Баженов

Баженов писал: «В парчовой робе, с голубой лентой через грудь, счастливая и улыбающаяся, императрица проследовала под балдахин, перед коим стоял стол с грамотами, печатями, дипломами Академии.

Воцарилась тишина.

Сумароков, коего зрю я впервые, начал в молчаньи торжественнее слово.

И тут иглою кольнуло сердце.

Тако же, в оный день, теперь далекий, говорил Ломоносов, отметивший меня.

А Сумароков, тщащийся заменить орла, каркал глухим голосом:

— Сей день и час установления и освящения твоего, новоучрежденный храм Геликонских нимф. Се время сияния плодов Гесперидских, обещающих богатую жатву. Сеет их Екатерина.

По окончании слова представлены мы были государыне, и я один из первых. Чертежами моими вельми довольна осталась, за ревность учению похвалила.

Все то время, как конференц-секретарь доклад изволил делать о моей персоне, не отрывал я глаз от лица царицы. Не доброе оно, но и жестоким я бы не назвал его, разве глаза только: холодноватые, будто из льдинок, синие, с карим отливом. Ни в губах, скромно поджатых, ни в улыбке уст, обнаруживающих ямочки на ланитах, кои с розою могут быть сравнимы, ничего в лице не таит коварства. Росту невысокого, но станом гибкая, хороша она была на коне в день завоевания царства, и улыбкою ее полки покорялись беспрекословно. А когда встала она, дабы вручить диплом мой, восторг окружающих передался мне, и я, преклонив колени, припал к руке монархини с чувством готовности умножить славу ее художествами.

В ту минуту припомнились мне строфы Ломоносова, как бы завещание его:

Блаженства нового и дней златых причина Великому Петру во след Екатерина Величеством своим снисходит до наук И славы праведной усугубляет звук…»

— Кажется, это о вас Шувалов говорил мне однажды, что бог не обделил вас талантом, а поездка в чужие края принесла вам пользу. Я надеюсь, что господин архитектор употребит все старания свои во славу отчизны.

— Ваше величество, смею заверить, что для меня нет мечты более желанной, — с легким поклоном ответил Баженов.

— Токмо учтите, что ныне мы желаем строить не хуже, чем в Европе.

Василий не сразу сообразил, что ответить, непонятно почему покрылся румянцем, а после паузы выдавил из себя ничего не значащую и даже нелепую фразу:

— Как вам будет угодно, Ваше величество.

ЕЩЕ ОДИН ЭКЗАМЕН

Василий разложил в определенном порядке семь чертежей с пояснительными текстами, взял указку и принялся уверенно комментировать готовый во всех деталях проект. Тема — строительство «увеселительного императорского дома» в Екатерингофе — была предложена ему академическим советом, в частности, Кокориновым и Деламоттом. Это был своеобразный экзамен на право получить звание профессора, иметь свою кафедру в академии и заниматься педагогической деятельностью. Это давало высокое положение в обществе и открывало дорогу к наиболее интересным и значимым правительственным заказам.

— Итак, господа, вот местоположение дома, кое предложено мне. С запада мы имеем Финский залив, с севера сии земли омывает Фонтанка, с востока и юга протекает речка Таракановка. Таковая трудность для строительства, по моему разумению, может обернуться на пользу и придать особливую красивость строениям. А посему предписанную мне четырехугольную фигуру здания ионического ордена я переменил на круглую, что больше с окружающей природой соответствие имеет. Сей дом обнес я каналами, как для способности лучше проезжать к нему водою, так и чтобы дать ему течением воды живность и открытый вид. Пропорции я использовал Палладиева вкуса, кои весьма почитаю. Но есть и пропорции, мною изобретенные. Основание увеселительного ансамбля, коему надлежит зверинец иметь и стоять в роще, вздумал я представить развалинами древнего Дианина храма. От этого я рассудил сделать и амфитеатр, имеющий вид древности. Но ежели кому сие не по вкусу придется, то я заготовил другой вариант, — опережая возможные возражения, продолжал Баженов. — Можно и без руин, вот как здесь изображено, где амфитеатр обычные колонны имеет. Число их можно употребить такое, сколько у нас городов имеется, и поставить на них статуи с гербами каждого города… Коли нет возражений, я продолжу, — сказал Баженов, выдержав короткую паузу.

— Покуда лично у меня никаких замечаний и сумнений нет, — заметил Кокоринов, которому искренне нравилось все, что предлагал молодой архитектор.

— Перед домом я намерен установить статуи, изображающие части света, и соорудить фонтан на манер Де Треви, что имеется в Риме. Увеселительные места ансамбля представлены мною на рисунках, и рассмотреть их со вниманием — в вашей воле. Ворота я изобразил овальными медальонами. Внутренний декор не богат, скромен, ибо красота не токмо в убранстве, а в разумности форм, линий и пропорций. Во глубине сада по заданной программе я соорудил часовню, коя из кирпича будет в стиле готическом. Того требует природа.

— Не слишком ли много стилей, господин Баженов? — полушутя заметил президент Бецкой.

— Они диктуемы не токмо фантазией и вкусами, но прежде всего местом, уготовленным для строений. А посему не имеют противоречий ни с природою, ни между собой, а находятся в подчинении у гармонии. — Баженов прошелся вдоль разложенных чертежей, положил на стол указку и, глядя в упор на Бецкого, продолжил:

— Я полагаю, что всякое строение должно в будущем свое развитие иметь, а посему не диктовать потомкам и каменным собратьям какой-либо один самодержаввый стиль, угодный моде, а не разумности. Мое же строение охотно в родстве будет со многими стилями и вкусами зодчих.

Это прозвучало не как оправдание, а как твердая убежденность. Даже проскользнули нотки резкого тона, что не осталось незамеченным.

— А известно ли господину архитектору, что здешние воды капризны, а посему со строениями может конфуз получиться? — спросил Бецкой.

— Да, сие мне известно, — спокойно ответил Баженов и снова взял указку, отошел к чертежам, — я намерен поднять берега, чтобы не допускать наводнения. Кроме того, гораздо выше обычного я поднял фундамент, что хорошо означено в профиле.

Баженов логически обосновал каждую деталь в проекте. В результате после тщательного рассмотрения проект Василия был принят и высоко оценен советом. Однако ни звания профессора, ни кафедры ему не дали. Оригинальный и изящный проект остался неосуществленным. Его отдали на хранение в академический архив, где он и затерялся (сохранилось лишь его словесное описание).

Баженову, еще не успевшему привести свои денежные дела в порядок, только этого не хватало: ему представили счет за кафтан.

— Да, но это делалось в ваших же интересах, — пояснил Баженову конференц-секретарь академии Салтыков.

— В моих интересах — поменьше долгов иметь. Вот счет. В нем указывается, что я обязан возвернуть Академии художеств за кафтан 95 рублей 47½ копейки…

— Все правильно, голубчик…

— Но это не все. Здесь указывается, что с меня причитается еще 200 рублей за… «…за обратную поездку из чужих краев».

— И это правильно… Василий Иванович, голубчик мой, я всею душою сочувствую, но помочь ничем не могу. Долги надобно рано или поздно возвращать.

— Непременно! Только я знаком с математикою, приучен учителями к аккуратности, а посему люблю точность. — Баженов положил перед Салтыковым лист бумаги. — Сие составлено мною на основании расходных документов.

— Ну что вы, это невероятно… этого, голубчик, не может быть, — разводя руками, сказал конференц-секретарь.

— Да, ваша светлость, ежели быть точным, то мне причитается, как я изволю указывать, 1567 рублей 82½ копейки. Сия недоплата стала для меня в чужих краях причиною великих тягостей и несносной нужды.

— Ей-богу, это похоже на шутку.

— Нисколько, ваша светлость. Я полагаю, что сей предмет не повод для шуток.

— Ну хорошо… Допустим, — не теряя благостного тона и самообладания, размышлял Салтыков. — Вот только… Дозвольте, голубчик, интерес проявить. На какие такие деньги вы существовали за границею все эти годы?

— Недополученное мною я трудом своим дополнял, способностями к архитектуре. Мне также приходилось часто чертежником при строениях наниматься и всякую черную работу выполнять.

Салтыков, не найдя чем возразить и не желая конфликтовать с глазу на глаз, любезно предложил перенести тему разговора на будущее, до выяснения подробностей.

— Что же касательно академической бумаги, — сказал он, — то, поверьте, голубчик, сие отменять не в моей власти. Долги есть долги.

Баженов так ничего и не доказал. Тяжба длилась несколько лет. Василий Иванович, продолжая испытывать денежные затруднения, наконец смирился. Ему до крайности опротивели все эти денежные споры. Завистники Баженова сумели убедить Екатерину, что к молодым талантам, пребывавшим за рубежом, следовало бы относиться построже, не торопиться с похвалами: кто знает — какие идеи они впитали, что у них за душою и какими страстями они движимы. И потом, русских, особливо тех, кто вышел, как говорится, из грязи в князи, опасно баловать похвалой. Они быстро начинают чересчур много мнить о себе и бессовестно попирать авторитеты.

Наущения не прошли бесследно. Екатерина II берется за написание статьи в форме письма в адрес абстрактного «Белиберды». Сие произведение предназначено для журнала «Всякая всячина». Он был основан самой императрицей, она же, по существу, являлась и его основным автором.

Автор письма, не называя имен, рассуждает: «…приметил я, что здесь часто бедный старается быть столько роскошен, как и богатый. Ни один человек почти не живет по своему достатку: всякой проживает более, нежели он имеет дохода, делает долги, не думает, как их заплатить, и, наконец, когда уже его принуждают к платежу, тогда иные стараются избыть онаго незаконными отговорками или же промышляют, как бы денег достать». А поскольку выманить у «людей» или у «правительства», замечает автор, не всегда удается, то «тогда уже разстроенное состояние разстраивает час от часу более мысли, без того склонные к прихотям». А далее прослеживаются те самые опасения и намеки на образ мыслей: «Выходя же из своего состояния, чего иначе ждать, как безпристранных прихотей, следовательно, беспокойств душевных и телесных и мыслей необузданных? Тогда справедливый отказ почитается обидою, доляшое послушание покаяжется тягостью, частные неудовольствия изъявляются им общими».

Статья-письмо заканчивается так: «Слышал я, что есть и такие люди, коих почти уверить не можно, что все то, что те требования есть прихоть. Мне обещали такого-то человека показать. Я признаюсь, что я любопытен узнать образ мыслей такого-то человека, и упрямство, или кривотолки, или тупость тому причиною?

Моим глазам дико весьма показалось, что здесь нередко видим, что молодчики молодые становятся перед стариками и им места не дают. В наших краях прежде сего смертию казнили тех, кои малейшее непочтение показывали старикам…»

Но вместе с тем императрица не гнала от себя молодого архитектора. Ей любопытно было проверить его на деле.

Екатерина поручила Баженову разработать проект Института благородных девиц при Смольном монастыре. Зодчий выполнил это поручение в кратчайшие сроки. Величественная и изящная композиция поразила многих архитектурной изобретательностью, органичным сочетанием многообразных традиционных форм российского зодчества. Но, к сожалению, дифирамбами дело и ограничилось. Проект остался неосуществленным. После длительных проволочек предпочтение отдано проекту архитектора Кваренги. Возможно, потому, что он иностранец и придерживался более привычного тогда для Петербурга европейско-барочного стиля.

Визит в Малый двор не прошел бесследно. Увлеченный рассказами Баженова, цесаревич Павел загорелся желанием построить свой дворец на Каменном острове. Баженов довольно быстро выполнил этот заказ. Дворец был возведен в стиле классицизма. Позднее его перестраивали. Но имеется свидетельство французского путешественника, видевшего строение в первоначальном варианте: «Он очень красив, особенно благодаря своему местоположению (на берегу Невы). Нижний этаж приподнят на несколько ступеней. Здесь мы видим, во-первых, большую переднюю, украшенную арабесками, далее зал овальной формы, который при большой длине кажется немного узким; декоративная часть в нем очень проста. Направо — помещение, из которого дверь ведет в небольшой театр, довольно красивый… Фасад к саду украшен колоннами. В конце сада находится небольшая часовня, построенная из кирпича: готический стиль, которому старались подражать при ее постройке, производит красивый эффект».

Другая работа Баженова этого периода — усадебный дом.

По совету гравера Махаева помещик Н. Тишинин из села Тихвино-Никольское, что под Рыбинском, попросил Баженова спроектировать усадебный дом. План включал садовую планировку, декоративные украшения и триумфальные ворота.

Баженов, пользуясь письменным описанием рельефа местности, этот заказ выполнил. В письменном же виде он давал свои указания и советы во время строительства. Эту работу он выполнил в классическом стиле. (Постройки сохранились до нашего времени.)

Друг Баженова Каржавин в своих записках сообщает, что 2 декабря 1766 года Екатерина назначила Баженова «архитектором при Артиллерии со чином капитана Артиллерийского и взяла в свое ведение». Он попал в подчинение и под покровительство Григория Орлова, «генерал-фельдцейхмейстера». Именно в это время Баженов работает над сооружением каменного здания Арсенала (взамен деревянного) в конце Литейного проспекта. Здесь он использует свои излюбленные мотивы: барельефы, овальной формы окна и т. п.

Вскоре Василий Иванович решил, что петербургский климат не по нему. Он рвется в Москву, где прошло его детство, где больше зодческой «теплоты». Эта поездка в 1767 году состоялась.

ПРОЖЕКТЫ

Федор Каржавин ехал в пролетке мимо Троицких ворот Московского Кремля. Случайно заметил, что неподалеку от арки несколько горожан в бедных одеждах норовят поколотить барина. Бедняга неуклюже изворачивался.

Каржавин велел остановить пролетку. Выхватил кнут и помчался на выручку.

— Вот это да! Ну и ну! — завопил Федор при виде Баженова. Несчастный, беспомощный вид Василия рассмешил Каржавина, он хохотал до коликов в животе. — Прости меня, ради бога. Это я так, от неожиданности, — утирая слезы, говорил Федор. — За что же они тебя?

— А и не говори, — безысходно махнул рукой Баженов. — Я здесь в антихристах хожу. Того и гляди прикончат, — поправил растрепанные волосы. — Давеча вынужден пистолет приобресть… Так, для устрашения. Токмо с собой не ношу, привычки нет. Да и надобность небольшая. Я ведь денно и нощно здесь. — Баженов кивком головы показал на Кремль.

— Ну, это я слышал. Разговоров о твоей персоне нынче много. А чем же ты черни не угодил, чем насолил?

— Виною все те же разговоры. Слух до них дошел, что я будто бы решил веру искоренить, приказы отдать, чтобы церкви под снос пошли. Вот и угрожают. Ты, однако, ясно солнышко, добродетель и спаситель, откуда появился?

— Так, залетными ветрами занесло. В отпуске я от Коллегии иностранных дел. Служу коллежским актуариусом. Скука невыносимая.

Они шли по территории Кремля. Кое-где уже велись подготовительные работы для будущей грандиозной реконструкции. Производились замеры, выволакивали хлам из подвалов, готовили площадки для строительных материалов.

— Скука, говоришь? Вот и займись делом, помоги мне.

— Какой я тебе помощник? — отвечал Каржавин. — Я в художествах понятия имею, как свинья в клюквенном компоте.

— Кокетством не удивишь. Сие нам знакомо. Я тебе дело предлагаю. Мне твои другие способности позарез нужны.

Федор едва поспевал за Василием. Баженов, по всему видно, в стенах Кремля, где намечалось осуществление его заманчивых идей, чувствовал себя хозяином. Походка широкая. Жесты решительные. Голос уверенный.

Подходили к колокольне Ивана Великого.

— Некоторые склонны винить меня в неуважении к древностям, — продолжал Баженов. — Глупость все это. Может, я древности больше, чем кто другой, почитаю. Ветхости снесу — это верно. Трупам не место среди живых. От них зловоние и болезни всякие. Мышей и тараканов плодят. А что до подлинных зданий, кои ценность имеют и взор ласкают, то я не токмо посягать на них… я жизнь в них вдохнуть желаю, свежую кровь в каменные жилы влить. — Баженов остановился, простер обе руки к небу, где на фоне синевы и рваных облаков высилась колокольня Ивана Великого. — Вот! Сей столп красотою и русским достоинством блещет. Но оный старец в лекаре нуждается. Укреплять надобно. И срочно! Таких забот, Федор, у меня по горло. Но лекарство мне не в тягость. Шутка сказать, сердце России лечим. Обидность в том, что до всего руки не доходят. Зализывать раны истории и рожать новое на зависть и удивление миру — это я могу. Это по мне. Эх, кабы только этим и заниматься! Людей бы мне да порядку побольше, без бумажного и прочего волокитства, тогда и дело пошло бы быстрее.

— А вроде сказывают, что ты к себе лучших мастеровых сманил…

— Люди есть. В советах нуждаются, но дело свое знают. В экспедиции по строительству состоят архитекторы Захаров и Бланк. Оные в рекомендации, сам понимаешь, не нуждаются. Люди с опытом. Определены для работы живописцы Морщинов и Некрасов, Иванами их зовут, художники Захар Урядов, Федор Стоянов, Михайло Максимов, прапорщик архитектуры Петро Гарязин. Ученики тоже имеются. В таком деле в них большая потребность. Есть и мастера иноземного происхождения. Столярных дел мастер Андрей Витман, кирпичных — Гильденбрахт, по скульптурам — Иоганн Юста… Словом, есть люди.

А вот о Матвее Казакове особый сказ. Он моя правая рука, заместитель. Талантище! А как аккуратен! Мы с ним сызмальства в архитектуре, еще при Ухтомской команде вместе состояли. На него я как на себя положиться могу. Коли случится что, он продолжит.

Да что там говорить, для такого-то дела люди всегда найдутся. А ежели не веришь, то плохо ты знаешь россиян. Вот увидишь, когда молва еще пуще разнесется, люди из дальних краев потянутся. Придут и скажут: «Научи, что делать надо». А чему учить? Как учить? Кому учить? Вот в чем вопрос!

— Мне сейчас наука во как потребна! — схватив себя за горло, отчаянно воскликнул Баженов. — Не усадьбу барскую строить затеяли. Сие понимать надо. Тут не токмо исполнители, помощники нужны, как Казаков. Ему бы в пору своим делом заняться, славу добывать, а он — нет, полезность общего за свое почитает. — Баженов резко остановился, вцепился в плечи Каржавина. — Помоги… Пойми, Федька, сие мечта жизни моей! Как друга прошу, колени готов преклонить. Помоги!..

— Эко тебя занесло. Однако успокойся, не тряси ты меня, так недолго и душу вытрясти. Слезно просить и тянуть уговорами, а то и за подол — не надо. На сантименты не податлив. Сам знаешь. Лучше говори все как есть, а главное — показывай. Коли увижу, что дело стоящее, сам попрошусь.

И они направились к Петровскому арсеналу, где Баженову была отведена зала для работы над проектом. Здесь он и жил, так как работал много, не считаясь со временем. Свет в его стрельчатых окнах, выходивших к древней стене, нередко горел до утра.

***

Идея генеральной реконструкции Московского Кремля возникла не вдруг. Эта мысль витала в сознании Баженова давно. Но Василий не решался высказывать ее вслух, а тем более надеяться на ее реальное воплощение. Слишком дерзким это казалось, маловероятным. Но постепенное осознание своих сил и возможностей, а также целый ряд сложившихся обстоятельств заставили Баженова сделать это признание. Обстановка и в самом деле благоприятствовала. Комиссия по градостроительству с каждым годом набирала силы, выступала со смелыми предложениями. Архитектор Никитин со своей «командой» строил по новому плану Тверь, сгоревшую в 1763 году. В Москве возводили величественный ансамбль Воспитательного дома. Велись другие строительные работы. Екатерина «заболела» архитектурой. Этим решил воспользоваться Григорий Орлов. Он делал попытки восстановить свои утраченные позиции при дворе, потеснить деятельного Потемкина. Поэтому Орлов посоветовал Баженову разработать проект необычный, дерзкий, чтобы затем через него, Орлова, предложить императрице начать строительство здания, которое вызовет всеобщий интерес.

Баженов ничего не обещал, но от предложения не отмахивался.

В Москве шло обследование традиционных царских вотчин, дворцов, а также казенных сооружений, предназначенных для чиновников, правительственных учреждений. Баженов принял в этом активное участие. Это дало ему возможность познакомиться с конкретными задачами, которые стояли перед архитекторами, увидеть в градостроительном деле «слабые места», поразмыслить над будущим проектом.

Обследуя Коломенский деревянный дворец, построенный в XVII веке, зодчий пришел к заключению, что он сильно обветшал и его следовало бы «не замешкав разобрать, чтоб по великой ветхости не мог вскорости сам собою повалиться…». Это заключение перекликалось с тем, на что ранее указывали архитектор И. Мичурин и плотничный мастер Эрик. Осуществляя еще в 1763 году опись ветхостей Коломенского дворца, они замечали, что «починкою исправить того дворца невозможно», и тоже предлагали разобрать его. Предложений, в том числе по переделке и починке дворца, было много. В конечном итоге Екатерина велела старый дворец «разобрать бережно», чтобы сохранить ценные породы дерева и построить новый, опять же деревянный. По планам императрицы депутаты «Комиссии о сочинении проекта нового Уложения» должны были собраться в Москве и начать работу в Кремле. Однако пригодных помещений для этого оказалось недостаточно. Многие кремлевские строения обветшали. Необходимо было приступить к сооружению в Кремле здания Присутственных мест (коллегий), так как старые дома приказов практически вышли из строя. В связи с предстоящим приездом в Москву Екатерины II обсуждался также вопрос о реставрации и приведении в надлежащий вид кремлевских дворцов или строительстве нового здания, которое бы стало достойной резиденцией царской семьи. Эти планы возникли не вдруг. Еще в 1730 году архитектору Медянкину и чиновнику Савелову было поручено «учинить опись всем кремлевским ветхостям и повреждениям». Результаты обследования показали, что многое нуждается в ремонте и даже перестройке. С тех пор все чаще ставился вопрос о реконструкции Кремля и, в частности, о строительстве дворца.

Работа в этом направлении шла полным ходом. Разрабатывались варианты новых строений и реконструкции старых зданий, искали подходящий строительный материал, составляли сметы.

Баженов дерзнул предложить свой вариант дворца. Но только иных масштабов: «…из простой перестройки он создал исполинскую архитектурную затею, сводившуюся к застройке всего Кремля одним сплошным дворцом, внутри которого должны были очутиться все кремлевские соборы с Иваном Великим».

Идея Баженова потрясла Орлова, но он усомнился в реальности столь грандиозных планов.

Зодчий, увлеченный своими прожектами, возбужденно пояснял:

— Обратите внимание, светлейший граф, что, сомневаясь в себе, своих возможностях, мы в то же время спокойно дивимся древностями. Чудесами света их называем. Но ведь они не возникли сами собою, а создаваемы были трудами человеков. Храм Дианы Эфесской народы Азии 220 лет строили. Дивимся мы великолепностям города Пальмиры, стенам вавилонским, мостом на реке Евфрате, пирамидами, кои землю отягчают. Но что мешает нам умножать сии великолепности, украшать землю отечества нашего своими чудесами? Заботы мои о Кремле весьма не случайны, — еще более увлеченно продолжал Баженов. — Отсюда государство наше пошло. Здесь гордость русская родилась в битвах с дикой ордою. Здесь слава народная, его душа. Здесь — сердце России!

Архитектор предложил Григорию Орлову посмотреть черновой план строительства.

— Знатнейшие особы за привычку взяли, навещая град первопрестольный, остановки на Яузе в Головинском дворце делать. Сей большой, но дурной домина, осмелюсь сказать, не место для них. Разве что по нужде, за неимением лучшего. — Орлов попытался было что-то сказать, но Баженов решительно остановил его: — Знаю! Знаю, светлейший Григорий Григорьевич, что архитекторам Бланку и Жеребцову Бецким велено местечко при Кремлевском дворце в Набережном саде подыскать и проект дворца учинить. Только сей домина, как бы хорош ни был, погоды не сделает. Жить в нем в окружении хламу и смраду — довольствие малое, честь не великая. Здравому телу приличествует здравый дух иметь, крепкое сердце. А посему надобно прежде профилактикою заняться. Затем учинить проект, гордостью русской диктуемый, чтобы встал из древности Кремль во всей красе своей и величавости, во всей огромности и силе. И узреют тогда народы европейские не свои, а наши великолепности. Поймут, что не токмо на поле брани сильны мы, но и в художествах. Художества — вот ландкарта народности. Матушка наша российская в покровительстве художествам весьма преуспела. Потому и слава гремит о ней. И быть этой славе в веках, ежели мы, ее верные слуги, сие благорасположение к искусствам на пользу великого дела употребим…

Орлов приехал просить и ходатайствовал перед императрицей. Государыню привлекла не только сама идея возведения грандиозного дворца. Она усмотрела в этом и политическую важность. В Европе в это время распространился слух, что Россия испытывает экономические трудности. И это накануне войны с Турцией! Для Екатерины важно чем-то развеять нежелательные слухи, вселить уверенность в состоятельность государства, успокоить союзников. Грандиозные планы Баженова, если к ним привлечь внимание, безусловно, могли способствовать этому.

Баженов работал много, торопился. Делал наброски, планы, чертежи. Рвал, злился, начинал заново.

Сохранившийся чертеж, помеченный Баженовым как «Первая идея архитектора», свидетельствует о том, что зодчий нашел решение ансамбля не сразу. Первоначально дворец имеет у него форму растянутого полуовала. Вогнутая сторона обращена к Москве-реке. При таком расположении дворец не задевает кремлевской стены, однако он вплотную примыкает к Архангельскому и Благовещенскому соборам, поэтому центральная его часть сужена. Такое решение требовало сложных реконструктивных работ. Кроме того, новый дворец при такой планировке подавлял старые строения и, будучи расположенным на высокой точке, закрывал их со стороны Москвы-реки.

В последующих предложениях Баженов постарался учесть все эти обстоятельства и недостатки первоначальной планировки.

***

Баженов, переходя от одного чертежа к другому, пояснял Каржавину:

— Решил я все древности кремлевские в единый ансамбль объединить. Центром его замыслил я площадь с амфитеатром для народных собраний. Здесь же — обелиски и триумфальная колонна, а по сторонам сего венца конные фигуры трубящих слав. Отсюда — дороги к воротам Кремля, во глубину России, дороги на Петербург, Ярославль и Владимир. Не крепостью неприступной мыслю себе я Кремль, в коем от врагов когда-то удобно было скрываться, а местом добродетели, просвещения и славы народной. Посему намерен красоту его обернуть лицом к первопрестольной столице.

Парадный дворец протяжением более 300 саженей расположил я на холме, над Москвою-рекою, взором к Замоскворечью. Его место — площадь, от восточных — Спасских до западных — Троицких ворот. Главный фас — от Водовзводной башни до Свибловской стрельни. Флигеля я соединил с одной стороны с домом Сената, с другой — с Арсеналом. Вообще же сие грандиозное здание треугольную форму имеет, как и само кремлевское городище. Окружность его более трех верст.

От Арсенала вдоль Неглинной расположил я здание Коллегии. На южной стороне — террасы, уходящие к реке. На обратной же стороне — циркумференция с четырехступенчатым цоколем и лесом колонн, что несомненную живость и красоту придаст. Колонны же я намерен обильно употребить и со стороны Красной площади.

Посредством площадей, дворов, колоннад, амфитеатров я желаю все кремлевские строения, как старые, так и новые, в стройную систему привести и сей ансамбль со всею Москвою соединить. Для сего строения избрал я в основном формы античных ордеров — ионический, коринфский, дорический. Ибо они более всего гармонию создать могут, связать огромности зодчества с фигурою человека, не роняя достоинства строений и не принижая их создателей. Таковые закономерности, природой диктуемые, лежат в основе великих построек…