… А ведь если вести себя умело, то мало ли какие возможности могут открыться, мало ли кому она сумеет помочь…

Значит, согласиться?

Но это чревато, пойди знай, чем закончатся два часа в неофициальной обстановке…

Всё может обернуться совсем ужасно…

А если к тому же кто-нибудь увидит, что он к ней ходит?..

– Я очень прошу вас!.. – настаивал Генрих, заметивший её колебания. – Для меня это будет большой подарок!

Вера снова взглянула на него. Её встретил просительный, искренний взгляд. Вид у него сейчас был какой-то щенячий, отнюдь не комендантский. В конце концов, он джентльмен, видно же, что хорошо воспитан. Чего она боится? Хуже уже не будет… Вон как посмотрела на неё тётя Паша…

Выхода всё равно нет…

– Хорошо! – решилась Вера. – Когда вы хотите прийти?

– Сегодня вечером! – просиял Генрих. – Если у вас нет других планов, разумеется.

Капкан захлопнулся. Теперь оставалось приручить это прелестное грациозное создание. Ну, уж здесь-то он не оплошает, опыт, слава богу, в таких делах есть. Провинциальной русской барышне придётся уступить, никуда она не денется.

И между прочим, правильно!

В конечном счёте Генрих Штольц не просто мужчина, сейчас он – завоеватель. Испокон веков завоеватели получали призы в виде самых красивых женщин побеждённых стран.

– В семь тридцать вас устроит? – учтиво осведомился он.

Вера кивнула, она очень устала от этого разговора, не было уже никаких сил его продолжать.

– В семь тридцать, – машинально повторила она.

Повторила не столько для него, сколько для себя, как бы утверждалась в принятом, роковом для всей её дальнейшей судьбы решении.

Вера вышла из кабинета.

Генрих повалился в мягкое кресло, стоявшее рядом со столом. Радостная улыбка не сползала с его лица. Больше всего он походил сейчас на мальчишку, которому наконец-то пообещали подарить на день рождения давно облюбованную игрушку.

Да, идея с брошью оказалась просто гениальной, как она только пришла ему в голову!..

Безусловно, это очень дорогой подарок, покойная мама была бы крайне недовольна, но прелестная дарьинская учительница того стоила. Если бы мама её увидела, то, возможно, даже простила бы его.

А уж папа наверняка бы его понял!

ГЛАВА 14 УЖИН

В одиноком доме, стоявшем на отшибе, на самом краю посёлка, ярко горели окна.

Ужин подходил к концу. На столе стояла почти пустая бутылка шнапса, лежала нарезанная свиная колбаса, шоколад и прочая снедь, загодя доставленная Вере комендантским шофёром Паулем.

Сама Вера, разрумянившись от выпитого, слегка расслабилась, перестала сидеть с прямой напряжённой спиной. На ней было нарядное тёмно-голубое платье в белый горошек с белым же отложным воротничком.

Вера знала, что оно очень идёт ей, и именно поэтому решилась надеть его после долгих колебаний, только в самый последний момент.

Генрих Штольц откинулся на спинку стула, расстегнул верхнюю пуговицу кителя. Им владело прекрасное, лучезарное настроение.

Всё шло, как задумано, ужин получился на славу!

Вера выглядела потрясающе, слушала его внимательно, с безусловным интересом. Она всё приняла – продукты, цветы, даже шёлковые чулки, что было очень хорошим признаком.

Сам он был в ударе, чувствовал, что говорил хорошо, искренно, близость желанной молодой женщины по-хорошему возбуждала его.

– …так, практически случайно я и попал в армию, – рассказывал Генрих, – то есть в СА, в штурмабтейлунг. Мне было двадцать два года. Но после войны, дорогая Вера, я непременно намерен вернуться к электронике. Мой отец только об этом и мечтает. И я тоже убеждён, что за электроникой будущее.

– Положить вам ещё картошки? – предложила Вера.

– Я вот лучше ещё грибов возьму, разрешите?

– Конечно, ешьте, сколько хотите, – отвечала Вера, искоса наблюдая, как он уплетает жареные грибы.

Генрих Штольц не знал, что, готовя ужин, она зашла за грибами и луком в чулан и долго, раздумывая, стояла над высушенными мухоморами. Но так ни на что и не решилась.

– Спасибо вам, – окончательно отодвигаясь от стола, поблагодарил гость. – Вы меня превосходно накормили, фрау Вера. Вы замечательно готовите. Вы разрешите, я сниму китель, у вас так жарко?

Вера кивнула.

Она почти успокоилась. Генрих держался просто, дружелюбно, никакой опасности в его поведении она не чувствовала.

В общем-то, не такой уж он плохой человек, оккупантом стал фактически поневоле. Положа руку на сердце, не так уж он ей и неприятен. Может быть, действительно у них теперь установятся хорошие товарищеские отношения, это будет только полезно, может, в конце концов, с его помощью она найдёт Мишу…

И почему бы ему и в самом деле не снять китель?!

В доме и вправду жарко, печка затоплена ещё несколько часов назад.

Генрих Штольц аккуратно повесил китель на спинку стула, разлил остатки шнапса, поднял бокал.

– У меня есть тост. Давайте выпьем за конец войны! – торжественно произнёс он.

Вера горько усмехается.

– У нас с вами, Генрих, разное отношение к этой войне. И тем более к победе!

Он серьёзно посмотрел ей в глаза.

– Не стройте иллюзий, дорогая Вера! Вам надо начать привыкать к мысли, что прежней жизни уже никогда не будет. Чем раньше вы это поймёте, тем легче вам будет найти какие-то опоры в новой жизни.

Вера нахмурилась. Разговор принимал крайне неприятный оборот. Смолчать – значило согласиться с тем, что говорит самодовольный немец, объяснять ему сейчас, как он ошибается, означало вступить в конфликт и нарушить только-только установившийся хрупкий баланс в их отношениях.

Генрих уже заметил её реакцию и тут же резко сменил тему. В его планы совсем не входило огорчать очаровательную хозяйку, это могло всё испортить.

– Я согласен с вами, война – это ужасно! – горячо произнёс он. – Но я где-то прочёл, что даже в самом худшем положении надо всегда искать что-то хорошее. А ведь и в самом деле, если бы не война, я бы никогда скорей всего не попал бы в Россию, не встретил вас. Вы знаете, я ведь начал изучать русский язык, я хочу научиться свободно говорить по-русски. Может, вы могли бы давать мне уроки?

Вера растерянно уставилась на него.

Совсем необычный немец, не такими она представляла себе фашистов. Вот его адъютант Петер – тот настоящий изверг, мерзкая гадина…

А Генрих совсем другой, это же видно…

Но давать уроки русского…

То есть помимо работы ещё регулярно встречаться с ним наедине.

Нет, это чересчур!

– Я вряд ли сумею, – улыбнулась она. – Я никогда не преподавала русский…

Генрих Штольц в свою очередь вежливо улыбнулся в ответ. Он решил не настаивать. Найдётся другая возможность приручить её. Эта восхитительная женщина будет принадлежать ему во что бы то ни стало. Полностью, душой и телом, так он решил.

Он не спешит, времени у него навалом, главное, сейчас не спугнуть её.

– Ну хорошо, оставим это, – непринуждённо произнёс он. – Давайте лучше выпьем за вашу дочь, за то, чтобы она поскорее к вам вернулась!

Он отвёл глаза, чтобы Вера не заметила зажёгшегося в них лукавого огонька. На этот тост она, разумеется, не может не откликнуться.

Вера невольно посмотрела на висевшую на стене фотографию Наташи в школьной форме. Она была сделана первого сентября, когда дочка только пошла в первый класс.

Генрих поймал этот взгляд, повернулся вслед.

– Это она?

– Да, это Наташа.

– За неё!

Они чокнулись, выпили.

Генрих Штольц встал, подошёл к портрету, внимательно рассмотрел его. Рядом в резной рамке красовалась другая фотография: Михаил и склонившая к нему голову на плечо Вера. Генрих как бы и не заметил её, прошёл мимо.

На стенке напротив висела прошлогодняя, последняя по счёту фотография Веры и Нади, сделанная у входа в Дом культуры, перед началом блоковского вечера. Вера любила её, называла про себя «Подружки». Фотография действительно была на редкость удачная, обе они выглядели на ней просто замечательно, молодо-весело, две счастливые, жизнерадостные мордашки.

Генрих, однако, взглянул на неё мельком и снова вернулся к Наташиному портрету.

– Она прелестна! Так похожа на вас!

Он внимательно поглядел на Веру, потом опять обернулся на портрет, сравнивая обеих. Новая мысль пришла ему в голову.

– Я мог бы помочь вам найти её, – осторожно предложил он.

Вера мгновенно напряглась.

Только этого не хватало!

Какое счастье, что Наташа успела уехать, что она в безопасности.

– Я надеюсь, что это не в вашей власти, – сухо сказала она. – Наташа очень далеко отсюда. Вам туда не дотянуться.

Генрих сразу понял, что промахнулся. Как потемнели от гнева её глаза!..

Он невольно залюбовался ею. Следовало срочно уйти от скользкой темы, подыскать для разговора что-то другое, нейтральное.

Генрих поглядел по сторонам, подошёл к стоящему на этажерке у стены патефону, начал рассматривать пластинки.

– Сколько у вас пластинок! – искренно восхитился. – Я тоже очень люблю музыку. Можно я поставлю?

Она нахмурилась. Сама толком не знала, какие пластинки там лежат. Патефон и пластинки притащила из Дома культуры Надя за два дня до их неудавшегося отъезда.

Вера пожала плечами. Всё ещё не могла успокоиться. Этим разговором о Наташе немец невольно выбил её из колеи. Хотя понятно, что он не хотел ничего плохого, но всё-равно…

Зачем он только заговорил о девочке…

Генрих расценил Верин жест как согласие, завёл патефон и поставил пластинку.

Случайный выбор оказался на редкость удачен. Это было модный фокстрот «Рио-Рита» Тьери, хорошо ему знакомый.

Приободрившись, он молодцевато подошёл к Вере, щёлкнул каблуками, галантно пригласил её танцевать.

– Благодарю вас, я не танцую…

Она начала отказываться, но Генрих, не слушая, взял её за руку и потянул к себе.

Вера подчинилась после лёгкого сопротивления. Ей очень нравился этот фокстрот. В конце концов, что случится, если она позволит себе один танец?! Всего один.

К тому же она так давно не танцевала, а ведь когда-то на дарьинской танцплощадке была первой, никто не мог с ней сравниться…

Через минуту Вера забыла обо всём. Она полностью отдалась танцу. Обволакивающие звуки музыки влекли за собой, послушное тело само следовало зажигательному ритму.

Генрих оказался превосходным партнёром. Уверенно вёл её, заставлял кружиться, вовремя подхватывал. Прижимал к себе с каждым разом всё теснее и тут же резко отпускал, так что она даже не успевала рассердиться.

Вера пробовала отстраняться, держать какую-то дистанцию, но стремительный танец не позволял ей это сделать. Их лица оказывались всё ближе друг к друга, и в какой-то момент она почувствовала его горячее дыхание на губах.

И в ту же секунду Генрих страстно поцеловал её.

Вера попыталась вырваться, но он не выпускал её, продолжал покрывать поцелуями её лицо и открытую шею. Музыка кончилась, иголка зашуршала на середине пластинки.

Вера отчаянно мотала головой, пыталась отнять немеющие губы, но он только крепче прижимал её.

Она отступила, споткнулась о диван, и оба, потеряв равновесие, повалились на него.

Воспользовавшись этим, Вера наконец оторвалась от него, отвернула лицо. Но он тут же снова стал поворачивать её к себе.

– Нет! Нет! Не смей! – отбивалась она.

– Я люблю тебя! Я влюбился в тебя сразу, как увидел, я с ума схожу по тебе!.. – страстно шептал Генрих.

– Пусти! Пусти! Нет! – отчаянно отбивалась Вера.

Но чем больше она сопротивлялась, тем яростнее он нападал на неё. Отталкивая, она сильно поцарапала ему щёку, но ни тот, ни другой этого даже не заметили.

Они уже боролись по-настоящему. Он хватал её за руки, больно прижимал ногой. Вера прекратила кричать, отбивалась молча, экономила силы. Но это не помогало.

Одна за другой отлетали и стукались об пол оторванные от платья пуговицы.

Он был молод, спортивен, азартен, с каждой секундой распалялся всё больше. Удерживая Веру одной рукой, страстно целовал её, в то время как другая, правая рука жадно шарила под бесстыдно задранным подолом платья.

Ловко, на ощупь, Генрих расстегнул крючочки пояса, она почувствовала, как поползли вниз ослабшие чулки.

Вера отчаянным рывком попыталась вывернуться, но он резким движением разорвал на ней трусики и, мощно вдавив колено между бёдер, раздвинул ей ноги.

Вера неожиданно уронила руки, перестала бороться, отворачиваться. В этом уже не было никакого смысла. Её сопротивление только раззадоривало его могучее звериное желание.

Генрих почувствовал, что она ослабла, удивлённо задержался на секунду, всматриваясь в её лицо.

Не обнаружив подвоха, решил, что она уступила, и с блаженным стоном вломился в неё.

Вера сквозь слёзы в бессильном бешенстве смотрела на его отвратительно счастливое, ритмично надвигающееся на неё лицо.

Он двигался всё быстрее, мыча от блаженства, и наконец, сладостно завыв, замер и тяжело, всем телом, опустился на неё.

Вера мучительно застонала от этой душащей её тяжести.

Генрих тут же приподнялся и, перевалившись на спину, лёг рядом.

Блаженная улыбка по-прежнему не сползала с его лица. Дело было не только в физическом наслаждении, он был безмерно счастлив от открытия, которое внезапно сделал.

В тот момент, когда он крикнул, что любит её, Генрих вдруг с изумлением осознал, что говорит чистую правду.

Он любит эту русскую женщину.

Может быть, впервые за свои тридцать лет по-настоящему, глубоко любит кого-то. Всё, что было раньше, не в счёт, никто из его прежних пассий не идёт с Верой ни в какое сравнение.

То, что всё произошло таким образом, не его вина, это случилось помимо его воли, совсем не так, как он хотел, как себе представлял. У него ведь так давно никого не было, она должна понять…

Но он искупит свою вину, он попросит прощения, она поймёт и простит… Ведь она не просто хороша собой, она, безусловно, тонкая, умная, всепонимающая и всепрощающая…