Трюфельный пес королевы Джованны

– Я не говорю, что тебе это должно нравиться, – мать обернулась от раковины. – Только нормальные люди всё между собой обсуждают. Вы – никогда! Вот, посмотри на нее, – она кивнула на замершую Александру. – Когда она заявилась вчера к нам, вся белая, с перекошенным лицом, с таким видом, будто за ней черти гонятся, разве она что-нибудь по-человечески мне объяснила?! Я не слепая и не дура. Я сразу поняла, что у нее неприятности. Она молчит… Н у, пусть. Сразу уехала за город с этой Мариной. Сегодня та погибла. Скажи, что я должна думать?!

Озадаченный отец молчал. Александра не сводила взгляда с тарелки, полной никем не тронутых, ровно нарезанных ржаных ломтиков. Поднимать глаза она боялась.

– Скажешь, я не права?! – Не встречая возражений у своих обыкновенно строптивых слушателей, мать торжествовала победу. – Постой, мы еще услышим о ней такие новости, что волосы встанут дыбом! И все потому, что никогда не говорим друг с другом по душам! Я ничего о ней не знаю! Не знаю, на что она способна! А ты?!

– Ладно, что ты нагнетаешь… – не выдержал ее супруг. – Ни на что плохое она не способна! Дай Саше прийти в себя. Она ведь сбежит от нас, если ты будешь на нее давить! Бывало ведь уже…

– Я не сбегу. – Александра с трудом оторвала взгляд от хлеба на тарелке. – Мне некуда бежать, в общем. Пока некуда. В мастерскую уже не вернусь, наверное…

Она не знала, что еще сказать, но и этого было достаточно. Мать ахнула от радости:

– Ты бросила свой мерзкий чердак?! Слава богу! Я боялась, что тебя там зарежут в один прекрасный день!

Отец, помедлив, изумленно проговорил:

– И я рад… Только как же ты выкрутишься с мастерской? На какие деньги снимешь помещение? Здесь, в одной комнате, тебе не разместиться… Я же был у тебя там, на Китай-городе, видел те хоромы. Удобств никаких, зато какая площадь!

Супруга набросилась на него:

– Ты что, отговариваешь ее?!

– Нет, – качнул головой мужчина. – Я удивляюсь. Саша, ты столько лет держалась за этот чердак, уверяла нас, что тебе там хорошо… Обросла имуществом – и книг море, и холсты, и материалы… И вдруг приезжаешь с одной сумкой и заявляешь, что там все кончено!

– И прекрасно! – горячо воскликнула мать. – По-моему, и одна сумка лишняя! Надо было все там бросить! Этот несусветный хлам, эти старые тряпки, журналы, которые в любой момент могли вспыхнуть от одной спички! Саша сгорела бы там, как свеча, и нам бы хоронить было нечего! А кто бы стал ее спасать? Дом вымерший. Последние приличные художники все съехали. Осталась пара алкоголиков, которые сами скорее подожгут, чем потушат!

Отец воздел руки, показывая, что сдался:

– Все, все, ни слова больше! Как будто я сам не беспокоился за нее! А ты, – обратился он к дочери, – располагайся, конечно! Перевози сюда все, что хочешь. Ничего не поделаешь, места здесь немного, но антресоли для твоего хлама, как выражается мать, мы можем освободить.

Александра, довольная уже тем, что перевела разговор в безопасное русло и порадовала родителей, благодарно кивнула.

Глава 6

Звонок, которого она и ждала, и боялась услышать, раздался только вечером, в седьмом часу. Александра весь день не расставалась с телефоном, опасаясь, что мать первая ответит на вызов, по свойственному ей стремлению знать о дочери все. Отец никогда не прикоснулся бы к чужому мобильнику, даже не подошел бы взглянуть, что за номер высвечивается на дисплее, это художница знала по опыту.

За день телефон ожил два раза. Сначала позвонил знакомый, желавший показать Александре две китайские картины на шелке, доставшиеся ему от деда, воевавшего в Манчжурии. Художница с сожалением отклонила эту просьбу, сославшись на занятость. Второй звонок был из Питера: ей предлагали посетить аукцион. Это предложение она тоже отвергла.

Елена не перезвонила. Марья Семеновна также не подавала признаков жизни. Ее молчание пугало Александру. «Старуха видела труп адвоката, всерьез решила, что убила его я. Ведь с Ритой она не пересеклась и даже не поверила в ее существование, когда я сказала, что временно поселила в той квартире подругу. Марья Семеновна уже должна была понять, что я сбежала, но пока молчит… Или не хочет со мной связываться, или с ней самой что-то случилось?!» Позвонить соседке Александра не решалась. Это было выше ее сил, и так уже иссякших.

Художнице в любой момент могли позвонить с неизвестного номера. Ее номер телефона ходил по рукам, друзья, по собственной просьбе Александры, передавали его тем своим знакомым, которые могли нуждаться в ее услугах. Но почему-то, услышав в седьмом часу звонок и увидев на экране цифры без подписи, Александра сразу почувствовала страх. Он укрепился, когда женщина ответила и услышала мужской голос, не слишком любезно, отрывисто пожелавший говорить «с Александрой».

– Это я, – скованно ответила она.

– Я сын Марины.

«Не следователь… – Ощутив в первый миг облегчение, она тут же испытала новый приступ паники. – Еще хуже! Что я ему скажу?!» Но молодой человек, очевидно, справившись с волнением, избавил ее от необходимости что-то придумывать и заговорил сам.

– Я сейчас нахожусь за городом, в… – Он произнес название поселка, где ночевали приятельницы. – И наверное, останусь здесь до утра. Елена Дмитриевна сказала мне, что вы были с мамой…

– Мы вместе приехали к ним… – Александра нервно облизала губы. – Вчера вечером. Утром Марина ушла одна. Не разбудила меня, ничего не сказала. Я… Примите мои соболезнования…

Имени парня она не помнила. Марина несколько раз называла его при ней, говоря с сыном по телефону, но Александра не особенно прислушивалась и теперь боялась ошибиться.

– Мне нужно вас увидеть, – услышала она в трубке. Молодой человек говорил очень сухо, ей слышалась в его голосе нескрываемая враждебность. – Вы можете сюда приехать?

– Не сегодня… Боюсь, просто не доберусь до поселка. Может, увидимся завтра в Москве? Я смогу в любое время…

– Да ведь я не свидание вам назначаю! – раздраженно оборвал ее собеседник. – Мне требуется с вами поговорить о маме! И неизвестно еще, буду ли я в Москве завтра… Да, передаю!

Последнее было обращено не к Александре, потому что спустя секунду в трубке раздался взволнованный голос Елены:

– Вам правда необходимо срочно приехать! Завтра в десять утра вас ждут у следователя, но это не здесь, у нас даже отделения милиции нет. Вам все равно придется еще три станции проехать, до райцентра. Так что сперва к нам. Я вас подготовлю.

– К чему?!

– К завтрашнему разговору.

– Зачем это?! – возмутилась Александра. – Я расскажу все, как было, и готовиться тут не к чему.

– Да вы же не знаете, как я сегодня за вас боролась… – протянула Елена. – Если бы не я, вам бы плохо пришлось… Этот дурак Виктор уперся, стоит на своем: видел, как Марину толкнула женщина в красной куртке. Ну какое ему дело?! Платят ему за это, что ли? Налил кто? Болтает сам не знает зачем…

– Он говорит, что есть, и хорошо, – с тяжелым сердцем ответила художница. – Есть шансы, что эту особу найдут. А мне бояться нечего.

Елена помедлила, затем с неохотой согласилась:

– Нечего так нечего. Тогда и говорить не о чем. А вы все же не пренебрегайте, заезжайте к нам, хоть бы и завтра… Я ведь помочь хочу. И Леониду нужно кое о чем вас спросить.

– Сыну Марины? Скажите, а почему он-то на меня в претензии? Что ему нужно?! Прямо приказывает, чтобы я сейчас же ехала! – уязвлено заметила художница.

– Ничего он не требует, просто подавлен. Хочет вас скорее обо всем расспросить. И я налила ему немного, чтобы расслабился, а то парень, как пружина перекрученная… Звонили Марининому бывшему супругу… А он за границей, помочь с похоронами не сможет. Сказал, пришлет денег на карту сыну. – Елена рассказывала эти печальные подробности с наслаждением, явно их смакуя. – А родители у Марины уже очень преклонных лет, сейчас оба болеют сильно. Им пока не стали сообщать, чтобы они тоже в гроб вслед за ней не легли. Так что все сошлось на одном парне. Его пожалеть надо, помочь, не сердиться на него, даже если он что-то сморозил лишнее…

– Я ни на кого не сержусь. – Поостыв, Александра сама поняла неуместность своей обиды. – Мне просто странно, что от меня все чего-то особенного ждут, каких-то откровений, подробностей… А я ничего не знаю и сообщить не могу. Ни ему, ни следователю… Да, а вы уже сказали?..

– Павлу? – В трубке раздался протяжный глубокий вздох, будто ветер пронесся в сухой листве на опушке леса. – Сказала, да не я, к сожалению. Соседка заскочила, брякнула, дура. Весь поселок только об этом и галдит. Все, Павел слег.

– Сердце?

– У него с сердца начинается, а потом все идет вразлад – суставы, спина. Голова кружится, в глазах темнеет… Не знаю даже, свидитесь ли вы завтра, может, он не встанет. Главное, мне бы вас повидать, кое-что шепнуть!

Александра обещала приехать первой утренней электричкой, из числа тех немногих, которые останавливались на станции. Елена назвала точное время, когда состав отправлялся с Московского вокзала. Закончив разговор, художница, не колеблясь, выключила телефон. Она не решалась сделать это весь день и теперь, следя за тем, как гаснет дисплей, испытала горькое облегчение. Страх перед будущим днем не ушел, но словно притупился. «Ожидая, всегда ожидаешь худшего! – сказала она себе. – К чему загадывать? Будь что будет, я ведь невиновна!»

Когда мать позвала пить чай, ей удалось выйти к столу, придав лицу такое умиротворенное выражение, что родители разом повеселели. Отец пустился в воспоминания о давней рыбалке, на которую трехлетнюю Сашу взяли потому, что не с кем было оставить, и едва ее там не утопили, когда перевернулась резиновая лодка.

– Саш, ты помнишь, как тонула? – допытывалась мать. – Я бегала по берегу и кричала, что, если они тебя не спасут, я их всех на суше перережу!

– И ножом размахивала, которым картошку на уху чистила! – смеялся отец. – Ведь зарезала бы, впрямь, глазом не моргнув! Пришлось нам с тестем-покойником тебя спасать. А то ни за что бы не стали!

И подмигнул дочери, предлагая оценить шутку.

– Ты смеешься, я а на другой день, в Москве, впервые седые волосы у себя увидела, – пожаловалась мать. – Потерять единственного ребенка! Да я бы умерла после этого!

– Завтра у меня выходной, – сообщил отец. – Давайте поедем вместе куда-нибудь. Сейчас везде что-то происходит. Посмотрим программу…

– А правда! – воодушевилась мать. – Я уже не помню, когда мы где-то бывали вместе… Саша?

Женщина сглотнула комок, застрявший в горле при виде радостных родительских лиц, обращенных к ней. Александра не могла вспомнить, когда видела их такими счастливыми. «Нет, отказать невозможно!»

– Поедем, конечно! – с наигранной бодростью воскликнула она. – Только после обеда. У меня срочное дело с утра, это займет всего несколько часов. К четырем-пяти я освобожусь, вернусь, и мы вместе…

Встретив взгляд отца, она поняла, что он ей не верит.

Мать смотрела в сторону. Затем поднялась из-за стола и, отойдя к плите, без всякой необходимости принялась переставлять кастрюли с одной конфорки на другую.

Приняв ванну и поставив будильник на пять утра, Александра забралась в постель, когда не было еще и десяти. Она лишь на минуту включила телефон – проверить упущенные вызовы. Их было два, с разных номеров, и оба номера были ей не знакомы. Художница поторопилась выключить телефон.

«Зачем я проверяла? Не стоило, спала бы спокойнее. Кто меня ищет? Кто бы ни искал, лучше бы им меня не находить!»

Внезапно ей пришло в голову, что адреса ее родителей не знает почти никто. Когда-то, двенадцать с лишним лет назад, Александра ушла из родительского дома к мужу-художнику и поселилась в его мастерской, ставшей ее единственным пристанищем. Именно адрес мастерской и был известен всем ее знакомым. Адрес родителей могли помнить лишь те, о ком Александра давно забыла.

«Но старые знакомые мне не опасны. Куда хуже то, что я по-прежнему зарегистрирована здесь, и значит, полиция без труда меня найдет… Мое имя все знают. Корзухиных-Мордвиновых в Москве наверняка не так много… Да и через Союз художников можно найти этот адрес!»

Александра уже оставила идею временно укрыться у зарубежных друзей. Бегство, которое занимало ее мысли вчера утром, тогда выглядело не просто возможным, а единственно верным выходом. Теперь оно казалось немыслимым. Художница почти физически ощущала, как родной город опутывает ее невидимыми, но прочными сетями, не позволяя вырваться, исчезнуть. Болезнь отца… Гибель подруги… И то, в чем она боялась признаться себе самой, – загадка, оставленная в выморочном особняке на Китай-городе, вместе с грудами дорогих сердцу книг, эскизов, необходимых для работы материалов и личных бумаг, заметок, черновиков… Вместе с памятью о недолгих, давних счастливых днях и о многих, одиноко прожитых годах…

«Я права, что остаюсь, а не бегу сломя голову… – твердила она себе. – Надо во всем разобраться. Не может быть случайностью то, что происходит сейчас вокруг меня! Что за напасть?! Одна смерть… Другая… Подряд! И пусть я не причастна ни к первой, ни ко второй, но почему-то же это случилось у меня под боком?! В смерти адвоката замешана Рита. В этом никаких сомнений нет. Рита притянула его в мою мастерскую, вот и вся связь. Но Марина? Если бы я не поехала с ней за город, осталась бы она в живых? Или ее и в Москве настигли бы и толкнули, скажем, под машину? Были ли у нее враги? Серьезные проблемы? Завтра меня спросят об этом, а что я скажу?»

Художница пыталась припомнить, о чем рассказывала Марина, когда им случалось встречаться или говорить по телефону. Ярче всего в ее памяти запечатлелись события двухлетней давности, когда приятельница разводилась.

Муж, не выдержав жениных трат на коллекцию (во всяком случае, таков был его главный аргумент в пользу развода), подал наконец документы в загс и мимоходом, с оскорбительным равнодушием поставил Марину в известность об этом.

– Как бы между прочим брякнул, за завтраком! – удивлялась приятельница, делясь новостью с Александрой. Они встретились в тот же день, когда Марина еще не оправилась от утреннего потрясения. – Между одним бутербродом и другим!

– И ты согласна развестись?

– Ну, если раньше я еще сомневалась, то теперь согласна! – Марина была вне себя, ее голос дребезжал сильнее обыкновенного. – Подумать только, двадцать лет прожили, сына вырастили, а Сергей несет в загс эту бумажонку на развод так запросто, будто квитанцию в химчистку! Будто я какое-то пятно, которое ему надо со своей безгрешной жизни вывести! Даже не поговорил со мной! Уже сейчас, задним числом, заявил, что разводится из-за моего хобби. Серебро, мол, ему жизнь отравило, мы давно чужие люди, так зачем жить вместе?

– А если бы он заговорил с тобой о разводе, до того как отнес заявление? – решилась спросить Александра, хотя не в ее обычае было встревать в чужие семейные дела.

Приятельница искренне ее не поняла:

– Вот именно, пусть сказал бы сперва! Ведь и я тебе толкую об этом!

– Нет… Я спрашиваю, это изменило бы что-то? Ты бы бросила собирать коллекцию?

– Еще чего! – Марина смотрела на Александру с недоумением, ее переносицу прорезала морщинка. – Ради его каприза? Да ладно, если уж он решил развестись, то не из-за серебра. Это просто повод. Дело совсем не в серебре!

– У него… есть кто-то? – предположила художница.

Марина пожала плечами и с видом полного равнодушия заявила, что и прежде-то не интересовалась такими вещами, а теперь и подавно не станет тратить нервы, деньги и время на слежку за мужем, почти что бывшим.

– Он имущество делить не собирается, целиком оставляет квартиру мне, будет жить в той, которую получил после своей мамы. С его стороны это благородно, конечно… Сын взрослый, его делить не придется, к счастью. А Сергей пусть собирает вещи и уходит. Мне все равно куда. Раз он так со мной, пусть не ждет, что я стану плакать…

Но Марина, по всей вероятности, все же плакала.

Александра, звонившая ей в ту пору довольно часто, иногда слышала в голосе приятельницы необычную сиплость. Так говорит человек, только что проливавший обильные слезы. Жаловаться Марина не жаловалась, держась избранной линии поведения – гордой, самодостаточной женщины, не цепляющейся за мужа. Но рана, которую она пыталась представить в виде царапины, наверняка оказалась глубокой. Как-то раз, не выдержав, Марина призналась при встрече:

– Это очень тяжело, ужасно, будто половина жизни отмерла и ампутирована. И я была права, он ушел к женщине. По-другому и быть не могло. Они живут вместе… Но меня это не волнует! Плохо то, что он сына приглашает к себе в гости, а тот, конечно, приезжает! Меня это бесит! Я готова сама туда поехать и все там разгромить!

Александра слушала признания приятельницы молча.

Советы были неуместны, так она считала. Да вряд ли Марина нуждалась в советах, скорее, ей просто нужен был терпеливый слушатель. Задыхаясь от негодования, она твердила:

– Какой негодяй, ах, какой! Знакомит сына с этой гадиной, настраивает ребенка против меня! Знаешь, что мне сын сказал?! «Ты, мама, больше любила свое серебро, чем отца и меня, потому так все и случилось!» Сам бы он не додумался до такой глупости! Это ему Сергей напел!

– Ребенок-то у тебя уже великовозрастный, – несмело напомнила Александра. – У него и свое мнение может быть.

– То есть ты тоже так думаешь?! – взвилась Марина.

– Да!

Художница дала этот прямой и неприятный ответ, не сомневаясь, что приятельница обидится. Но та, вопреки ее ожиданиям, внезапно успокоилась и совсем другим, мирным тоном спросила:

– Как ты считаешь, мне надо запретить сыну туда ходить? Пусть бы встречались с отцом на нейтральной территории.

– Мне кажется, это уже не твое дело, – все с той же прямотой ответила художница. – Отец и сын могут встречаться, где им удобно. Если ты начнешь ставить условия и рогатки, это будет странно… И глупо.

С тех пор миновало два года, Марина благополучно развелась, успокоилась и никогда не вспоминала о бывшем муже иначе как с усмешкой. Ее, казалось, смешило то, что раньше ранило. Александра тоже предпочитала не касаться этой темы. Она видела, что приятельница достигла душевного равновесия, вновь находит радость в своем хобби, пишет на эту тему статьи, общается в Интернете, ведет блог, посвященный старинному серебру… Появился ли у нее мужчина? Марина ни о ком не упоминала. Возможно, предполагала художница, она и встречалась с кем-то, но ничего серьезного в ее жизни не происходило. «Иначе она поделилась бы со мной!» Отношения с бывшим мужем были как будто ровные. Материальных претензий у них друг к другу не было. Сын жил своей жизнью, и теперь Марина ревновала Леонида куда больше к его девушке, чем к новой жене Сергея. О последней она даже мимоходом не упоминала.

«И это все… Жизнь как жизнь!» Поворочавшись с боку на бок, сев и включив лампу над постелью, Александра взглянула на часы. Время близилось к полуночи, а сна, как назло, не было ни в одном глазу. «Конечно, неприятности были и у Марины, как у всех людей, но ничего особенного… Иначе я знала бы. Она доверяла мне, уж неизвестно почему. Делилась со мной, как с близкой подругой, хотя мы и не были подругами, не дотягивали наши отношения до этого. Но ничего, ровным счетом ничего такого за ней не водилось, чтобы вокруг закипели страсти и кто-то толкнул ее под поезд! Или же она была куда более скрытной, чем я думаю?»

Александра погасила свет, снова легла, заставила себя закрыть глаза. Ее мучила тревога, которую не удавалось обмануть никакими уговорами. Художница давным-давно приучилась засыпать, оттеснив все черные мысли на дальний план сознания, обманув свои страхи размышлениями на посторонние приятные и просто абстрактные темы. Сейчас старый рецепт не срабатывал.

«Что я скажу завтра? О чем меня будут спрашивать? Проклятая красная куртка! Нелепость, совпадение… Но какое злосчастное! Меня никто никогда там не видел… Могут перепутать с кем угодно. Завидев издали знакомого человека, узнаешь его уже по походке, по манере размахивать руками, сутулиться или, напротив, держаться прямо. А тут – белое пятно, рисуй на нем что угодно! Вот этот пропойца и нарисует вместо той женщины – меня, долго ли? Ах, если бы можно было не ехать! Как бы я хотела больше никогда не бывать в том проклятом поселке!»

Вконец измучив себя тревожными мыслями, устав оправдываться перед пустотой, женщина незаметно задремала.

Ее ноги утопали в лисьем меху и все же зябли: от каменных плит пола тянуло стужей. Комната, где она оказалась, была залита солнечным светом, матовым, спокойным, зимним, как определила Александра. Ей не нужно было вставать с кресла, в котором она ежилась, тщетно пытаясь согреться под грудой шерстяных одеял, и подходить к окну, глубоко утопленному в каменной стене мощной кладки, чтобы определить время года. Опытный глаз художницы не нуждался в подобных уточнениях.

Ей было холодно, как никогда в жизни, – вот что терзало ее больше всего в этом незнакомом месте. Комната, обширная и неуютная, выстыла насквозь, и так же заледенели руки и ноги Александры. Она натянула на грудь одеяло, подбитое мехом, погрузила в него закостеневшие пальцы. Ощущение шелковистых волосков на коже ладоней было таким реалистичным, что Александра почувствовала легкую дурноту. Сон (она осознавала все происходящее как сон) был настолько ярок и полон чувственных ощущений, что навевал страх.

Впрочем, ее растущее беспокойство имело и другой источник. Александра сразу обратила внимание на фигуру в дальнем конце комнаты, там, куда не прокрались еще бледные солнечные лучи, медленно путешествующие по полу. У большого очага, края которого были выложены серым обтесанным песчаником, в деревянном кресле сидел мужчина. Сперва Александра приняла его за статую, так он был неподвижен. Затем за монаха – ее озадачила его черная одежда: ниспадавший до пола плащ с капюшоном, откинутым на широкие плечи. Мужчина созерцал пепел в очаге, его свинцово-бледное лицо было искажено гримасой тайной мучительной мысли. Внезапно он заговорил – сам с собой, не с Александрой, которую не замечал. Женщине было ясно, что, находясь в этой комнате, она одновременно существует очень далеко отсюда и не может быть видима этим человеком.

Мужчина в черном плаще говорил, не сводя угрюмого взгляда с пепла в погасшем очаге. Его речь, в которой Александра немедленно узнала итальянский, лилась бегло, но была отрывиста и внезапно замирала, словно обрубленная невидимым клинком. Женщина, знавшая разговорный итальянский, едва понимала язык обитателя комнаты, порою витиеватый, порою откровенно грубый. Вместе с тем смысл произносимых мужчиной слов отражался у нее в сознании все яснее.

– Мне вменяется в обязанность спрашивать у больного, исповедовался ли он, причастился ли Святых Тайн, и лишь затем оказывать ему помощь… Если больной выздоравливает – помогли, конечно, Святые Дары. Если умирает – виноват я, врач.