Баженов

Василий робко изложил свои сокровенные мысли и сомнения знаменитому французу, на что он сдержанно улыбнулся и снисходительно, но в то же время дружелюбно сказал:

— Хорошо, посмотрим, что из вас получится.

Учитель назначил занятия и отпустил Василия, порекомендовав совершить экскурсию, познакомиться с Нотр-Дам де Пари (собором Парижской богоматери), Лувром, Тюильри, отелем Клюнии, разумеется, Версальским ансамблем, созданным по приказу Людовика XIV на ровном и безводном месте.

Лосенко и Баженов наняли извозчика. Долго уточняли маршрут, торговались, договорились о сносной цене. Антону не терпелось взглянуть на Нотр-Дам де Пари, на главный собор Франции, где венчались на царство ее короли.

Строительство Нотр-Дам де Пари началось в 1163 году и продолжалось более столетня. Он стал символом нового, единого национального государства и французской централизованной королевской власти. Именно с этим новым этапом, этапом борьбы с феодальной раздробленностью, и связано появление экспрессивной готики. Нотр-Дам де Пари — шедевр этого стиля. Баженова в соборе многое поразило: грандиозность, символика духовного мироздания, богатство скульптурных композиций, техническое разнообразие, нервюрные своды, перекрывающие неправильной фермы пространство…

Однако молодому русскому архитектору что-то мешало охватить всю эту грандиозность одним взглядом, создать образ сооружения, почувствовать его музыкальность, ритмику. Чтобы больше сосредоточиться, он стал неторопливо рассматривать западный фасад, окно-розу на средней части стены, «королевскую галерею», образованную из ленточных ниш с 28 статуями. Затем Баженов сконцентрировал свое внимание до минимума, стал разглядывать позы фигур, жесты, драпировку одежды, архитектурные орнаменты. И только после этого, отойдя на почтительное расстояние, он окинул взглядом целое сооружение. Грандиозность и противоположность архитектурно-художественных приемов на этот раз приобрели в глазах Баженова органичность: он почувствовал архитектурный образ.

Иначе воспринимался им Лувр… Баженов спрыгнул на ходу, не дожидаясь остановки. Споткнулся, ушиб колено, поцарапал о мостовую ладонь. Бежал прихрамывая. Остановился, вцепился в решетку изгороди. Жадно пожирал колоннаду Лувра немигающими глазами. «Свидание» длилось не более минуты-двух. Лосенко еще не успел сообразить, что произошло, и только собрался слезть с извозчика, как увидел, что Баженов возвращается назад. Он шел быстро, не оглядываясь. Порывисто сел и резко, почти грубо, приказал:

— Поехали.

Лосенко был в недоумении, терялся в догадках.

— Куда? Зачем? Может, изволишь объяснить…

— На Сен-Жак!

— При чем здесь Сен-Жак? На что там смотреть? На книжные лавки и парижанок…

— Каждый волен поступать как хочет, — не глядя на друга, отчеканил Баженов и поднялся, чтобы спрыгнуть на мостовую.

Лосенко поймал его за руку, резко усадил рядом.

— Успокойся… Ну хорошо, будь по-твоему. Поехали.

Потом, спустя несколько недель, Василий извинится перед Лосенко, объяснит ему причину столь странного поведения. Он расскажет ему о том чувстве, какое испытал при виде колоннады Лувра. Она поразила его величественной простотой, проникновенной лиричностью, композиционной скромностью, органичностью немногочисленных и неброских деталей. Непринужденная красота и архитектурная мелодичность затронули самые тонкие струны его души. Колоннада Лувра была созвучна мыслям Баженова об органичности природы и архитектуры, об изгнании из зодчества тиранического начала над окружающим. Это строение показалось ему даже более русским, чем французским.

— Понимаешь, Антон, — взволнованно говорил Василий. — Это как белоствольные российские березы. Их красота скромна и непринужденна. Ритмы стройны, но их порядок недоступен взору. Они — в плавной и тихой мелодии, не заглушающей человеческий голос, трели соловья, треск кузнечиков. Это та самая гармония земного, когда трудно сказать: человеческих ли это рук дело или то рождено природой.

Ну а что касается поездки на Сен-Жак, где лавки ломились от книг, то с того момента Баженов твердо решил для себя: издания, кои могут быть полезны и способны заполнить пробелы в знаниях, должны быть постоянно под рукой. Он истратит на их приобретение сумму, на которую мог бы жить не один месяц.

НЕНАПИСАННЫЕ ПИСЬМА

Тоска по родным с каждым месяцем все усиливалась, а письма шли в Москву все реже и реже. Они занимали много драгоценного времени. Формальных отписок Баженов не любил. Раньше писалось почему-то легче. Просто писал. Сейчас — не то. Сейчас ни одна строчка не выползала из-под пера, пока в голове не созревал четкий план, пока не вырисовывалось содержание всего письма. Приходилось лепить его в своем сознании, писать в мыслях:

***

…За меня, мои дражайшие, не беспокойтесь. Живу хоть и не очень в достатке, но жаловаться грешно. Вот только пенсион не всегда ко времени приходит, чаще с опозданием. Ну да ничего, друзья выручают. Давеча мы с Лосенко отличный обед поимели. Спасибо Федору Каржавину. Он от тетки Марфы, что проживает в Олонецком воеводстве средь раскольников, почту денежную получил. Вот и пригласил в «Золотой каплун». О Федоре Вы знаете, я писал о нем. Славный он человек и странный. Натура пылкая. Во Франции он по торговой части, коммерции обучается. Но сдается мне, что на сие дело ему великое наплевать. Голова его полна политикою. Он труды философов за святые писания почитает, грезит республикою. Жаль мне Федора. Мечется он, бедняга, силища в нем огромная, а приложить некуда. По России скучает, а ехать домой никакого желания нет. Я, говорит, там от скуки, ханжества и обжорства на третий день в петлю полезу. Мне, говорит, полет нужен, споры о вольности, непутевая, но свободная и беспокойная жизнь. Вот какой он ершистый и в непостоянстве мыслей и страстей своих пребывающий.

Однако сей странный человек поверг меня своими речами в некоторые сомнения. Он сказал однажды, что великие умы такое время предвидят, когда воцарится на земле равенство и братство, а посему, мол, никакие дворцы не нужны будут, ибо всякое художество — это прихоть царей и вельмож. Ни сердце, ни разум мой этого не приемлют. Ежели человек, равно как и все человечество, начнет лишь желудок свой насыщать да к капризам плоти прислушиваться, то в чем же смысл жизни самой? И для чего же бог талантами нас наделяет? Где найти место нам свое в мироздании? Нравственная равноправность, по разумению моему, не должна быть насилием над душою человеческой, потому как человечество, поддавшись искушению свободы, подчинив все земное лишь логике и разуму, рискует мир внутренний поработить миром внешним. Но обретет ли человек истинную свободу лишь вне себя? Не откажется ли он тем самым от внутреннего блага души своей в угоду удобствам жизни, мимолетной прихоти, эгоизму?.. Сдается мне, что рассудок — это лишь кормчий наш. Насыщая разум знаниями, как желудок пищею, мы лишь грубую, первоначальную работу проделываем. Мы питаем дух свой, коему суждено в бессмертных делах воплотиться. И беда Каржавина, быть может, в неверии оному. Отсюда его распутство и суетность, его стремление найти внешнее счастье в ненасытной жадности к жизни…

***

— Пожалуй, потопить не мешало бы, руки чего-то мерзнут, — нарушил тишину молчаливый Лосенко, работающий над картиной «Чудесный лов рыбы».

— Да, глупость все это, — машинально проговорил Баженов.

— Ты о чем?

— О глупости, — равнодушно, без каких-либо стеснений за случайно сказанное вслух, ответил Василий.

— О чьей глупости-то?

— О своей.

— Так зачем же вслух? — съязвил Лосенко.

— Чтобы знал.

— А я и так знаю, — рассмеялся Антон.

— А коли знаешь, так не спрашивай и не мешай думать, — сказал Василий, устраиваясь возле печурки в драном кресле.

…Надобно начать просто, — продолжал размышлять Баженов. — Ну, хоть бы так… Дела мои идут хорошо. Мой учитель доволен мною. Недавно я показал де Вальи модель храма римской богини Весты, сделанную мною по Витрувию. Для меня занятие сие, как и в детстве, большое удовольствие составило. И делал я ее, будучи озабоченный не токмо аккуратностью и красотою, но и всяческими науками архитектурными. Мой любезнейший учитель пришел в восторг неописуемый, но потом величайшее сомнение выразил, что сие изготовлено мною. Увещевать словами я его не стал, но порешил повергнуть в еще большие смятения трудами своими. Ныне Колоннаду Лувра заканчиваю, а также другие модели, проекты…

— Вот так-то, пожалуй, лучше, — опять вслух сказал Василий.

— Не может быть, — возразил Лосенко.

— Уверен.

— Тогда, конечно, валяй дальше.

— Зело говорлив ты сегодня, — заметил Баженов. И было трудно понять, шутит он или нет.

На этот раз Лосенко на всякий случай промолчал, не отпарировал.

— И все-таки, — тяжело вздохнув, задумчиво произнес Баженов. — …И все-таки… Как это у Аристотеля? «Людие вси от естества самого ведати желают…» Да, но мышление, яко свойственная от естества особливость разума, лишь первоначальное дело в познаниях истины, терпеливые пути к которой и через душевные свойства пролегают. Справедливо ли сие отрицать, всецело полагаясь на разум? Правы ли горячие умы, кои несовершенство мира в своих трудах изобразуя, желают, чтобы народами и государствами лишь законы повелевали? Повелевали! Можно ли законами человека изваять? Возможно ли высшее назначение бытия определить?.. А пред какими законами надлежит искусству рабою быть? — размышлял Баженов, забыв о том, что приготовился писать письмо родителям. — Все законы архитектуры — у Витрувия. Но они существуют для разума, а не для того, чтобы душою художника повелевать. И все-таки… И все-таки душа повелениям подвластна. Почему Пьер де Монтеро готикою увлекался, а мои нынешние учителя Вальи и Суффло покорить французов и мир античной простотою желание имеют? Где повелитель? В нас ли самих, в нравах ли времени, в политике, в душе ли народов, от коих мы происходим? Где корни, кои питают душу, создающую творения бессмертные?.. Французы ныне возглашают: «Назад — к Витрувию». Но что с того?.. Познать гармонию работ его — труд невеликий. Сотворить подобное — дело нехитрое. Но как познать душу творения, сокрытую в камне художником?.. Трудно, однако. Устал я. Хватит ли силы уйти от соблазна, не искать высшего счастья и смысла бытия в сиюминутных довольствах? Быстрее бы все… Кому как, а в России мне легче дышится, светлее страдается, шире думается…

«ЭКЗАМЕНАЦИЯ»

Около полутора лет пролетели незаметно. За это время неприглядное жилище посланцев Петербургской академии несколько преобразилось, оно украсилось многочисленными рисунками, миниатюрными моделями, изготовленными Баженовым, его эскизами, чертежами, проектами.

Лосенко работал неторопливо, но основательно. Он мог переделывать картину или отдельные ее детали десятки раз, вернее, до тех пор, пока последний уверенный мазок не ложился на полотно.

Баженов же рядом с педантичным Лосенко выглядел транжиром своего труда и таланта. Если у него что-то не получалось, он бросал и начинал заново, пробовал разные варианты. Случалось и так, что почти готовый проект, не вызывавший у Лосенко никакого сомнения в совершенстве и талантливости, Василий Баженов рвал в клочья, чтобы не быть в плену у неудавшихся, на его взгляд, замыслов. Но были и такие работы, которыми он дорожил, но не спешил почему-то завершить их. Впрочем, спешить не было необходимости. Творческая плодовитость молодого русского архитектора и без того покорила скупого на похвалу де Вальи. Он пророчил своему ученику великое будущее. А баженовский вариант проекта Дома инвалидов наделал столько шуму, что русский дипломат И. Г. Чернышев поспешил отписать И. И. Шувалову: «Об этом человеке мне говорят до невероятности много хорошего; думают даже, что в ближайшем собрании архитекторов он получит первую награду за сочиненный им проект Дома инвалидов, необыкновенно прекрасный. В то же время говорят, что поведение и нравственность его отвечают его таланту, но бедняк лишен нужных средств к жизни. Если бы вы к его жалованью прибавили сотенку-другую рублей, его положение сделалось бы лучше. Он будет еще прилежнее, и такое вознаграждение заслуг послужит к чести нашей страны. Он много говорит о своем отце; я полагаю, любезный друг, что вы хорошо сделаете, ежели соблаговолите его к нему послать. Это есть средство делать людей полезными стране и дать им возможность навеки вас прославить».

Проект парижского Дома инвалидов (один из вариантов уже построенного тогда ансамбля) стал для Баженова своего рода экзаменом на зрелость. Этот грандиозный ансамбль из множества зданий, соединенных воедино, со сложной системой внутренних дворов и площадей потребовал от Баженова применения всего комплекса архитектурных и инженерных знаний. Сей экзамен Василий выдержал на «отлично». К сожалению, баженовский проект не сохранился. Однако восторженные отзывы о нем современников Баженова дают основание смело утверждать, что молодой архитектор достиг той цели, к которой стремился. Он разгадал и творчески переосмыслил секреты Лувра. Легкость и изящество Дома инвалидов при всей внушительности размеров здания-ансамбля поразили даже самых строгих ценителей искусства. Добиться таких результатов не часто удавалось даже зрелым архитекторам.

Наступили напряженные дни. Баженов готовился к экзаменации. Работал много. По ночам пил крепкий чай. Стал малоразговорчивым. Волновался: как оценят учителя его мастерство и знания? А тут еще прибавились дополнительные волнения: пропали некоторые эскизы, готовые чертежи. И надо же такому случиться перед самым экзаменом! Потом обнаружилось, что пропажа не случайная. Отдельные французские коллеги решили «позаимствовать» некоторые удачные творческие находки молодого русского архитектора, скопировали его работы. Впоследствии, вспоминая годы учебы в Париже, Баженов без злобы замечал: «…а мои товарищи и французы молодые у меня крадывали мои прожекты и с жадностью их копировали».

Экзамены в Парижской академии прошли, однако, более чем успешно. Василий Иванович Баженов, хорошо подготовившись, осмелился пойти первым. Он представил экзаменаторам модель Колоннады Лувра, изготовленную с ювелирной точностью. Представил также чертежи, рисунки, офорты. И еще покорил парижских знаменитостей своей эрудицией, буйной фантазией.

Баженову выдали архитекторский диплом, скрепленный подписями профессоров академии: Леруа, Моро, Суффло, Габриэля. Это была не просто аттестация, а почетный документ, дававший право на Prix de Rome (золотая медаль, Римская премия). Такая награда предусматривала поездку в Рим за счет академии. Но Баженов ее не получил, так как награда давалась по уставу лишь лицам католического вероисповедания.

Слух о творческих удачах Баженова и Лосенко, об их успехах в учебе докатился до Петербурга. Там тоже был произведен экзамен, только заочно, на основании присланных Баженовым и Лосенко работ. Оценки самые высокие. Сие засвидетельствовано на публичном собрании Академии художеств 19 августа 1762 года. Шувалов в распорядительном письме — «Ордере» официально уведомлял: «Мне не инако как весьма приятно слышать о ваших успехах и вашей прилежности, которыми вы делаете честь себе, а более нашей нации, о чем уверен, что вы, всегда получа о себе такую репутацию, более ея распространения не оставите. По последнему экзамену вы произведены оба адъюнктами, с чем я вас честь имею поздравить». На основании этого жалованье было увеличено до 400 рублей в год. Однако с деньгами, как и обычно, произошла задержка. Перевод доставили лишь спустя месяц через купца Томсона. Пришло еще одно уведомление, в коем говорилось, что «Лосенко быть в Москве, а Баженову на зиму в Рим». Деньги на дорогу в счет жалованья были наконец выделены, но с настоятельной рекомендацией тратить экономно, а «что из того останется, то можете употребить на покупку хороших эстампов, рисунков, книг и протчего пристойного и надобного для Академии художеств и, накупив все оное, отправить в Академию».

Баженов получил двухгодичный заграничный паспорт, упаковал свои вещи, простился с учителями, с Лосенко н в конце октября 1762 года отправился в путешествие по Италии для дальнейшего знакомства с европейской культурой, изучения архитектурных стилей, памятников зодчества различных эпох.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

…ум мой, сердце мое и мое знание не пощадят ни моего покоя, ни моего здравия…

В. Баженов

НА РОДИНЕ

Василий Баженов вернулся на родину 2 мая 1765 года. В Петербурге шла подготовка к торжественному открытию Академии художеств. Готовилась первая выставка русских художников. Рисунки, чертежи и офорты Баженова заняли на ней почетное место. Василия Ивановича попросили заняться декоративным оформлением, строительством павильонов и приведением в надлежащий вид причальных мостков напротив фасада здания. Предполагалось, что в инавгурации примет участие императрица. Руководство академии распорядилось, чтобы архитектору срочно сшили праздничный кафтан.

Баженов в журнале-дневнике писал: «Я на родине. Господи, благодарю тебя. Снова дышу я воздухом России. Но по порядку. Июня двадцать осьмого дня, в третью годовщину восшествия на престол государыни нашей, состоялась торжественная инавгурация Санкт-петербургской Академии художеств.

В конференц-зале учреждена была выставка работ пенсионеров, нововыезженных из чужих краев. Я также разместил свои чертежи, итальянские рисунки и меж них наяду, пляшущую под древом. Сей офорт гравирован мною в Риме и от Карла де Вальи весьма одобрен был».

Василий приступил к работе, не успев как следует осмотреться, оценить изменения, происшедшие за годы его отсутствия. А их было немало.

Елизавета Петровна скончалась. Ее сменил Петр III. Его супруга, Екатерина Алексеевна, считала, что на роль императора он никак не годился. Петр III, если верить манифестам Екатерины II, «законы в государстве все пренебрег, судебные места и дела презрел, доходы государственные расточать начал не полезными, но вредными государству издержками», он оскорбил национальное достоинство, рискнул конфисковывать монастырские вотчины, «коснулся древлее православие в народе искоренять».

Петр Федорович, вступив на престол, поспешил закончить длительную войну с Пруссией. Но он фактически свел на нет все завоевания русских и тем самым грубо оскорбил патриотические чувства. В различных кругах общества назревало недовольство. Этим воспользовалась Екатерина, которая готовилась к перевороту заранее, планомерно. Опрокинув с помощью гвардии с царского трона своего мужа и поручив Орловым препроводить его на «тот свет», Екатерина щедро одарила участников «действа» орденами и чинами, а также раздала 18 тысяч крестьян и более 180000 рублей деньгами, не считая пожизненных пенсий.

Колокола Рождественской церкви возвестили о Ее Величестве. Об этом же пробасил в молитвословии архиепископ Новгородский Дмитрий. После того не спавшие двое суток гвардейцы, возбужденная свита и толпы любопытных горожан восторженно препроводили монархиню в Зимний дворец с еще не оштукатуренным фасадом.

С чего начинать? Этот вопрос серьезно волновал Екатерину. В поисках ответа она проведет бессонные ночи, взбадривая себя крепким кофе и нюхательным табаком.

А начинать надобно с обещаний, кои надеждам созвучны и чувствам приятны, — решила Екатерина и издала Манифест, в котором «наиторжественнейше» обещала издать «законы к соблюдению доброго во всем порядка».

Императрица выступила с критикой неправосудия, взяточничества, тяжелых поборов с бедных людей, жестоких пыток, издала указы об удешевлении соли, о свободе торговли, «все монополии были уничтожены и все отрасли торговли отданы в свободное течение». В то же время была издана жалованная грамота дворянству, что еще больше усилило крепостническую зависимость крестьян от хозяев.

Однако вслед за этим распространился слух, что Екатерина Алексеевна готовит указ, который предоставит вольность и крестьянам. Екатерина поставила перед собой цель: постоянно подогревать и использовать патриотические настроения русских для великих преобразований, кои принесли бы ей немеркнущую славу на многие века.

Блеск короны ласкает ее самолюбие, но она уже успела убедиться, что эти блики непостоянны, обманчивы, что память людская коротка, а история ценит лишь великие деяния. Поэтому она страстно желает быть не просто коронованной, а «коронованной революционеркой», каким был Петр Великий, чья слава не дает ей покоя. Она пытливо взирает на Запад, пытаясь уловить течение времени, движение мысли. У Вольтера она читает: «Некое демоническое влияние охватило за последние 15 лет три четверти Европы. Скоро у нас будут новые небеса и новая земля».

Екатерине хочется доказать Европе, которая начинает бредить революциями, что она одна может возглавить невиданную по справедливости революцию и осуществить на практике все те идеи, с которыми носятся правдолюбцы, подвергаясь в своих странах гонениям. Она обещает им в России убежище и готова обнародовать все, что подлежит запрету в других государствах.

В письмах французских посланников, датированных 1762 годом, есть такое свидетельство: «Императрица питает большое пристрастие к чтению. Бóльшую часть своего времени после замужества она занята чтением новейших сочинений, французских и английских, о нравственности, природе и религии. Достаточно какой-нибудь книге быть осужденной во Франции, чтобы она тотчас же ее вполне одобрила. Она не расстается с сочинением Вольтера и Гельвеция и «энциклопедией» Жан-Жака Руссо. Она гордится своей отвагой, вольнодумством и философскими взглядами — одним словом, это — маленькая ученая с темпераментом».

Екатерина читает произведения Плутарха и Монтескье, словарь Бейля, исторические исследования Перефинкса и Бара, сочинения Вольтера, Гельвеция, Руссо. Однако поиски и еще не сложившаяся метода правления не мешают императрице действовать уверенно, решительно. Она самолично участвует в решении государственных вопросов, а от своих приближенных неизменно требует проявления инициативы.

Многие русские, искренне заинтересованные в процветании отечества, воспряли духом. Началось создание «Комиссии по градостроительству». Ее задачи — намечать строительство крупных государственных объектов, учебных заведений, воспитательных домов, просветительных учреждений, разрабатывать планы новых городов.

Баженов, безусловно, был рад этому. К выполнению мелких заказов, удовлетворению частных капризов душа не лежала. Да и жалко было растрачивать то, к чему он сознательно и подсознательно готовил себя все эти годы.

Правда, кое-что настораживало. К критериям, которыми Екатерина пользовалась при оценке той или иной личности, многие быстро приноровились, иные спешили проявлять чрезмерную активность не столько по существу, сколько для саморекламы. Прежде всего Баженов заметил это на примере внутриакадемической жизни, внедренных новшествах.

Новый президент академии Иван Иванович Бецкой, сменивший Шувалова, предложил императрице создать при Академии художеств «парник» для выращивания гениев, в который бы принимались дети в возрасте от трех до пяти лет. Получив на то одобрение, Бецкой выписал из Франции нянек-наставниц, коим надлежало заняться выращиванием «новой породы людей». Инкубаторный метод воспитания талантов вызвал у Баженова неприязнь. При встрече с Лосенко и другими бывшими выпускниками академии он негодовал:

— Неужто вам, достойным птенцам сего гнезда и отнюдь не баловням судьбы, непонятна вся глупость сего предприятия? Эко выдумали! Благодетели! А удосужились ли вы подумать, что учить художеству недорослей, кои ни желания, ни склонностей к этому не имеют, — это все равно что из медведя Пифагора воспитывать?

— Не нами сие затеяно, не нами одобрено, не нам судить и отменять, — как всегда, спокойно отрезюмировал Лосенко.

— Знаю… знаю, о ком говоришь. Но авторитет мысли, а тем паче дела — не в чинах, братец ты мой. Знаю, что все мы человеки и все способность к ошибкам имеем. Но искренне ошибаться дозволено в том, в чем человек хорошо разумеет, а коли этого нет, так и нечего экспериментами забавляться. Младенцы, коих академия на воспитание берет, — это существа, а не вещества. И нам не к лицу, господа, путать химию с человековедением. Неужто Бецкой и вправду надеется дрессировками сызмальства гениев художества производить? Не об этом надобно думать, не об этом заботиться!

Эти высказывания Баженова каким-то образом дошли до Бецкого. Но он не спешил что-либо предпринимать, еще не зная, какое положение при дворе займет архитектор, уже успевший получить мировую известность.

День инавгурации приближался. Накануне торжеств в академию пожаловал отпрыск императрицы, ее наследник, одиннадцатилетний цесаревич Павел.

Баженов в журнале-дневнике писал: «В девять часов поутру галерея наполнилась шумом. Выбежав, увидел я шествующего к осмотру наследника, великого князя Павла Петровича, в сопутствии наставников своих.

Цесаревичу лет двенадцать. Подвижной очень, с бледным лицом, носик пуговкой и большие, бегающие глаза. Одет в малиновый, шитый золотом кафтанчик, присвоенный почетным любителям Академии, в туго завитом паричке и рука на шпаге.

Осмотрев мои работы, изволил беседовать приватно. С видимым любопытством расспрашивал о нравах парижан, италийцев, о всяческих порядках жизни и строениях. На прощанье протянул руку и, улыбнувшись, сказал:

— А видать, вы отменного нраву».

Рассматривая античные сюжеты баженовских полотен, архитектурные эскизы и неосуществленные проекты, Павел поинтересовался:

— А что, все сие предназначено для украшения стен или такие красивости возможны в натуре?

— Ежели Вашему высочеству будет угодно, то почему бы и нет, — скрывая иронию, учтиво ответил Баженов.

— Правда? — усомнился цесаревич и уставил на архитектора свои круглые глазенки.

Баженов ответил:

— Не имею такой надобности вводить в заблуждение, а тем паче лгать Вашему высочеству.

— Отлично! — резко, не по-детски серьезно, с хитрым прищуром глаз отчеканил Павел. — Мне нравится ваше художество. Я велю доложить об этом матушке, а вас милости прошу откушать в моем «дворике», разделить со мною скуку.

Баженов поблагодарил несовершеннолетнего важного гостя, пообещав прибыть в назначенный час в Малый двор его высочества.

В «Записках» воспитателя Павла С. Порошина появились такие слова: «Смотрели чертежи нововыезжаго из чужих краев нашего архитектора господина Баженова, которые подлинно хорошо расположены и вымышлены, и от всех присутствующих во многом числе дам и кавалеров общую похвалу получили».

К инавгурации все было готово. Вдоль берега и причалов — декоративные щиты с рифмованными лозунгами, адресованными Екатерине. Колонны обвиты зеленью. Между ними — статуи богов, покровительствующих искусствам, наукам, стихотворству, любви.

Баженов писал: «Смешавшись с гостями, бродил я по залам, еще сырым от красок и грунта. Новостроенное здание Академии есть совокупный труд любезных профессоров моих Валлена Деламотта и Александра Федоровича Кокоринова.

Здание великолепно, особливо на Неву выходящий фасад. Но прежнее милее чем-то сердцу моему, здесь учился я, здесь на мостках, протянутых на сваях к реке, чтил я первого друга юности, Ломоносова…

Многие свершились перемены.

Прежняя Академия с гербом князей Головкиных была усадьбою времен Петра. Сырые и тесные службы ее памятны мне спертым воздухом, когда пробуждался я по утрам с головной болью.

А на углу третьей линии Васильевского острова была аптека с блистающим между этажами распластанным орлом. Нету аптеки, срыли ее, дабы не заграждала перспективы на Зимний дворец. Вот оно, достославное здание, о коем с горячностью повествовал Каржавин. Мне оное не показалось. И сам творец его, граф Растреллий, в забвении».

Баженов выглянул через окно. Внизу шли колонны учеников. Стояла рота лейб-гвардейцев. Гремела музыка. Пестрели флаги и гирлянды, переливались на солнце золоченые кареты и кафтаны. Важно шествовали люди в ливреях. Наконец стали палить пушки.

Грянул хор. Славили Екатерину Великую.