Звезда упала

Владимир Алеников

Звезда упала

К ЧИТАТЕЛЮ

Мне бы хотелось поделиться несколькими соображениями с будущим читателем, моё преимущество перед которым заключается в том, что я уже прочёл книгу, каковую он только ещё открыл.

Когда смотришь фильмы Владимира Аленикова или читаешь его книги, всегда находишься в атмосфере живой, а не придуманной жизни. Даже несмотря на то, что он часто любит прибегать к гротесковым приёмам. Но эти приёмы не мёртворождённые, а явлены самой жизнью. К тому же он преувеличивает что-то или заостряет, только преследуя определённые высокие художественные цели.

Равным образом меня всегда восхищает его любовное внимательное отношение к своим персонажам. Проникновение в суть образов порой доходит до ювелирной точности.

Эти же признаки хорошей литературы я увидел, когда прочёл новый роман Аленикова «Звезда упала», тот самый, который читатель сейчас держит в руках. Рассказ о судьбе двух подруг, переживших страшные времена фашистской оккупации, потряс меня своей простотой и в то же время необычностью.

В настоящее время в нашей стране фронтовиков осталось совсем немного; основной контингент, помнящих войну, – люди, побывавшие в оккупации, работники тыла и дети военных лет. Этот роман как раз о них. Эта история будет им близка и узнаваема. И они давно заслуживают того, чтобы об их подвиге тоже знали.

Да и всем, не знавшим, не коснувшимся войны, будет интересен этот волнующий рассказ о живых, проходящих через удивительные драматические события людях. Когда я вижу такие необычные жизненные ситуации, которые изображены в романе, мне всегда на ум приходят библейские слова: «Жизнь жительствует» .

Но самое главное, что мне понравилось в книге, это правдивое изображение людей. Не картинное, не плоское, а живое. Духовные Законы говорят нам о том, что человек существо повреждённое, поражённое грехом, порой совершенно не владеющее собой. Хотя человек имеет в себе некоторое подобие Божие (он все же пытается стремиться к высшим идеалам, но, к сожалению, не всегда это у него выходит). И главные герои этой книги борются с собой, но порой, как и в жизни, греховные страсти их побеждают.

В Послании к Римлянам апостол Павел касается этой проблемы: «Ибо мы знаем, что закон духовен, а я плотян, предан греху. Ибо не понимаю, что делаю: потому что не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю ». (Послание к Римлянам, 7:14–15). Однако общий жизнеутверждающий пафос книги всё же даёт нам надежду на лучшую жизнь, показывает возможность преодоления себя и своих страстей. Без прямого чтения морали, ненавязчиво, в романе затрагиваются высокие нравственные вопросы чести, долга, верности и самопожертвования.

На мой взгляд, это не просто талантливо написанная, а крайне полезная и своевременная книга, которая может принести неоценимую пользу нравственному совершенствованию современного читателя. Полагаю, что она оставит в его душе глубокий, возможно неизгладимый след. И искренне завидую тем, кому ещё только предстоит познакомиться с Верой и Надей и полюбить их.

Архимандрит Исидор (Минаев),

Начальник Русской Духовной Миссии в Иерусалиме

НЕСКОЛЬКО СЛОВ ОТ АВТОРА

Прежде всего хочу сказать, что своим рождением роман «Звезда упала» в первую очередь обязан моей жене, актрисе Тамаре Тана, её настойчивому возвращению в наших разговорах к, казалось бы, далёкой от неё теме Великой Отечественной войны. Несмотря на то, что Тамара родилась спустя несколько десятков лет после её окончания, оказалось, что эта война, которой она никогда не видела воочию, достаточно глубоко живёт в ней. Меня это поразило, заставило всерьёз задуматься, и в конечном счёте эти размышления завершились повествованием, представляемым на читательский суд.

Острый интерес к Отечественной войне возник у Тамары, разумеется, далеко не случайно. Дело в том, что она была воспитана бабушкой, замечательной женщиной Анной Михайловной Безродной, много рассказывавшей ей о драматических событиях тех лет.

В частности, рассказ о том, как Анна Михайловна в конце войны разыскивала по госпиталям своего израненного, искалеченного мужа, Тамариного дедушку, и в конечном счёте спасла его, послужил отправной точкой для романа.

Все остальные события безусловно плод авторской фантазии, хотя я полагаю, что малоизвестных историй, подобных описываемой, происходило за время оккупации великое множество.

Определённые отголоски нашли в книге и запомнившиеся мне с детства воспоминания моих родителей об их военной молодости, хотя непосредственно на фронтах Отечественной они не были.

Мой отец, известный учёный-физик Михаил Владимирович Волькенштейн, работал во время войны в тылу, а моя мама Стелла Аленикова чудом спаслась из блокадного Ленинграда, успев, однако, перед этим восемнадцатилетней девчонкой, студенткой филфака, повоевать с фашистами на Испанской войне, куда поехала добровольцем, став переводчицей в Интербригаде.

Так что в конечном счёте книга эта дань и их памяти, равно как и миллионов наших сограждан.

И последнее. Поначалу книга задумывалась как роман для кино. Хочется верить, что в конечном счёте так и произойдёт, и история Веры и Нади рано или поздно найдёт своё экранное воплощение.

Впрочем, как это нередко бывает, в подобном случае она может стать уже совсем иным, отличным от первоисточника, произведением. Книга же, которую читатель держит в руках, останется неизменной. Вера и Надя, равно как и другие её персонажи, будут проходить в ней сквозь все драматические перипетии своих судеб в полном соответствии с авторским замыслом.

Владимир Алеников

Мне этот бой не забыть нипочём, —

Смертью пропитан воздух,

А с небосклона бесшумным дождём

Падали звёзды.

Вон снова упала – и я загадал:

Выйти живым из боя!..

Так свою жизнь я поспешно связал

С глупой звездою.

Владимир Высоцкий. Звёзды

ГЛАВА 1 НИКОЛАЙ

Небольшое село Дарьино издавна уютно располагалось в самой что ни на есть российской глубинке, вдоль речки Пусть в Светозёрской области. Однако за два десятка последних лет село разрослось настолько, что в тридцать шестом году получило статус посёлка, а к сорок первому уже гордо именовалось посёлком городского типа. Да и в самом деле, места тут были настолько благодатные, что не только cветозёрские, но и более далёкие граждане, попав сюда, призадумывались: а не перебраться ли в эти тихие райские кущи, не пустить ли здесь корни основательно.

Подобному впечатлению безусловно способствовал и тот факт, что Дарьино, находясь не столь уж безумно далеко от города Светозёрска, в каких-нибудь двухстах километрах, тем не менее ухитрялось существовать почти автономно, оторванно от него. Это, в частности, объяснялось географическим положением посёлка, который вырос как бы на отшибе, вдали от основных магистралей. Через Дарьино проходила только одна сквозная дорога, да и по той, если ехать в обратную от Светозёрска сторону, можно было после долгих зигзагов по густому лесу попасть разве что уже в самую глухомань – деревню Прудкино, где она благополучно и заканчивалась. Недаром среди дарьинцев бытовала поговорка: «Ну ты прямо в Прудкино заехал!» Имелось в виду, что собеседник заговорился, заврался, зашёл в тупик.

Географическая эта оторванность сказывалась и на характере сельчан. Сведения, доходившие сюда из райцентра, как правило, сильно запаздывали, дарьинцы порой узнавали новости аж на два-три дня позже, чем те же светозёрские, и потому выработали в себе некое философское отношение к протекавший вдали от них жизни. Отсюда шла и местная, годами укреплённая уверенность, что не стоит особо спешить выполнять начальственное указание, поскольку, может быть, оно и изменилось, пока докатилось до посёлка. Так что лучше погодить, а там видно будет.

Впрочем, несмотря на определённую изолированность от мира, разные периоды переживало Дарьино за свою долгую историю. До революции, скажем, оно насчитывало почти пятьсот дворов. Однако большинство селян при этом жили впроголодь, прокормить их дарьинская земля при всём своём плодородии не могла.

Потому селянские дети батраковали, возили соль и горшки на тот берег Пусти, в куда более богатую деревню Южная, где и меняли на хлеб. А принадлежало Дарьино в ту пору помещику Жинееву, позднее бесследно исчезнувшему в неизвестном направлении вместе со всей своей многочисленной роднёй.

От прежних же времён осталась на пригорке полуразвалившаяся церквушка, поначалу использовавшаяся новой властью как склад, а нынче, в связи с полностью проваленной крышей, служившая только для детских игр, да старый, всё ещё крепкий помещичий дом, основательно перестроенный изнутри и названный в соответствии с новыми веяниями поначалу клубом, а теперь торжественно Домом культуры пос. Дарьино.

Во время Гражданской дарьинцам пришлось совсем туго, власть менялась постоянно, то деникинцы захватывали горемычное село, то махновцы, то ещё какие-то менее известные вооружённые формирования. Причём всякий раз происходило это неожиданно как для самих селян, так и для очередных, нередко заблудившихся захватчиков, с удивлением обнаруживавших вполне благополучное поселение в таком диковатом, оторванном от цивилизации месте. Население в те годы сократилось почти втрое, да и те, кто остался, еле выживали.

Собственно, это и понятно, каждая власть забирала себе всё, что могла, а землю ведь по-прежнему обрабатывали по старинке, деревянными сохами, каждый сам по себе. Только к тридцатому году селяне начали объединяться в колхоз. Причём вначале в него все дружно бросились, аж сто двадцать дворов записалось, а потом по одному стали назад же и выходить, всего лишь восемнадцать и сохранилось.

Разделили они между собой всё своё имущество, посевы, скот, инвентарь. Придумали инициативную группу , во главе которой сразу встал Павел Егорыч Дворяк, бессменный с тех самых пор дарьинский председатель. Сам колхоз после долгих споров назвали важно – « Пятнадцатый съезд ». И пошла понемногу пробиваться, раскручиваться новая дарьинская жизнь.

Сначала, конечно, землю обрабатывали, как и раньше, живой тягловой силой. И пшеницу молотили катками, всего-то две молотилки и было на весь колхоз. И косили тоже либо вручную, косами, либо косилками, которые кони тянули, комбайнов-то тогда ещё не видали. Но в тот же год, между прочим, те селяне, что из колхоза вышли, вернулись в него обратно. Так что целых шестьдесят пар волов насчитывалось тогда в быстро обновляющемся Дарьине.

Само собой, не всем колхозные дела нравились, постоянно кто-то поганые диверсии устраивал, дворяковские планы срывал. То скирду подпалят, то скот потравят, не без этого, одним словом. И всё же понемногу налаживалась жизнь, с каждым годом урожаи были всё выше. Особенно когда МТС открыли и землю стали обрабатывать не просто так, по старинке, а созвучно новому времени , то бишь с применением всей передовой советской сельскохозяйственной техники.

К тому же ещё и ферму организовали. В тридцать втором на колхозной ферме было уже три десятка коров, полтораста овец, тридцать штук свиней. Причём всё это плодилось, размножалось, жирело. Одно загляденье!

А платили в ту пору ещё не по трудодням, это уже потом началось, когда стали по пятнадцать копеек денег на один трудодень начислять. Тогда же просто выдавали зерно по двадцать пудов на едока в год, и всем, кстати, хватало за милую душу.

Так вот не по дням, а по часам богател колхоз. Обзавёлся даже собственным автотранспортом: новенький грузовик-полуторка – «ГАЗ-АА», автобус опять же.

В центре Дарьина теперь красовалось выкрашенное в яркий жёлтый цвет двухэтажное здание сельсовета, в просторечии контора . Вообще строительство на селе шло полным ходом. Меловые фермы построили для скота, красиво покрыли их черепицей, парниковое хозяйство возвели на целых двести рам, школу, больницу, птицеферму на триста голов.

В общем, зажиточно стали поживать дарьинцы, чего и говорить. К нынешнему, сорок первому году получали уже до пяти килограмм зерна за трудодень да по пять рублей денег. А урожай, надо заметить, оказался в этом году просто чудо, такого ещё в Дарьине не видывали. Пшеница на полях стояла в рост человека, колосья наливались крупным, радующим глаз зерном.

Да и само деревенское лето выдалось особенно красным, уже в мае бурно зеленели бархатные раздольные луга, радостно стрекотали кузнечики, как оглашённые восторженно орали птицы, а к июню, во второй его половине, жара установилась такая, что дарьинская пацанва по целым дням не вылезала из речки.

Так и сегодня на излучине Пусти, на круглом, песчаном её пляже, слегка напоминающем, если смотреть сверху, с косогора, цирковую арену, жарилось несколько ребятишек от семи до десяти лет.

Конопатый Серёга, которому просто невмоготу было лежать неподвижно больше пяти минут, поднял голову и тоскливо поглядел кругом. Какая-то неясная мысль брезжила в его стриженой голове, и он теперь тщетно пыталась уловить её.

Будто выгоревшие на солнце голубоватые Серёгины глаза бесцельно остановились на лежавшей неподалёку Наташке Денисовой. Тут Серёга внезапно оживился. Туманная мысль окончательно оформилась во вполне конкретную, сулящую славное развлечение идею.

– Слышь, Наташка!.. – позвал он.

Лежавшая на животе Наташа, семилетняя сероглазая блондинка с длинной, доходившей до самой попки косой, лениво повернула голову в его сторону.

– Чего тебе? – процедила она.

– Давай на американку, я до бакена доплыву! – вызывающе предложил Серёга.

Наташа задумчиво смерила взглядом расстояние до бакена. Оно не произвело на неё сильного впечатления, и соответственно Серёгино предложение не вызвало никакого энтузиазма. Было заведомо ясно, что американку она проиграет. А в этом случае пойди узнай, чего ещё придумает Серёга, какое-такое своё дурацкое желание заставит её (как проигравшую) выполнять.

– Подумаешь, – пренебрежительно сказала Наташа, – я сама могу хоть до камышей доплыть.

– Ни в жисть не доплывёшь! – тут же возразил хитрый пацан.

На самом деле никуда плыть он сам и не хотел, целью ловкой интриги было именно Наташку заставить поплавать, в чём Серёга и преуспел сравнительно легко.

– Спорнём? – немедленно завелась она.

– Там омут у камышей, Федька сказывал, – встрял в разговор Костька, наголо бритый курносый паренёк.

– Это Федька так, пужает, нет там ни хрена! – возразил также прислушивавшийся к разговору щербатый Санька.

– Так чего, будешь спорить али спужалась? – подначивал Серёга.

– Ничего я не спужалась, – оскорбилась Наташа. – На одно желание спорнём или на три?

– Три, как положено, – солидно ответил Серёга.

Наташа опять задумалась. Проигрывать она не собиралась, но мало ли что. Три желания – явный перебор, несправедливо. Одно ещё куда ни шло.

– На три не поплыву! – решительно заключила она, давая понять, что больше из неё выжать не удастся.

Серёга подобную жёсткую позицию тут же оценил, сдал назад.

– Ладно, чего там, я не жадный, давай на одно, – снисходительно уступил он и протянул Наташке руку.

Та, поколебавшись секунду, пожала её.

– Разбей! – обратился Серёга к бритому Костьке.

Костька встал, подошёл к спорящим. Вся эта затея ему не сильно нравилась. Он хорошо помнил, с какими круглыми от страха глазами рассказывал Федька про своё плавание к камышам.

– Зря вы это! – хмуро произнёс он.

– Тебя не спросили! – возмутился Серёга. – Без сопливых обойдёмся! – И повернувшись к Саньке, попросил: – Сань, разбей ты!

Санька, по большому счёту не имевший никакого специального мнения о предстоящем заплыве и возражавший Костьке просто так, от нечего делать, в свою очередь подошёл и небрежно разбил руки спорящих.

Серёга торжествующе посмотрел на девочку.

– Давай, Наташка, не боись! – осклабился он.

Наташа нерешительно посмотрела на казавшиеся теперь бесконечно далёкими камыши. Она сама была уже не рада, что ввязалась в эту историю, но деваться некуда. Мальчишки молча ждали, отказаться теперь невозможно, засмеют навсегда.

Наташа легко вскочила на ноги, подошла к воде, оглянулась. На неё внимательно смотрели три пары глаз.

– Ну чё? Передумала? – насмешливо процедил Серёга. – Сдаёшься?

Наташа презрительно повела худеньким плечиком и бросилась в воду.

Троица с интересом глядела ей вслед.

Николай Антонов, хорошо сложённый, крупный мужчина, лёгкой уверенной походкой шёл по высокому берегу, вдоль реки. Он был местным, дарьинским, здесь родился и вырос, сюда вернулся после армии. К своим тридцати с небольшим годам окончательно уверился, что всё в жизни складывается исключительно удачно, а он, Николай, относится к редкой породе счастливчиков. Ведь ему не просто довелось родиться в лучшем на свете месте, он и женился на самой красивой дарьинской девчонке, и в друзьях у него сызмальства ходил замечательный парень Мишка Денисов.

Да и сам Николай вымахал видным мужиком, белозубым, здоровым, девки с юности на него оборачивались. И с работой ему изрядно повезло, довольно быстро стал бригадиром, пару лет назад единодушно выбран членом поселкового совета. Люди его уважали, любили, чувствовали, что и он платит им тем же.

Так что всё по сути складывалось превосходно. Здесь он родился и здесь умрёт, когда состарится, и ничего больше ему не надо. Разве что неплохо было бы как-нибудь в Москву съездить, интересно всё ж таки попасть в столицу, походить по Красной площади, мавзолей Ленина посетить, а если повезёт, то кого из вождей и живьём увидать.

Единственное, что печалило Николая, это то, что у них с Надькой детей не было. Но тут уж ничего не поделаешь, сам виноват. Обрюхатил её совсем рано, когда о женитьбе и речи ещё не шло. Пришлось тайно везти в город, аборт делать. Вроде всё тогда обошлось, никто ничего не узнал, но с тех пор Надька никак не беременела. Врачи правда сказали, что отчаиваться не надо, может вдруг ещё и получится, кто знает. Человеческий организм вещь загадочная, окончательно пока не исследован.

Так что унывать нельзя ни в коем случае!

Главное, что повезло жить в прекрасной стране, где есть такой мудрый вождь, который обо всём думает, всё знает, и где партия проявляет постоянную заботу о простых людях, таких как он, его жена и его друзья. Бывали, конечно, трудные времена, чего и говорить, но они, слава богу, позади, сейчас страна на подъёме, только глупый и ленивый не видит этого, не чувствует напряжённого бодрящего ритма, в котором они все теперь повсеместно существуют и которому совершенно необходимо соответствовать.

Наташа плыла вполне уверенно, энергичными саженками легко рассекала тёплую воду. Расстояние между нею и камышами быстро сокращалось. Она на секунду остановилась, чтобы передохнуть. До обозначенной цели оставалось совсем немного.

Наташа даже подумала, что можно немножко схитрить и повернуть обратно, с берега ведь должно казаться, что она уже у самых камышей. Она оглянулась назад, чтобы окончательно проверить эту лукавую мысль, и в это время неожиданно ушла под воду. Что-то сильно потянуло её вниз.

Наташа напрягла силы, вынырнула и в ужасе закричала что-то бессвязное. Она отчаянно барахталась, но вода больше не расступалась, стала вдруг вязкой, тяжёлой и настойчиво всасывала её в себя.

Мальчишки, скованные внезапным страхом, неподвижно стояли на берегу, вытягивали тощие шеи, в безмолвии и ужасе наблюдали, как Наташа вновь и вновь скрывается под водой.

Отчаянный Наташин крик долетел до энергично шагавшего по берегу Николая. Сообразив, что происходит, он молниеносно сбежал с косогора и в чём был, не раздеваясь, бросился в воду. За несколько секунд преодолел расстояние до камышей и нырнул.

Наташа погружалась всё глубже. Но мочи сопротивляться этой утягивающей её в глубину силе уже не было. Какие-то странные, всевозможных размеров пузыри стремительно уносились вверх мимо неё. В голове всё затуманилось, она закрыла глаза и окончательно провалилась в бездонную темноту.

Вода была прозрачная, так что Николай увидел девочку почти сразу, ухватил её за косу и вытянул на поверхность. Бережно придерживая ей голову, поплыл к берегу.

Мальчишки, напряжённо вглядывающиеся в происходящее, с облегчением убедились, что всё в порядке и Наташка вроде бы спасена. Теперь они находились в некоторой нерешительности и переглядывались, не зная, ждать ли окончания событий, чтобы посмотреть, как Наташка очухается, или лучше уносить ноги, пока им всем не накостыляли как следует.

Поглазеть, конечно, было любопытно, но безусловно опасно, рука у Николая крепкая, это всем хорошо известно.

Сомнения разрешил Серёга, чувствовавший себя наиболее виноватым.

– Тикаем! – крикнул он и помчался вверх, по направлению к посёлку.

Остальные, уже больше ни о чём не задумываясь, тут же припустили за ним.

Николай вынес Наташу на берег и довольно быстро привёл её в чувство. Вода хлынула у неё отовсюду – из носа, изо рта, из ушей.

Наташа закашлялась, а потом огляделась и горько заревела. Ей всё ещё было страшно, но по сути плакала она от обиды. Самое главное, что подлого Серёги, из-за которого она попала в эту историю, и след давно простыл.

– Ладно, ладно, всё нормально уже, – утешал её Николай.

Он и сам изрядно переволновался. Помимо всего прочего Наташа Денисова – дочка его ближайших друзей, Веры и Миши. Это просто удивительное счастье, что он оказался рядом. Воистину он невероятно везучий человек, даже в карты всегда выигрывает.

Поэтому остальным надо держаться поближе!

Для них же будет лучше. Таким образом и им тоже перепадёт удача.

– Никогда так больше не делай, слышишь! – мягко сказал Николай девочке. – Чего в камыши полезла? Чего тебя туда понесло?

Он вспомнил, что ему рассказывали, как Верин отец, дед Наташи, когда-то давно утонул в этой самой Пусти по пьяному делу, и внутренне поёжился.

Какой-то над Денисовыми, получается, прямо рок висит.

Николай ещё раз порадовался тому, что не дал осуществиться этому проклятому року, отвёл нависший над девчонкой удар судьбы.

Наташа, по-прежнему рыдая, кивала. Разумеется, она никогда больше не будет туда плавать. А с противным Серёгой даже разговаривать не станет, не то что спорить.

Николай разделся до трусов, выжал брюки, рубашку, носки, вылил из башмаков воду. Белозубо улыбнулся напуганной девочке. В конце концов, всё у Наташи, да и у них всех будет хорошо.

Потому что не может быть иначе под таким ясным и голубым небом!

Под жарким солнцем одежда высохла быстро.

Через полчаса они, мирно беседуя, уже шагали по поселковой дороге. По мере того как удалялись от реки, недавнее происшествие постепенно бледнело и уже не казалось столь значимым и серьёзным.

Тем не менее что-то беспокоило Наташу.

– Дядь Коль, вы только мамке не говорите, ладно? – попросила она, бросив на Николая испытующий взгляд.

– Папке, значит, можно, а мамке нет! – рассмеялся он.

– Мамка у нас шибко переживательная! – серьёзно объяснила Наташа.

– Это мы знаем, – согласился Николай. – Ладно, так и быть, не скажу.

Вера Денисова действительно всё принимала очень близко к сердцу, вечно за кого-то переживала, тревожилась. Лишний раз её огорчать было вовсе не обязательно, тем более что всё уже позади, а девчонка свой урок явно получила, запомнит надолго.

– Дядь Коль, а можно кое-чего спрошу? – помолчав, сказала Наташа.

– Ну, валяй, спрашивай, – добродушно согласился он.

– А правду говорят, что папка на тёте Наде жениться хотел, до того как на маме женился?

Николай оторопел.

Было дело, Мишка действительно первый начал бегать за Надей, тем паче, что учились они в одном классе, далеко ходить не надо. Но Николай, когда глаз на неё положил, всё ему перебил, против него Мишка не потянул.

Оно и понятно, Николай постарше на несколько лет, да и виднее, само собой, тут и спору нет. Конечно, жалко было Мишку, совестился перед ним, но в таких делах ничего не попишешь, сердцу, как говорится, не прикажешь.

А Мишка тогда даже драться с ним хотел. Но потом постепенно остыл, успокоился, всё ж таки друзья, чего теперь делать. Тем более относился к Николаю всегда с уважением, как к старшему. Так что в конце концов всё устаканилось, и женился Мишка на Вере. Как из армии пришёл, так через три месяца и женился.

И очень, кстати, удачно сложилось, потому что Вера – ближайшая Надина подруга, они с ней не разлей вода, так же как он с Мишкой. И между прочим, получилась у них в результате отличная советская семья, вот, хорошая дочка растёт, красавица будет, сразу видно!

И совершенно ни к чему этой красавице дочке старую историю ворошить.

– Ты чего всякую болтовню слушаешь! – строго сказал Николай девочке. – Кто это тебе такое наплел?

– Петька Степанов, – тут же заложила своего информатора Наташа.

– Ты больше этого Степанова слушай! – возмутился Николай. – Просто папка твой с Надей в одном классе учились, и они дружили, вот и всё!

– А Петька говорит, что он на маме поженился, потому что она тёти Надина подруга, – ничтоже сумняшеся заявила девочка.

Николай резко остановился. Следовало раз и навсегда выбить подобную чушь у ребёнка из головы.

Не хватало ещё, чтобы она это дома повторила!

Ну и вообще…

– Так! Значит, чтоб я больше этой ерунды никогда не слыхал! Понятно тебе?! – жёстко, глядя прямо в глаза Наташе, произнёс он. – Иначе всё матери расскажу! И вообще дружба врозь у нас с тобой пойдёт! А Петьку твоего увижу – так уши ему надеру, что на всю жизнь запомнит, как языком молоть!.. Уяснила?

– Уяснила! – пролепетала напуганная Наташа.

Больше уже до самого Дарьино ни тот, ни другой не произнесли ни слова.

Молча шагали они по пыльной дороге, каждый думая о своём.

ГЛАВА 2 ПОДРУГИ

Вера Денисова, мать Наташи, торопливо шла по главной дарьинской улице, направляясь в поселковый Дом культуры. На ней было ситцевое платье лимонного оттенка, очень шедшее к её миловидному лицу и делавшее Веру совсем юной, почти девочкой.

Она приблизилась к старому дворянскому зданию с облупленной краской когда-то розового, а теперь просто грязного цвета и, потянув находящуюся между двух потрескавшихся колонн скрипучую дверь, исчезла, будто провалилась, в тёмное пространство коридора.

В коридоре этом следовало свернуть направо, пройти вдоль актового зала (бывший бальный ), ещё раз повернуть и тогда уже там, в правом крыле здания, обнаруживалась дарьинская библиотека, куда, собственно, и направлялась Вера.

Зарывшись в книжки, за библиотечным столом сидела Надя Антонова, любимая Верина подруга аж с шестилетнего возраста, с тех пор, как они сделали свой первый совместный секрет , то бишь вырыли в укромном месте на берегу Пусти ямку, положили туда ракушку, целлулоидную куколку, перочинный ножик со сломанным лезвием, копеечку, пустой лекарственный пузырёк, ещё какие-то не менее важные мелкие вещи, и накрыли всё это богатство стёклышком с тем, чтобы впоследствии, наведываясь сюда, заботливо очистив прозрачное стекло от нанесённого ветром песка, с удовлетворением любоваться сквозь него на свой, никем не тронутый (дружный вздох облегчения!), драгоценный секрет .

Давно это было. Теперь Надя совмещала сложные обязанности заведующей Домом культуры и библиотекой, что, впрочем, удавалось ей без особого труда, учитывая пока ещё недостаточно развитую социальную активность не шибко сознательных граждан посёлка Дарьино.

Надя подняла голову и, увидев входящую подругу, радостно улыбнулась.

– Вера! Хорошо, что ты зашла! – певуче произнесла она.

Голос у Нади был чуть-чуть хрипловатый, выговор мягкий, от этого речь её казалась насыщенной какой-то особой, неповторимой мелодикой.

– Смотри, что я тут вычитала, – блестя глазами, проговорила она. – Помнишь блоковский вечер, который мы в прошлом году делали?

– Ну, помню, – усмехнулась Вера неизменному энтузиазму подруги.

Ещё бы ей было не помнить! Они, дурёхи, даже на радостях сфотографировались в тот день. Не подозревали, что из-за этого никем не санкционированного вечера у них обеих случится куча неприятностей. На следующее же утро оказалось, что выбранный ими поэт Александр Блок – кандидатура для подобного мероприятия крайне неудачная, то бишь весьма сомнительная фигура. И стихи его соответственно тоже отнюдь не рекомендовались для публичного чтения. В общем кто-то сообщил об этом вечере в город, приезжала комиссия, разбиралась. В результате она получила строгий выговор от Аллы Петровны, своего директора, а Надя чуть вообще не полетела с работы, только из-за мужа и удержалась, Николай её еле отстоял.

С другой стороны, ничего неожиданного в подобном развитии событий не было. Этот вечер, вызвавший такую бурю, был всего лишь логическим продолжением длинной цепи совместных, как они их называли, авантюр . Слово это первой открыла в какой-то книге Надя, ещё тысячу лет назад, во втором классе, и с тех пор они, замирая от восторга перед собственной отвагой, постоянно готовили всевозможного рода авантюры. К ним, за время их долгой дружбы, они привыкли относить всё подряд – от вполне невинного списывания контрольной до куда уже более опасного и чреватого неприятностями приключения, такого как, например, кража яблок в колхозном саду. Эти постоянные авантюры окончательно сроднили их, сделали воистину неразлучными.

Позднее, когда центром их интересов на какое-то время стала танцплощадка, обе вроде бы несколько остепенились, но тем не менее даже после замужества по-прежнему периодически вовлекали одна другую в разного рода затеи, некоторые из которых потом приходилось довольно долго расхлёбывать, что, впрочем, охлаждало неуёмный темперамент подруг совсем ненадолго.

– Вот послушай!

Надя взяла в руки книгу, поднесла прямо к глазам. Она была близорука, читала в очках.

– «Блоку – верьте, это настоящий – волею божией – поэт и человек бесстрашной искренности». Это Горький пишет в письме, между прочим. А теперь смотри, что сам Блок пишет…

Она положила книгу, потянулась за другой.

– Да погоди ты с Блоком! – нетерпеливо прервала её Вера. – Ты хоть новость слыхала?

– Какую? – удивилась Надя.

– Я так и думала! – скептически скривила губы Вера. – Сидишь тут как книжный червь в своём клубе и знать ничего не знаешь…

– Да в чём дело-то?!

Надя нахмурилась. Вообще-то глаза у неё были тёмно-зелёные, но сейчас за стёклами очков они казались совсем чёрными.

– Колю твоего срочно в область вызвали, председателем его назначают, вот что! – торжественно объявила Вера. – Рубцов из обкома звонил!

Надя, нервничая, сняла очки и встала из-за стола. Она оказалась выше ростом, чем Вера, с красивым, чётко очерченным лицом. Стоя рядом, они как бы дополняли друг друга, каждая по-своему хороша: изящная блондинка в жёлтом ситцевом платье и статная брюнетка в строгом тёмно-синем костюме. Обе свои, местные, вместе росли, вместе бедовали, чему, кстати, способствовало и то, что подруги росли без родителей.

Верин отец утонул, когда ей только исполнилось двенадцать лет, всего на полгода пережив мать, которая неожиданно померла от какой-то вирусной инфекции, сгорела за три дня.

Надя же своих родителей и не знала толком, сызмальства жила у бездетных дядьки с тёткой. Люди они были по деревенским понятиям состоятельные, так что в один прекрасный день их раскулачили. Приехали, забрали свинью, лошадь, всё, что в чулане нашли. А потом ещё на прощанье берёзу, что испокон веков во дворе росла, порубили. Так просто, из злобы, потому что на большее надеялись.

Дядька тогда не выдержал, вскипел, схватился за берданку, ну, его и пристрелили тут же. Остались Надя с тёткой Аксиньей одни. Всё ничего, только Аксинья стала после того случая заговариваться, находило на неё, бывало, по несколько дней боялась из дома высунуться. Но Надя уже стала взрослая тогда, справлялась.

Расставались подруги только однажды, когда Вера на несколько лет поехала учиться в город, в педагогический. Надя же никуда надолго из Дарьино не уезжала, сначала училась на медкурсах при больнице, работала там же, а потом заочно закончила культпросветучилище.

– Не может быть! – живо воскликнула Надя. – Значит, Пал Егорыч всё же уходит?

– Ну да, на пенсию, с почётом, – подтвердила Вера. – Во мужик! Настоящий. Сказал, кроме Антонова никого на моём месте не будет, так и сделал!

Надя задумчиво покачала головой.

– Знаешь, даже не верится, – сказала она. – Что-то тут не то…

– Почему? – удивилась Вера.

– Да как тебе сказать… Коля, ну ты же знаешь… он красивый, честный… А теперь его ещё к тому же начальником делают… Как-то уж больно складно. На какую-то сказку похоже. Разве так бывает?

– Фома неверующая! – рассмеялась Вера. – Значит, бывает. Всё уже, я приказ в конторе видела. Я же тебе говорю, он завтра должен на инструктаж ехать. Ну и что ж, что сказка?! Мы родились, чтоб сказку сделать былью, ты разве забыла? А потом, кого ещё назначать-то? Не Сапрыгина же. Он весь колхоз по миру пустит…

Она внимательно всмотрелась в глаза подруги.

– Ты чего, расстроилась, Надь? Муж на повышение пошёл, радоваться надо, гулять! Беги давай, на стол накрывай!.. Или тебе всё равно?

Надя с грустной усмешкой пожала плечами, непохоже было, что новость так уж её радует. Она заметила удивлённый взгляд Веры, опомнилась, небрежно пожала плечами.

– Я его теперь вообще видеть не буду!.. – сказала она. – Его и сейчас-то, сама знаешь, дома застать трудно, а теперь и подавно. Он и сегодня небось вернётся за полночь. А завтра они с Мишкой с утра на рыбалку двинут. Может, тогда завтра и отгуляем, а?

– Завтра так завтра! – легко согласилась Вера. – И вправду, Надь, завтра лучше, без спешки, красивый стол соберём, позовём всех, посидим от души, попоём… Обожди, завтра какое число?

– По-моему, двадцать второе. Надо же!..

Надя всё не могла успокоиться, переваривала новость.

– Теперь, может, хоть Дом культуры приведём в порядок!.. А то переименовать переименовали, а как был клуб, так и остался, вон всё сыпется, валится.

– И школу надо отремонтировать, – озаботилась Вера.

Она работала в дарьинской школе учительницей немецкого языка, считалась там редким и ценным специалистом, других иностранных языков в школе не преподавали. В поселковом совете её тоже ценили за отзывчивость и деловитость. Пал Егорыч нередко просил помочь при составлении какой-то важной бумаги, так что Вера была в конторе своим человеком, потому зачастую и узнавала всякие новости раньше остальных.

– А то мне уже стыдно было в конце года в класс заходить, штукатурка на голову сыплется, – в сердцах проворчала она.

Вера снова поймала тревожный взгляд подруги и тут же мысленно отругала себя за то, что забыла спросить про самое важное. Ведь Надя опять была у врача, вчера только вернулась.

– Ну чего доктор-то сказал, Надь?

– Ничего нового, – печально покачала головой Надя. – Пустое это всё. Не буду я больше по докторам ходить, хватит. Не могу я родить, Вер. И не смогу никогда…

Она вроде бы хотела сказать что-то ещё, но смолчала. В её больших тёмных глазах появились слёзы.

Вера почувствовала, что и у неё тоже глаза на мокром месте. Она искренно жалела подругу и мучилась от того, что ничем не может помочь ей.

Последнее время она всё больше ловила себя на том, что испытывает невольное чувство вины перед бездетной Надей из-за того, что у неё подрастала Наташка. Она даже старалась как можно меньше упоминать о дочке в Надином присутствии, чтобы не травмировать её лишний раз. Но получалось плохо, нарочито, и Надя, чувствуя это, сама в свою очередь расстраивалась из-за Вериных неумелых попыток проявить по отношению к ней особую тактичность.

Вера вздохнула и, не найдя нужных слов, молча обняла подругу. Та печально прижалась к ней, и так, задумавшись, они сидели долго, до тех пор, пока за окном не начало смеркаться.

– Смотри, звезда упала! – наконец прервала молчание Вера.

– Ты загадала? – спросила Надя.

Вера радостно кивнула:

– Ага. А ты?

– Не-а, я не успела.

Надя пожала плечами, как бы извиняясь за свою нерасторопность.

– Ничего, – подбодрила её Вера. – В другой раз загадаешь.

– И что, всё исполнится? – усмехнулась Надя. – Ты в это веришь?

– А то! Ещё как! Главное, чтобы у тебя желание уже было готово! Чтобы не думать, чтоб сразу! Тогда всё обязательно сбудется.

Надя ничего не сказала, внимательно разглядывала потемневший небосклон, словно пытаясь угадать в звёздной россыпи ту единственную судьбоносную звезду, которой предстояло вот-вот сорваться.

ГЛАВА 3 ВОСХОД

Уверенно всходило солнце, золотило прохладную утреннюю воду, словно опытный дирижёр невидимо, но умело управляло птичьим многоголосьем. Посреди реки Пусти, в самом широком её месте, тихо покачивалась на плавных волнах лодочка-плоскодонка. В ней вальяжно расположились двое рыбаков – Николай Антонов и Михаил Денисов. Они неспешно беседовали, не отрывая внимательных глаз от поплавков.

Михаил был чуть ниже ростом, но шире в плечах. Когда улыбался, по лицу во все стороны разбегались морщинки, делавшие улыбку необыкновенно обаятельной. Вообще от него исходило ощущение добродушной медвежьей силы, хотя увальнем он никак не был, напротив, в движениях Михаил казался ловок и скор.

На дне лодки уже плескался солидный улов. Клёв с раннего утра шёл отличный.

– Коль, так ты мне теперь по блату, может, на МТС техники подбросишь? – подавив зевок, спросил Михаил. – Пару новеньких тракторов добыл бы, а? Ведь работать не на чем! А то Егорыч, блядина, меня заманал! Два года уже обещает, старый чёрт!.. А, Коль?

Николай ответил не сразу. Сначала сбросил телогрейку, восходящее солнце уже начинало припекать, становилось жарко.

– Постараюсь, Миш! Что смогу, то сделаю. Я зря обещать не буду, ты ж меня знаешь.

Михаил согласно кивнул, умело подсёк и вытащил из воды заблестевшего в солнечных лучах пескаря. Николай одобрительно посмотрел на друга. Он всё никак не мог решить, заводить ли с ним разговор о том, что услышал от Наташки. Нужно ли возвращаться к старому, всё-таки для Мишки тогдашняя история была достаточно болезненной. Несколько лет понадобилось, чтобы вернулись их прежние тёплые отношения. Помогла разница в возрасте – сначала одного забрали в армию, спустя четыре года другого. А когда уже и Мишка отслужил и вернулся, то опять и сдружились. Кто старое помянёт, тому глаз вон.

– Я вот о чём хотел с тобой погутарить, Миш, – всё-таки решился он. – Насчёт Надьки…

– А чего насчёт Нади? – нахмурился Михаил. – Да вон она сама, глянь! – вдруг тут же улыбнулся он.

Весёлые морщинки разом побежали по его широкому лицу.

– Прямо как по заказу, да?

Николай повернулся в сторону берега, прищурился. По косогору и вправду сбегала Надя. Что-то кричала, призывно махала платком.

Михаил перестал улыбаться.

– Нас зовёт. Случилось, что ль, чего?..

– Да чего там могло случиться! – беспечно пожал плечами Николай. – Насчёт гулянки небось хлопочет, беспокоится… Ох, бабы-бабы, мать вашу за ногу, не могёте вы своим умом жить! Куда вы без нас!.. Ладно, поплыли!..

Михаил вытащил якорь, Николай сел за вёсла и погрёб к берегу.

– Так чего ты насчёт Надежды-то хотел сказать? – спросил Михаил.

Но Николай уже опять передумал. Толкового разговора сейчас всё равно не получится, раз Надя пришла. Как-нибудь в другой раз.

– Да потом поговорим, не к спеху, – подмигнул он другу. – У нас, Миш, с тобой ещё вся жисть впереди! Наговоримся до ебениматери!

Через несколько минут берег приблизился настолько, что уже можно было услышать друг друга.

– Ну чего машешь-то, Надь? – обернувшись, проорал Николай. – Чего тебе уже невтерпёж?

Но Надя отчего-то молчала, вела себя странно, ничего больше не кричала в ответ. Николай пожал плечами и навалился на вёсла. Вскоре лодка мягко уткнулась в берег.

– Чего, Надь? – опять спросил он.

Надя по-прежнему молча смотрела, прикрыв глаза ладонью. Солнце взошло окончательно, жарко слепило её сквозь пальцы.

Она подождала, пока оба они вышли на берег, и только потом ответила: – Война! Война началась!

ГЛАВА 4 МОБИЛИЗАЦИЯ

К концу июня изнемогавшее от зноя дарьинское лето не выдержало. Небо словно прорвало, вниз хлынули нескончаемые потоки воды. Ливень шёл уже третьи сутки, размывая дороги, просачиваясь сквозь старые крыши. Вода в Пусти давно захлестнула пляжи, уровень всё время повышался, река грозила выйти из берегов.

Но дарьинцы не замечали этой угрозы, не обращали ни малейшего внимания на постоянно низвергающийся сверху водопад. Нечто куда более важное происходило сейчас в жизни посёлка.

На площади, около здания поселкового совета, отличающегося от остальных, скрытых за серой завесой домов, месторасположением, цветом и обмокшей красной тряпкой на флагштоке, толпились женщины и дети, провожавшие на фронт своих отцов и мужей. Три одинаковых, крытых серым брезентом грузовика стояли друг за другом, урча моторами, готовые вот-вот тронуться в путь. Вокруг машин толпились военные, поглядывали на мобилизованных, негромко переговаривались, курить из-за дождя не могли.

Мужчины рассаживались на скамейки в кузовах, толкались, стараясь оказаться поближе к краю, чтобы как можно дольше видеть тех, с кем предстояло расстаться на никому не ведомый срок. Слышались рыдания, они то и дело прерывались чьим-то отчаянным, тонущем в ливне криком.

Вера уткнулась в грудь мужа, крепко держа его обеими руками и не понимая, что струится по её лицу – дождь или слёзы. С другой стороны его цепко обхватила Наташка.

Михаил растерянно переводил взгляд с одной на другую, пытался найти подобающие такому важному моменту слова. Но они, как назло, никак не находились.

– Ну ладно, чего ты! – говорил он. – Люди смотрят. Берегите себя. Не скучайте. Слышишь, Наташка? Мамке помогай! А я к началу школы по-всякому уже дома буду!.. Так что вы это…

Он не договорил, как-то неловко, будто клюнул, поцеловал дочку и жену, на секунду с силой прижал к себе обеих и, отцепляя их руки, полез через борт в грузовик.

Рядом, в двух шагах от них, Николай прощался с Надей. Она стояла с непокрытой головой, тёмные длинные волосы, как у русалки, падали вниз мокрыми прядями.

Николай озабоченно всматривался в огромные тёмно-зелёные глаза жены, поглаживал её по плечу. Хорошо, что она не убивается, как вон некоторые, держит себя в руках, сразу видно, что жена председателя.

Николай неодобрительно окинул взглядом рыдающих в голос баб. Не то чтобы он недооценивал серьёзности происходящего, но что-то внутри него сопротивлялось скорби, вопреки всему пело и играло, придавало особый задорный блеск его глазам, который он сейчас всячески пытался притушить. Он воспринимал эту внезапно свалившуюся на голову войну как личный вызов себе , как редкое испытание, которое судьба посылает настоящим мужчинам.

Не зря он всё детство завидовал своему отцу, герою Гражданской. В определённом смысле и ему теперь повезло, он тоже вместе с остальными получил возможность проверить себя на крепость, в новых тяжёлых условиях показать, чего он стоит.

Николай не сомневался, что уж он-то с честью выдержит испытание, скоро вернётся домой уже совсем в ином качестве, овеянный неувядающей военной славой…

– Может, пока меня не будет, ты у Веры поживёшь? – предложил он. – Веселей будет, чем одной-то…

Надя печально усмехнулась в ответ.

– И правда веселей, – произнесла она хрипловато. – Куда как весело! Ты обо мне не волнуйся, Коля. Ты лучше возвращайся поскорей!..

– По машина-а-ам! – раздался зычный, перекрывающий шум ливня крик.

Солдаты сразу забегали, рассаживались, закрывали борта.

– Три-четыре недели, я думаю, не больше, – быстро и уверенно заявил Николай. – Соскучиться не успеешь!

Он крепко поцеловал жену в пышный рот, оторвался от неё, обвёл площадь гордым мужественным взглядом . Михаил уже сидел в кузове, протягивал ему сверху руку, помогая забраться в грузовик.

Николай ухватился, ловко подтянулся, прыгнул через борт, и почти сразу грузовики тронулись с места.

Тут же все крики слились в единый отчаянный женский вопль.

Михаил ободряюще улыбнулся жене. Морщинки разбежались по мокрому от дождя лицу, превращая его в смеющуюся, залитую водой маску.

Вера пошатнулась, прикрыла лицо руками. Она чувствовала, что больше не может, что сейчас упадёт, и этот нескончаемый ливень унесёт её куда-то навсегда.

Она, возможно, и в самом деле упала бы, если бы не подошедшая в эту секунду Надя, ласково обнявшая подругу.

Михаил увидел и оценил этот жест помощи. Их глаза встретились на мгновение.

– Надя, счастливо! – благодарно крикнул он. – Мы скоро вернёмся!..

– Не скучайте! – вторил ему Николай. – До скорого! Носы кверху, девчонки!

Он послал им свою знаменитую белозубую улыбку, которая тут же исчезла за дождевой завесой.

Грузовики, медленно ворочая колёсами, удалялись по раскисшей дороге.

Женщины бежали вслед, орали что-то бессвязное, перекрикивая друг друга.

Мужчины в грузовиках, бледные, мокрые, с застывшими улыбками и влажными глазами, молча махали остающимся.

Парнишка, сидящий рядом с Николаем, неожиданно вскочил с места и закричал с непонятно откуда взявшейся силой так громко, что все вокруг опешили на секунду:

– Мама, не плачьте! Слышите! Не смейте плакать! Я же вам обещал, мама!!! Мы обязательно вернёмся!!! Очень скоро!!!

Наташа, несчастным замёрзшим зверьком прилипшая к мокрой Вериной юбке, вдруг встрепенулась от этого крика, оторвалась и бросилась за грузовиком.

– Пап-ка-а-а-а!!! – истошно орала она на бегу.

Внезапно Наташа поскользнулась на влажной грязи и со всего размаху шлёпнулась в лужу. Обе женщины, Надя и Вера, скользя, подбежали к ней, подняли, поставили на ноги, грязную и зарёванную.

Грузовики окончательно растворились в серой сырости.

Вдруг стало пусто. Шум дождя, казалось, навечно заменил шум мотора.

Наташа рыдала безутешно, так, как могут рыдать только дети, и они в отчаянии стояли рядом, не знали, что ей сказать, потому что плакали тоже.

ГЛАВА 5 ПОХОРОНКА

Дождь лил бесконечно, и днём, и ночью, что было крайне необычно для Дарьино в это время года. Посельчане, и без того тревожно настроенные, с каждыми сутками всё более погружались в серую влажную беспросветность, уничтожающую всяческую надежду на нормальную жизнь.

Резиновых сапог в сельпо для детей не было, детская обувь за ночь либо ссыхалась у печки, либо не успевала просохнуть. Детям приходилось напяливать сырые башмаки, хлюпать в них по лужам, по грязи. От постоянно мокрых ног дети бесконечно простужались, болели.

Женщины ходили хмурые, молчаливые, скупо обменивались новостями, которых почти и не было, а если и появлялись, то какие-то непонятные. Радио регулярно сообщало о победах, но фронт при этом почему-то постоянно приближался.

Дождь однажды всё же кончился, так же неожиданно, как и начался. Утром вышли на улицу, всё ещё было очень мокро, но уже опять вовсю распевали птицы.

А к середине июля погода установилась окончательно, роскошное дивное лето вновь вступило в свои права, как будто и не было этой ужасной проливной недели.

В один из таких дней, ближе к закату, Надя и Вера поднимались по косогору, оставив внизу круглый, наполненный оживлёнными детскими возгласами пляж. Они только что искупались, шли с мокрыми головами, в платьях, надетых прямо на влажные, не обсохшие ещё тела.

– Вот жарища! – вздохнула Вера, когда они взобрались на пригорок и остановились передохнуть.

– Ага, – кивнула Надя.

Недолгое хорошее настроение её, вызванное купанием и ощущением свежести, уже улетучилось. Последние дни она жила с необъяснимым и непреходящим чувством тревоги. Жизнерадостные письма, которые ей присылал Николай, общим количеством три штуки, нисколько это чувство не развеивали, а почему-то наоборот, делали ещё более острым. Линия фронта проходила где-то очень далеко, на Северо-Западе, о ведущихся боях дарьинцы почти ничего не знали. Войска, отправлявшиеся на передовую, двигались совсем стороной, в сотнях километрах от посёлка, неторопливая жизнь которого почти что не изменилась с начала войны.

– А им там, представляешь, каково в такую жару целый день топать? – хмуро спросила Надя. – Да ещё небось бог знает сколько килограмм на себе тащить!..

Вера ничего не ответила. Смысла травить себе душу не было. Всё, что они могли теперь – это просто ждать. Миша обещал, что к новому учебному году он обязательно будет дома, война закончится. Так что не так уж долго и осталось.

Некоторое время они молча шли по просёлочной дороге, поднимая ногами лёгкие облачка мягкой белёсой пыли.

– Чего Коля пишет? – наконец спросила Вера, потому что дальше молчать становилось тягостно.

– Чего пишет! – криво усмехнулась Надя. – То же, что и Миша. Всё отлично, воюем хорошо, победа близко, кормят вкусно, от пуза, скоро буду дома!

Вера повернулась, внимательно посмотрела на подругу. Горечь, с которой говорила Надя, резанула её.

– Может, и вправду пока у меня поживёшь, а, Надь? – предложила она.

Надя ответила не сразу, сначала подумала.

Конечно, вместе было бы куда лучше, как Коля говорил, веселей. Но Вера жила не так уж близко, на другом краю посёлка, на отшибе, на работу ходить будет очень неудобно, через всё Дарьино. И потом ещё была одна тайная причина, в которой Надя ни за что бы не призналась никому, даже самой себе.

– Спасибо тебе, только смысла не вижу, – вежливо отказалась она. – Там у меня клуб под боком. А мы с тобой и так каждый день видимся. Потом Миша с Колей вот-вот вернутся. Так чего я буду взад-вперёд с чемоданом таскаться. Нет, я уж лучше своего дома подожду. А то вдруг приедет, а меня нет…

Вера решила не настаивать. В конце концов – они и так видятся почти каждый день. А для Нади может стать лишней болью, если рядом постоянно будет крутиться Наташка, невольно напоминающая про её беду.

– Ну, как знаешь… Надумаешь – скажешь. Ты знаешь, я тебе всегда рада…

Надя уже не слушала, машинально кивала, удивлённо поглядывала по сторонам. Всякий раз, когда она теперь возвращалась в посёлок, ей бросалась в глаза непривычная безлюдность. Казалось бы, не так уж много народу ушло на фронт, не больше ста человек, а опустело вдруг всё необыкновенно.

В конце улицы показалась шедшая им навстречу пожилая женщина, почтальонша, грузно, как гусыня, переваливавшаяся с ноги на ногу.

– Глянь, вон тёть Паша идёт, – оживилась Надя. – Пойдём спросим.

Они ускорили шаг. Тётя Паша, однако, повела себя странно. Завидев подруг, отвернулась, неуклюже попыталась пройти незамеченной. Вера, разгадав её манёвр, устремилась прямо навстречу почтальонше.

– Здрасьте, тёть Паша, – приветливо поздоровалась она. – Чего-нибудь есть для нас?

– Для тебя нет, – хмуро ответила тётя Паша, по-прежнему глядя в сторону.

– А для меня? – хрипло спросила Надя.

Почтальонша, не отвечая, порылась в тяжёлой сумке, затем извлекла оттуда сложенный листок и также молча отдала его ей. Надя быстро схватила бумажку, раскрыла, пробежала глазами. Вера в ужасе увидела, что лицо у неё стало совсем белым.

Надя задвигала губами, пытаясь сказать что-то, но звука не было, на него не хватало сил.

– Что это, Верочка? – еле услышала тихий шёпот Вера.

Она выхватила из рук подруги страшную бумажку, прочла и в свою очередь ахнула.

– Это чушь какая-то… – продолжала тихо бормотать Надя. – Этого же не может быть… Это же какая-то ошибка… Правда, Вер?

Вера согласно закивала. Это правда, такого не могло быть. Конечно же, ошибка, и думать нечего… Глаза у неё наполнились слезами.

– Что же делать? – спросила Надя.

Голос её вернулся, но звучал непривычно, был какой-то чужой, осипший.

– Надо же что-то делать!.. Надо куда-то обратиться… Что мне делать, Вер?..

Тётя Паша, всё это время безмолвно стоявшая рядом, вдруг резко отвернулась и быстро пошла прочь, так и не сказав ни слова. Утешать она не умела, к тому же не считала нужным.

У каждого своя доля, надо уметь её принимать.

Подруги растерянно смотрели вслед удалявшейся вперевалочку почтальонше.

Она свернула за угол, её длинная вытянутая тень ещё долго мелькала на дороге, пока наконец тоже не исчезла.

Они остались вдвоём на пустой, залитой июльским закатным солнцем улице.

ГЛАВА 6 ВОЕНКОМАТ

Ранним утром следующего дня подруги уехали в Светозерск. Но в этот день им не повезло, до военкомата они добрались поздно. То есть на самом деле ещё была только середина дня, но нужный кабинет уже почему-то закрылся, им велели приходить завтра.

Донельзя измотанные долгим днём, уставшие не столько от дороги, сколько от нервов и бесплодных усилий, молодые женщины в конце концов получили ночлег в Доме колхозника – им повезло, в комнате на восьмерых чудом оказались свободны две койки.

Проснулись они очень рано, от непривычного грохота первых трамваев. К военкомату приехали задолго до открытия, но к дверям уже было не протолкаться, большая толпа, состоящая преимущественно из женщин самых разных возрастов, осаждала двери.

Только через три часа ожидания подруги наконец смогли попасть в нужный им кабинет.

Поджимаемые со всех сторон возбуждёнными озабоченными людьми, они стояли перед большим, заваленным грудой бумаг письменным столом, за которым сидел молоденький рыженький лейтенант, обречённо твердящий одно и то же.

– Я вам повторяю, гражданка Антонова, – сказал он, – никакой ошибки тут нет, ваш муж погиб смертью храбрых, представлен к награде. Про дальнейшее вам сообщат…

Надя слушала с каменным лицом. Она не понимала смысла этих слов, решительно отказывалась их принимать.

– А как насчёт Денисова? – отчаянно выкрикнула Вера. – Михаила? Они вместе были? В смысле служили. То есть воевали, – поправилась она.

Лейтенант с утомлённым лицом вздохнул, полез в бумаги. Сзади давили, больно прижимали к краю стола.

– Да не напирайте вы! – не глядя, огрызнулась на кого-то Вера.

– Денисов Михаил Сергеевич? – уточнил лейтенант, не поднимая головы.

Вера замерла.

– Да.

Лейтенант посмотрел на неё. Она заметила, что глаза у него серые, а ресницы и брови рыжие.

– А вы кто ему будете? – спросил он.

– Жена, – еле слышно выдохнула Вера.

Лейтенант снова опустил голову, будто совсем потерял к ней интерес после этого ответа.

– Денисов Михаил Сергеевич числится пропавшим без вести, – после небольшой паузы произнёс он механическим голосом. – Больше никаких сведений пока не поступало. Извещение мы вам выслали.

Он опять поднял глаза, виновато похлопал рыжими ресницами.

– Очень сожалею, гражданочка. Возвращайтесь на своё место жительства. Работайте, помогайте фронту. Как что узнаем, вам сообщим. Следующий! Пропустите, пожалуйста, следующего, гражданочка!

Вера, однако, даже не подумала сдвинуться с места.

– Как это без вести? – удивилась она. – Что значит без вести? Так он что, жив? Он, значит…

Она осеклась, не договорив, и поражённо уставилась на лейтенанта. Тот, страдая от беспомощности, растерянно развёл руками.

– Гражданка, это нам неизвестно. В окружение они попали… Ваш муж пропал без вести. Больше ничего неизвестно… Мы с вами свяжемся. Идите, гражданочки, мне работать надо, вон народу сколько… Больше ничем помочь не могу…

Вера слушала, согласно кивала. Она с трудом приходила в себя от ошеломляющего известия. Миша пропал без вести. Это ужасно, жутко. Но главное, что он жив, это же очевидно, она ведь не получила похоронку, как Надя…

Она вспомнила про подругу, оглянулась на неё. Та стояла с неподвижным лицом, смотрела остекленевшим взглядом.

– Пойдём, Надь!.. – пошевелила её Вера.

– Ага, – выдохнула Надя, не двигаясь.

Неожиданно лицо у неё побелело, глаза закатились, и она начала медленно заваливаться набок. Вера попыталась подхватить её, но не удержала, Надя упала на пол.

Люди сзади охнули, подались назад.

– Воды! Дайте воды! – испуганно закричала Вера, наклоняясь к подруге.

Из-за стола вскочил лейтенант, приподнялся на цыпочки, пытаясь увидеть, что произошло с женщиной. Схватил графин, проливая воду, быстро наполнил стакан, передал Вере.

Она села на колени рядом с подругой, подняла ей голову, пытаясь напоить. Стакан стукался о сжатые зубы. Надя бессознательно глотнула, вода попала не в то горло, она закашлялась, открыла непонимающие глаза.

Откуда-то из глубины кабинета к ним шагнул средних лет офицер.

– Что здесь происходит? – строго спросил он у лейтенанта.

– Да вот, женщина, товарищ капитан… – забормотал тот.

Капитан невозмутимо посмотрел на приходящую в себя Надю.

– Уберите истеричку отсюда! – жёстко скомандовал он и, больше не обращая на них внимания, вернулся на своё место.

– Что вы говорите! – возмутилась Вера. – Ей плохо, вы что, не видите! У неё муж погиб!

Она встретилась с сочувственным взглядом рыжего лейтенанта, умоляюще обратилась к нему:

– Откройте окно! Пожалуйста! Ей воздуха надо! Скорее!

Лейтенант метнулся к окну, рывком распахнул его. Внезапный сильный порыв ветра с улицы взмыл вверх ворох бумаг с его стола.

Они плавно оседали, падали на пол рядом с Верой. Она вдруг в ужасе осознала, что все эти бумаги – похоронки.

Глаза её судорожно выхватывали отдельные фамилии, строчки:

…Иванов…

…Николаенко…

…Лившиц…

…Погиб смертью храбрых…

…Пропал без вести…

…Сорокин…

…Рабинович…

…Волков…

…При исполнении священного долга…

..Ваш муж…

…Ваш сын…

…Ваш отец…

…Ваш брат…

Окончательно пришедшая в себя Надя, приподнявшись, подняла лежавшую рядом похоронку, прочла, медленно шевеля губами, как малограмотная, огромными тёмными глазами посмотрела на Веру.

Лейтенант уже ползал по полу, подбирал бумаги.

– Документы не трогать! – взвизгнул он. – Руки прочь!

Надя вздрогнула, выпустила листочек, остановившимся взглядом проследила, как он спланировал на пол.

Лейтенант тут же схватил его.

– Идите отсюда, гражданочки! – сказал он, не глядя, глухим голосом. – И без вас тут… хватает…

– Пойдём, Надюша!

Вера мягко подхватила подругу, повлекла вон из кабинета. Толпа на секунду раздалась, пропустила их и опять сомкнулась.

ГЛАВА 7 ЭВАКУАЦИЯ

Учебный год в Дарьино тем не менее начался, как обычно. Первого сентября вся школа выстроилась на торжественной линейке.

Вера, как всегда взволнованная в этот день, повела в класс свой 3-й «Б». На первом уроке рассказала детям о том, как идёт война, как под мудрым сталинским руководством их отцы бьют проклятых фашистов. Говорила тихим надтреснутым голосом, о Мише по-прежнему не было никаких известий.