Трюфельный пес королевы Джованны

«В самоубийство я не верю. Марина задумалась и случайно шагнула навстречу последнему несущемуся вагону, решив, что поезд уже проехал! Наверняка она думала о серебряном псе! Это он застил ей глаза!»

Очнувшись от своих тягостных мыслей, художница вновь услышала в трубке, прижатой к уху, голос матери:

– Я говорю, а ты не слушаешь, как всегда! Сегодня никуда не уходи, вчера отец страшно расстроился, когда узнал, что ты не приедешь ночевать. Не представляешь, как он тебя ждал! Ну, ты никогда о нас не думала!

– Нет, мама, я…

– Бессердечная эгоистка! – возвысила голос мать. – И всегда была такой! Всегда возилась со своим старьем, с бесполезным барахлом, с никчемными картинами, а на родителей тебе было наплевать!

– Но, мама…

– Хотя бы раз спросила меня, как мы живем, в чем нуждаемся? Другие дети заботятся о родителях… Но это другие! Я страшно жалею, что в свое время не родила еще одного ребенка! И опять же из-за тебя, не хотела, чтобы ты испытывала неудобства, лишилась отдельной комнаты, моей заботы…

Александра больше не решалась возражать, она молча сдалась. Этот разговор о нерожденном «втором ребенке» мать заводила всякий раз, когда была ею недовольна. То есть часто… Когда-то Александру ранили эти попреки, она принимала их близко к сердцу. Потом на смену обиде пришло понимание того, что матери нужно выговориться, излить душу, быть может, даже оскорбить дочь, чтобы как-то утешиться. «Ведь я в самом деле обманула ее ожидания, она надеялась, что я могу многого достичь. А в результате… Да и нет никаких результатов, вот что самое печальное!»

– Когда похороны? – долетело до ее слуха.

– Пока неизвестно, – встрепенувшись, ответила женщина. – Я уехала еще до того, как появилась милиция. Их ждали два часа! Невероятная глушь!

– Как тебя вообще туда занесло?

– Нужно было повидать одного человека.

– Повидала?

– Да…

– И видишь, чем кончилось! – сделала неожиданный вывод мать. – Вечно тебя носит где ни попадя! Если бы ты сидела почаще дома, проблем было бы меньше!

– Но какая тут связь? – недоуменно спросила Александра. – Я к этому несчастному случаю не причастна. Марина была одна в момент гибели. Я спала, когда она ушла.

Мать заговорила о другом. Теперь ей не терпелось прояснить вопрос, не собирается ли дочь остаться у них подольше? Неужели Новый год – это крайний срок?

– Мне бы хотелось, чтобы ты пожила по-человечески. Ведь я трясусь от страха, представляя, как ты там ютишься одна, на своем чердаке. Случись что, никто не защитит!

– Но до сих пор ничего не случалось! – возразила Александра, пытаясь придать голосу всю доступную убедительность. Она никогда не умела правдоподобно лгать матери, но сейчас ей на руку играло то, что мать не видела ее глаз.

– Удивительно, что не случалось, – проворчала мать. – Но это счастье ненадолго. Что-нибудь обязательно произойдет!

Александра едва удержалась от признания, что события последних дней попросту выжили ее из дома, которым она привыкла считать мастерскую. Женщина ограничилась тем, что пообещала задержаться у родителей как можно дольше. Обещание художница давала скрепя сердце. Ее уже тяготила домашняя обстановка, она чувствовала себя в тесной, но уютной родительской квартирке чужой, лишней.

Положив трубку, она прошла в свою комнату. На письменном столе лежали яблоки и мандарины – трогательный знак внимания. Мать всегда переживала, что Александре не хватает витаминов. Взяв яблоко, женщина присела к столу.

Ей вспомнилось знакомство с Мариной, которое состоялось пять лет назад. Александра продала ей часы при посредничестве общего знакомого, известного в Москве эксперта, к которому обе женщины не раз обращались за консультацией. Их встреча была случайна: эксперт, узнав у Александры, что она желает перепродать часы, приобретенные на зарубежном аукционе, с ходу назвал несколько имен потенциальных покупателей. Позвонил одному – тот был в отъезде. Второй не взял трубку. Третьей оказалась Марина. Женщины встретились, сделка состоялась к обоюдному удовольствию. Между ними возникли приятельские отношения, которые крепли год от года.

«И вот, она погибла сегодня утром, и все только потому, что пять лет назад ответила на звонок, познакомилась со мной. Иначе не повезла бы меня за город вчера… Спокойно сидела бы сейчас дома, писала свои статьи или ходила по магазинам, готовилась к праздникам… Да что это я?! – опомнилась вдруг женщина. – В самом деле обвиняю себя в ее смерти?!»

Она говорила себе, что подобные мысли нелепы, их вызвал случайно брошенный упрек матери, но не могла отделаться от ощущения, что доля правды в этих рассуждениях есть. Как ни крути поездка за город состоялась только ради того, чтобы показать Птенцову фотографию «трюфельного пса». Этим псом были полны все мысли Марины, и не иначе как о нем она думала, когда в предутренней темноте, на плохо освещенном переезде шагнула навстречу своей гибели…

«Но почему она уехала, даже не разбудив меня, не простившись? Что за срочность вынуждала ее давиться в переполненной утренней электричке? Она работала дома, никто никуда ее не торопил. И уж конечно, Птенцов ее не выгонял! Куда спешить?»

Она задавала себе этот вопрос не в первый раз. Он мучил ее, Александре казалось, что, будь у нее ответ, это бы многое прояснило. «Я вот исключаю самоубийство, не хочу даже думать об этом, а как знать… Что сорвало ее на рассвете, погнало обратно в Москву? Мы не были близкими подругами… Она знала обо мне немного, я о ней не больше…»

Расставаясь, художница обменялась с Еленой телефонами. Та обещала позвонить, как только переговорит с полицией. «Неужели они еще не приехали?! – Александра взглянула на часы. – Три с минутами. Позвонить самой?» Томясь неизвестностью, она решилась и набрала номер Елены. Женщина ответила сразу. Голос звучал приглушенно:

– Сейчас выйду… Погодите…

Спустя несколько секунд в трубке раздался скрип и стук закрывшейся двери, и Елена заговорила громче:

– Павел в соседней комнате, мог слышать. Я в сени вышла.

– Вы ему не сказали?

– Завтра. Подготовлю чуть-чуть. Да как и говорить такое, не знаю.

– А как подобные вещи говорят? – вздохнула Александра. – Их просто говорят… Нельзя же молчать. Тем более они давно друг друга знали…

– Я просто не представляю, какими словами… – Елена откашлялась. – Как сказать, что Марину убили?

У художницы потемнело в глазах. Последнее слово прозвучало в трубке совершенно отчетливо, и все же сознание отказывалось его воспринимать. Собеседница замолчала.

– Убили?! – опомнившись, воскликнула Александра. – Это не несчастный случай?!

– И не самоубийство, – мрачно ответила Елена. – Ее толкнули под поезд. Свидетель нашелся. Правда, ему очень-то верить нельзя, редко бывает трезв… И утром был с хорошего похмелья… Но, в общем, в своем уме пока, чертей не ловил, и непохоже, что соврал ради красного словца.

– Это ужасно… Кто ее толкнул?! Зачем?!

– Зачем под поезд толкают… Чтобы убить, понятно. Да, вот еще…

Елена, не договорив, замолчала, будто проглотила окончание фразы. Александра, уничтоженная последней новостью, сделавшей утреннюю трагедию еще страшнее, не переспрашивала. Она была оглушена, сбита с ног известием, словно ее саму толкнули под мчащийся громыхающий состав, без остановки минующий станцию, затертую между заснеженных лесов.

– Вам, наверное, позвонят из полиции, – произнесла Елена странным, замороженным голосом. – Я дала им ваш телефон.

– Пусть звонят, конечно, – откликнулась Александра. – Только я ничего не видела… Я ведь спала…

– Тут такое дело… Этот Виктор, единственный свидетель, говорит, что Марину толкнула под поезд женщина.

– Как?! – вскрикнула Александра.

– Врать ему вроде незачем… – В трубке послышался горестный глубокий вздох. – Он подошел, когда полиция уже уезжать собралась. Тело увезли, народ весь разошелся. Никто его за язык не тянул. Говорит, шел утром рано к станции, а впереди – две женщины, говорили о чем-то. Вполне себе по-дружески. А потом, когда появился поезд, они остановились и стали пережидать. Женщина, которая была в красной куртке, вдруг толкнула другую, и та упала между двумя последними вагонами…

– А куда делась эта женщина в красной куртке?!

– Виктор говорит, убежала.

– Что же он сразу в полицию не позвонил?! И к телу не подошел?! Может, Марина была еще жива?!

– Я же говорю, – голос Елены зазвучал раздраженно, словно ей надоело удовлетворять мелочное любопытство собеседницы, – Виктор пропойца, человек слабый, больной. Ему уже многое все равно. К тому же он предпочитает ни во что не ввязываться. Заговорил хотя бы, и за это спасибо.

– Спасибо-то ему, спасибо, но получается, Марина с кем-то встретилась в поселке утром? – недоумевала Александра. – Раз они с той женщиной мирно беседовали, значит, не в первый раз виделись… У нее были еще знакомые, кроме вас?

– Никого. Только мы с Павлом… Еще вы.

– Ну, я не в счет, – начала было Александра и вдруг умолкла, внутренне похолодев.

Внезапно ей стала ясна причина настороженности собеседницы, еще утром такой сердечной. Взгляд художницы зацепил куртку, наброшенную на спинку стула, придвинутого к батарее. Она повесила ее на просушку, едва вернувшись.

Красная отсыревшая куртка.

– Вы еще тут? – спросила, снова откашлявшись, Елена. – Я раздетая вышла в сени, не могу тут долго стоять. Вы все поняли?

– Что я должна понять? – как во сне, с запинками проговорила Александра.

– Ну, когда вас расспрашивать начнут… Будьте готовы ко всякому… Поаккуратнее там…

– Послушайте, – художница окончательно пришла в себя. – Мне кажется, вы вокруг да около ходите! Лучше сказали бы прямо, неужели вы думаете, что я могу иметь к этому убийству какое-то отношение?! У меня красная куртка, уже три или четыре года одна и та же, ее вся Москва знает, ну и что?! Других красных курток на свете, что ли, нет?!

– Будет вам, – с укоризной протянула собеседница. – У меня в мыслях такого ужаса не было. Просто Виктор все твердил про эту женщину в красной куртке и сейчас, наверное, ходит всем рассказывает… Сегодня он герой дня, ему всякий нальет! А ведь люди видели, как вы были одеты… Я наших поселковых сплетников знаю, им дай только палец, они всю руку…

– Какой палец?! – вспылила Александра. – То, что я была одета в красную куртку, не повод обвинять меня в убийстве! Это нелепость, глупейшая, неслыханная! Я вообще спала, когда Марина ушла! Вы же видели, что она ушла одна!

– Что она ушла со двора одна, я видела, – по-прежнему с упреком в голосе ответила Елена. – А вот что вы в это время спали – нет.

Александра онемела. Она отказывалась верить услышанному, но сильно забившееся сердце уже подавало сигналы паники.

– А вы не обижайтесь, – примирительно говорила тем временем Елена. – Я вас вчера впервые увидела. Павел вас тоже не знает. Утром Марина как с цепи сорвалась, убежала на станцию… Вы к нам через полтора часа только вышли. Вот все, что знаю. И еще одежда эта, будь она неладна… Задумаешься…

– Вы, значит, думаете, что я пошла вслед за Мариной?! – художница говорила с трудом, давясь словами. – Разве я могла пройти мимо вас, через кухню, незамеченной?! И потом еще вернуться?!

– А из комнаты, где вы ночевали, есть выход на заднее крыльцо, – невозмутимо ответила женщина. – И там не заперто. Мы редко запираемся. Да мы с Павлом и не сидели все утро на кухне. Проводили Марину, он снова прилег у себя, а я в своей комнате белье гладила…

– Но вы же сами не верите в то, что я могла это сделать!

Произнеся последнюю фразу, Александра сама почувствовала ее беспомощность. Молчание, бывшее ей ответом, звучало очень красноречиво. «А почему, собственно, она должна мне верить? Елена говорит сущую правду. Я для этих людей – никто, чужак, они не знают обо мне ничего. Имеют право думать, что им угодно. Тем более такое жуткое стечение обстоятельств…»

– Павел идет, – после паузы сказала Елена. – Вы мне потом позвоните, хорошо? Или, еще лучше, я сама перезвоню.

Положив на стол замолчавший телефон, художница спрятала лицо в ладонях. Голова вдруг разболелась так, что Александра готова была стонать. «Это кошмар, непрерывный ужас. Не успела опомниться от того, что случилось на днях, и вот, извольте… Чуть ли еще не хуже! Теперь уже прямо подумают на меня! А если разбираться не будут, возьмут этого пьяницу в свидетели, Елена поддакнет – я уже вижу, что заступаться она за меня не собирается… К тому и весь разговор велся… Тогда конец. Единственными картинами, которые я буду наблюдать ближайшие годы, станут татуировки у моих соседок по нарам!»

Отняв руки от лица, Александра, поморщившись, взглянула на свою куртку. «Угораздило же случиться такому сходству… Немыслимое невезение. Как будто нарочно судьба загоняет меня в угол, чтобы я не могла шевельнуться, удрать… Из мастерской-то сбежала, но теперь – шалишь! Труп налицо, свидетель тоже… И конечно, поверят ему, он же местный, а я явилась неведомо откуда и зачем!»

Сняв куртку со стула, она зачем-то разгладила ее ладонью. Ткань, пропитавшаяся сыростью в последние оттепельные дни, уже высохла, лишь подкладка казалась чуть влажной. Александра рассматривала куртку, верно служившую ей несколько лет, с неприязнью, словно та и была причиной случившегося несчастья.

«А если выбросить ее? – пришла художнице мысль, которая тут же показалась бесконечно нелепой. – Да что это изменит, чему поможет… Меня ведь в ней все видели. И даже хуже будет: выброшу, а меня попросят ее показать, и выйдет, что я спрятала улики… Нельзя впадать в панику. Надо вести себя так, как будто моей вины ни в чем нет. Что я говорю?! Да моей вины и правда нет!»

И все же, убеждая себя в этом, она чувствовала иное. Ее жгло и мучило чувство вины перед погибшей приятельницей, хотя упрекнуть себя художница могла лишь в том, что обратилась к ней за консультацией.

«Марина сама зажглась идеей поехать за город, я не стремилась, не тащила ее туда на аркане… Она просила меня, прямо настаивала! Я до последнего момента сопротивлялась… Из дома утром Марина ушла сама. Но с кем же она встретилась? Елена говорит, у нее не было там знакомых. Но она об этом могла и не знать… Нельзя утверждать подобные вещи. Марина давным-давно могла с кем-то познакомиться и враждовать тоже могла. Вдруг это убийство из ревности? Может, Марина нравилась мужу этой женщины в красной куртке. Она ведь интересная, да еще одинокая… была».

Александра никак не могла смириться с тем, что о приятельнице теперь приходится думать в прошедшем времени. Была, и больше ее нет. Положив куртку на постель, она присела рядом, ощущая себя вымотанной до предела.

«Одно ясно: бежать из Москвы мне уже нельзя. Теперь это будет очень подозрительно выглядеть… Хотя формально со мной еще никто не связывался, подписки о невыезде я не давала, даже никто не позвонил. И все равно, получается, что я уже сбежала с места преступления, не дождавшись полиции. Это Елена виновата, заладила: «Поезжайте да поезжайте, вы тут полдня прождете!» Я и рада была удрать… Не могла на тело смотреть… Остальные спокойно глазели, даже с удовольствием, а мне казалось, вот-вот сознание потеряю. Почему иных людей так притягивает вид смерти? Для них это – источник удовольствия? Они свое существование, которое еще не прервалось, таким образом ярче ощущают, что ли?»

Родители вернулись вместе. Александра, обняв отца, повторила обещание задержаться как можно дольше. Тот был растроган:

– Я не ожидал… Ты и раньше обещала проводить с нами праздники, но сама помнишь, чем кончалось…

– На этот раз правда остаюсь. – Отстранившись, женщина разглядывала его, стараясь не выдать терзавшую ее тревогу.

Отец изменился, но выглядел не так скверно, как она опасалась. Он слегка похудел, вид у него был усталый, но ей случалось и прежде видеть его таким.

– Ну и славно, что остаешься! – сказал он преувеличенно бодро и, взяв дочь за плечи, принялся вертеть ее, как куклу. – Хоть посмотрю на тебя… Все такая же.

– И ты все тот же!

– Если бы… – попробовала внести пессимистическую ноту мать, но муж ее остановил:

– Мы все вместе собрались не для того, чтобы портить друг другу праздники, а чтобы провести их весело, так? Ну вот и давай без этого твоего нытья!

Грубоватое замечание мгновенно привело мать в хорошее расположение духа. Она странным образом успокаивалась, если муж обрывал ее жалобы, которые звучали нередко без меры. Сразу повеселев, женщина отправилась переодеваться и готовить ужин, а отец вновь повернулся к Александре:

– Мы с матерью встретились в городе, и она сказала, что у тебя сегодня случилось. Вижу, ты сама не своя. Вот несчастье… Сколько твоей подруге было лет?

– Сорок два.

– Твоя ровесница… Ужасно, когда молодые умирают.

– Ужасно, когда люди вообще умирают, – ответила Александра и тут же спохватилась, что отец может принять эту реплику в свой адрес. Она поспешила переменить тему: – Мне тяжело об этом сегодня говорить, давай лучше о чем-то хорошем. Или уж совсем ни о чем…

Отец пытливо вглядывался в ее лицо, совсем как в детстве, когда она лгала, что сделала уроки, чтобы скорее убежать играть во двор. И так же, как много лет назад, Александра отвела взгляд.

Ужин был странный. Сидевшие за столом старательно делали вид друг перед другом, что еда им по вкусу. На самом деле вилки и ложки едва касались содержимого тарелок. Отец с неохотой разжевал кусок жаркого, разломил пирожок и оставил его нетронутым на блюдце. Мать, бросавшая на мужа испытующие взгляды, снова помрачнела. Не решаясь больше жаловаться и затрагивать печальные темы, она тоже потеряла аппетит и лишь настойчиво угощала дочь. Александре кусок не шел в горло. Она ела через силу и к чему бы ни прикасалась, у всего был одинаковый вкус жеваной бумаги. Говорили на посторонние темы. Мать рассказывала Александре новости многоквартирного дома: кто на ком женился, с кем развелся, поссорился, кому сдал квартиру…

Наконец отец не выдержал:

– Слушайте, у нас ведь не похороны, в конце концов! Давайте как-то повеселее! И хватит косточки соседям перемывать!

– Да мы ведь разговариваем, – вымученно улыбнулась ему жена. – Какого тебе еще надо веселья?

– Другого!

– Вечно ты… – Встав из-за стола, женщина с шумом и звоном принялась убирать посуду. – Все не так! И Саша вся в тебя! Кажется, я жизнь на вас положила… И все равно никак не угожу… О болезнях говорить – нельзя! О соседях – тоже не нравится!

– А почему мне эти дрязги и пересуды должны нравиться? – заметил отец. Укоризненный взгляд дочери на него не действовал. Ему доставляло удовольствие дразнить вспыльчивую и обидчивую жену, это продолжалось из года в год, нося однообразный характер.