Криминальный кураж

— Вроде бы не нашли, — тут же перескочила на новую тему Гала. И я узнала, каким хорошим начальником и человеком был Андрей Перцевой, сколь мило и очаровательно вела себя его собачка, и вообще как все это грустно.

Едва не сломав зубы о печенье, оставшееся здесь со времен динозавров или застройщиков дома, я залпом выпила попахивающий соломой чай и прошлась по кабинету, привычно окидывая взглядом обстановку и иногда что-нибудь нахваливая — то компьютер, то стул или «ну такую интересную книгу», в которой я ровным счетом ничего не понимала, потому как текст состоял сплошь из математических символов и загадочных стрелочек. Задержалась на миг у стола Лавкина, приглядевшись к его чертежам со значительным видом гения от природы, и в тот миг, когда Сашка поднял на меня глаза, посадила «жучка» под крышку стола.

— Как ты думаешь, менты еще долго нас мучить будут? — поинтересовался у меня Сашка и добавил небрежно: — Может, Андрюшка жив? Ведь его так и не нашли…

Что-то мне в его словах показалось странным. Может быть, легкая игра на публику, то есть на меня, вызванная желанием прикрыть тревогу и волнение в хитрых глазах? Или руки, ерзающие по столу, как мышь, в попытке отыскать убежище под прицелом кошачьих желто-зеленых глаз? Не знаю, но не понравилась мне эта его реплика. И я откликнулась задумчиво:

— Понятия не имею, но ведь там, рядом с собачьей, была кровь человека, менты сами сказали.

— А они имеют право завести дело из-за такой малости, как лужа крови? — с подозрительным видом полюбопытствовал Лавкин.

Это заставило меня погрузиться в глубокую задумчивость. Мысли, как несмазанные колесики, ворочались в голове, пытаясь состыковаться, а я в свою очередь старалась уловить их ход. Не уловила, но ответила:

— Я-то откуда знаю. Саш, я же не следователь, у него спроси в следующий раз.

— Обязательно, — покивав согласно, Лавкин снова склонился над чертежами, вцепившись чуть подрагивающими пальцами в карандаш.

У него еще и руки дрожат… К чему бы это?

Пообщавшись еще немного с Галиной Лавкиной, я распрощалась и вышла в приемную. У Светланы задерживаться тоже не стала, бросив:

— Светочка, я побежала, а то меня уже заболтали! Увидимся.

И выскочила на улицу.

Загрузившись в машину, стремительно настроила приемник на волну оставленного в кабинете Лавкиных «жучка» и отъехала на почтительное расстояние, чтобы моя бежевая «девятка» не бросалась в глаза лишний раз. После чего вслушалась в беседу.

Впрочем, слушать особо нечего было. Лавкины обсуждали секретаршу Светку, причем Сашка к ней явно благоволил — мол, милая, симпатичная и так далее, Галина же обзывала несчастную секретаршу выскочкой и барской подстилкой. Видно, Светлана перешла ей дорогу с Перцевым, поэтому мадам и имела на девчонку зуб.

Я стала скучать, потому как в наушниках раздался слишком громкий шелест бумаг, изредка прерываемый стуком по клавишам компьютера. Видимо, Саша Лавкин вплотную занялся работой. Я закурила, грустно разглядывая собравшихся у машины птиц. Они свободные, им ни за кем следить не надо. Захотели — улетели куда подальше, даже в теплые края. Или взлетели на дерево и чирикают себе. Я же вынуждена сидеть здесь и выслушивать всякую чушь в наушниках. Ну за что мне такое, спрашивается?

Опа-на! Беседа в наушниках разгорелась с новой силой и приобрела при этом интересную «перцевовскую» окраску. Андрей обсуждался ну чрезвычайно неприятно.

— Гад он, однако, был, — ехидно заметила Гала.

— Да уж, — согласился Сашка, совершенно забыв о поговорке «о мертвых либо хорошо, либо ничего». — Мухлевал периодически, особенно с премиями.

— Как будто ты не будешь, — съязвила Галина и засмеялась. Что-то в ее смехе, в этих булькающих звуках было кровожадное. — Светку, конечно, не уволишь…

— Да помолчи ты, глупая курица, — возмутился на супругу Лавкин. — Я же еще не стал заведующим. Рано болтать.

— Ты и вправду думаешь, Андрюха может вернуться? — недоверчиво поинтересовалась Галина. А я насторожилась — когда кто-то общается с малознакомым человеком и бросает реплику вроде Сашкиной: а вдруг Перцевой жив — это не слишком удивительно. Но если тот же разговор возникает с супругой, второй половиной, можно сказать, все значительно серьезнее. И я с трепетом ожидала ответа Лавкина.

Сашка откликнулся не сразу. Сначала в наушниках пошуршала бумага, потом раздался деревянный стук — бедняга, наверное, вообразил себя дятлом и постукивал пальцами по столешнице. И только после этого шикарного многозвучия прозвучал ответ:

— Галенька, я в самом деле могу предположить и такое. Ну не мог человек испариться с дачи, особенно мертвый. Даже если предположить, что некто убил Перцевого и закопал за территорией, то как он смог выйти с дачи? Это же нереально, мы бы увидели… — Лавкин помолчал, собираясь с мыслями, и продолжил: — И никто из нас не отсутствовал так долго. А на территории дачи… Да там менты все вскопали, я думаю.

— Но ведь тогда… — Галина трагично замолчала, и разговор прервался на столь драматической ноте.

Замечательно, что я еще могу сказать. Начался маразм — люди уже не верят в убийство. Зато я верю. Кто же убил Перцевого? Теперь я подозревала уже всех — поведение каждого участника недавней драмы казалось мне странноватым.

Светка… Вроде бы страдает, в то же время «наезжает» на стерву Галу и встречается с Мародерским по непонятному поводу. Лавкины — у мужа, помимо дурацких идей, наличествует сильнейшее желание занять место Перцевого, а жена особо не скорбит и потерей смерть Андрея не считает.

С другой стороны…

Глава 5

Я вытянула из пачки еще одну сигарету и закурила, нервно чиркнув зажигалкой. Табачный дым ласково ожег горло. Солнце светило в окно машины, но не развеивало сюрреалистичности происходящего. Сидит в салоне современной машины, девятой модели «Жигулей», современная же, привлекательная дама, обычно вполне здравомыслящая, и строит предположения на грани мистики. А в мозгу моем зрела оригинальная версия произошедшего.

Я почти не шевелилась, только подносила ко рту руку с сигаретой, зажатой между пальцев, и курила, уставясь в одну точку — в серо-морщинистую кору дерева, сквозь которую прорвалась тоненькая веточка-побег и покрылась свежей листвой.

История получалась вовсе даже и не надуманная. Возьмем за основу одно утверждение — Перцевой сам, своими руками продал фирме «Спешл Техно» последнюю разработку. Если вспомнить услышанные мной намеки на его нечистоплотность в работе, это покажется вполне вероятным. Такой его шаг был продиктован выгодой — ведь если чертежи пойдут в фирму «Морок», в Москву, все работники получат премию, в том числе Астраханцева и прочие начальники высшего звена. А так… все деньги достанутся одному Андрею.

Итак, допустим, что Андрей Перцевой сам продал разработку своего отдела, которая еще не успела уехать в Москву. В данный момент неважно, через кого он это сделал, какая разница. Мог через Мародерского или еще кого-то. Нюансы пока оставим в стороне.

Но если начнется расследование, вину Перцевого удастся доказать. Экономические преступления вообще неплохо раскрываются, потому что дело здесь связано с людьми, в том числе с посредниками, и «концы в воду» спрятать не удается. Так что рано или поздно докопаются до главного виновника происшедшего. Можно убить всех посредников, но проще… убить себя самого.

— Танечка, ты бредишь, — буркнула я себе под нос, вышвыривая сигарету за окно, словно только что возникшую теорию. И тут же прикурила еще одну, продолжив напряженную мыслительную деятельность.

Предположим… опять же только предположим, что Перцевой так и решил поступить — сфабриковать собственное убийство. Удачная возможность для этого — собрать приятелей на даче, пригласить заместителя директора Астраханцеву, потому как у той имеется повод для убийства, причем повод этот лежит на поверхности и докопаться до него просто до примитивного.

Итак, все сидят и пьют, хозяин жарит шашлыки в обществе собственной собаки, милого и дружелюбного животного. Задний двор из комнаты, в которой происходит гулянка, не просматривается. В один прекрасный момент Андрей убивает собаку, рассекает топором свою руку или сильно бьет себе по носу — ведь лучше остаться пораненным, но на свободе и с деньгами, чем засесть за решетку совершенно здоровым. Кровь, соответственно, льется на топор, рядом с трупом собаки. После чего Перцевой заходит в дом, где у него есть милое местечко, которое сложно найти. И прячется там. А дальше — дело техники, когда менты уехали, вышел и отправился куда надо.

Это, конечно, лишь гипотеза, но пока она ничем не опровергается — трупа Перцевого и в самом деле пока не обнаружено. Зато есть некоторые моменты, отвечающие моей новой чумной версии.

Итак, «за» имитацию убийства Андрея Перцевого: собака не выла. Доберманы, несмотря на то что считаются собаками-убийцами, хозяевам преданы. К тому же Пират, бедняга, не испытывал неприятных чувств по отношению к топору, ведь Андрей при нем рубил дрова для костра. Да и на хозяина собака не бросается. А Пират не выл и не лаял. Выходит, Андрей вполне мог расправиться с другом своим меньшим, хотя мне сложно представить такой изощренный цинизм. Впрочем, своя шкура в любом случае дороже, чем жизнь какой-то псины.

Выудив из ушей горошинки наушников, я надавила на педаль газа и помчалась к даче Перцевого, собираясь ее хорошенько обшарить. Потайная комната, или подвал, или что там еще, должны быть очень хорошо запрятаны, раз их не обнаружили менты. А следовательно, мне придется постараться со страшной силой. И замечательно. Более того — просто великолепно.

Все в моей душе осторожно ликовало. Несмотря на то что сама же себя я убеждала в нелепой фантастичности моей гипотезы, более приемлемой для детективного романа, нежели для реальной жизни, я была почти уверена, что предположения мои верны. Мне даже показалось, что солнце засветило ярче и птицы громче зачирикали, как только я до этого додумалась.

Я неслась по трассе, залитой желто-сливочным светом, и улыбалась сама себе, одновременно бурча сквозь зубы:

— Не радуйся раньше времени, Танечка. Может быть, ты ошибаешься.

Говорят, беседы с самой собой — признак шизофрении, но, с другой стороны, с умным человеком и пообщаться приятно. Просто при расследованиях очень редко удается обсудить с кем-либо результаты, поневоле приучаешься общаться с собой, любимой.

Наконец впереди показалась грунтовая дорога, заросшая по обе стороны вишневыми деревьями в цвету. И моя «девятка», жалостливо крякнув, спрыгнула с асфальта на тряскую, как стиральная доска, грунтовку. Я распахнула боковое окно, наслаждаясь тонким ароматом вишневого цвета. В машину тут же влетел пушистый черно-желтый шмель, толстый и хрипловато жужжащий. Природа!

А здесь безумно красиво в солнечную погоду. В прошлый раз шел дождь, делая окружающее серым и размытым, поэтому я и не заметила всей привлекательности дачного массива. Дачки здесь были далеко не самые новые, в большинстве своем деревянные развалюшки. Зато какие деревья!

Я свернула у огромного темно-коричневого бака, достигавшего высоты трехэтажного дома и испещренного всевозможными надписями, и доехала до конца еще более узкой дорожки. Дачники, обживая это местечко, определенно были обуреваемы жадностью: даже с внешней стороны забора кустились вишни и колючие заросли малины, росли длинные худосочные мальвы с пестрыми цветами-чашечками. Из-за этого дорога превратилась в какую-то тропку среди зарослей, и по ней с превеликим трудом могла проехать лишь одна машина. Если бы мне навстречу попался еще кто-то, одному из нас пришлось бы на заднем ходу возвращаться к начальной точке поездки, потому как два автомобиля тут не разъедутся даже при всем желании.

Но, на мое счастье, встречного транспорта не наблюдалось, и я с легкостью доехала до домика Перцевого, выглядевшего на фоне остальных княжеским теремком. Только тут подумала, что менты не только нас достают — наверное, они и соседям Андрея, обитавшим на родимых дачных участках в тот вечер, немало крови попортили. Ведь те «могли что-то видеть или слышать», по формулировке трудяг из милиции.

Оглядевшись, я загнала машину на маленький пятачок, вдававшийся в чей-то покореженный забор, чтобы меня не отвлекали от важного дела проезжавшие тачки, и лихо перемахнула через забор.

Дом встретил меня тоскливо закрытыми дверями и поникшими кустиками помидоров, которые никем, бедняги, не поливались. Я поднялась на крыльцо и подергала дверь дачки. Та не поддалась, но это для меня не проблема. Выудив из кармана отмычки, я быстро вскрыла примитивный замок. «Граждане, покупайте замки в фирме „Тайзер“», прозвучала в моем сознании ехидная реплика с интонациями ворюги из комедии Гайдая. И я вошла в тихий, мрачный, словно бы печальный холл деревянного домика.

На полу и столе в комнате еще валялись никем не убранные остатки пиршества. Засохшие шашлыки, лужицы водки и кетчупа… Грустно, черт побери, а ведь было так мило здесь сидеть, когда за окнами бушевала непогода, ковырять вилкой салатики и вести неспешные беседы.

Ну да ладно, не время предаваться ностальгии.

И я вышла на задний двор, собираясь сориентироваться в обстановке и понять, куда же мог направить свои стопы Перцевой.

У меня появилась злость по отношению к нему. Так всегда бывает, когда человек, которого считаешь жалкой жертвой, достойной сочувствия, оказывается хладнокровным мерзавцем. И я твердо намеревалась вывести его на чистую воду. В конце концов, если бы его убили — было бы значительно честнее. А тут люди головы ломают, как отыскать негодяя, зарубившего гостеприимного хозяина дачи, а он, хозяин, где-то мирно отсиживается или уже выехал куда-нибудь в теплые края. Дурдом, одним словом.

Оглядевшись, я подумала и поднялась на второй этаж дачи. Огляделась изнутри, выискивая какую-нибудь слишком толстую стену. Но ничего не обнаружила — значит, ошиблась.

Я снова спустилась вниз. Подошла к выходу на задний дворик, к которому вел коридор из комнаты, где сидели мы. В коридоре этом обнаружились две почти незаметные двери — обе они были закрыты на ключ. Я без особых проблем справилась и с этими замками и осмотрела содержимое комнатушек. В одной из них стояла узкая кровать с пружинным ложем, без матраса и прочих удобств, во второй же находился склад всевозможного инвентаря. Двери открывались внутрь, что удобно — заранее отщелкнул замок, потом, когда надо стало, вошел и захлопнул за собой дверь.

Я задумалась. Конечно, я могу обстучать обе эти комнаты. Но лучше уж проверить…

Сделав несколько шагов, я присмотрелась, пытаясь понять, в какую дверь можно войти и остаться при этом незамеченным оттуда, где сидели мы, гости. Больше всего подходила комнатушка с кроватью — вход в нее не просматривался вообще, да и часть коридора оставалась невидимой. И я вошла в нее, небрежно захлопнув вход в инструментарий.

И, разумеется, приступила к обыску, хотя не сказала бы, что это очень интересное дело.

Пришлось даже отодвинуть кровать, что потребовало жестокого напряжения мускулов — железяка была чрезвычайно тяжелой и далеко не мобильной. Зато и вознаградилась моя старательность на все сто — под кроватью при простукивании обнаружилась пустота.

Потом я долго мучилась над раскрытием обнаруженного подпола. Но все же, подцепив захваченным со стола ножом, смогла справиться с этой непростой задачей.

Внизу имелось углубление метра в два с небольшим, обитое широкими, гладко отшлифованными досками. В этот импровизированный подвал вела легкая деревянная лестница. Без лишних раздумий спустившись, я чуть не носом зарылась в дощатый пол и нашла-таки то, что хотела, — в дальнем углу подвальчика была кровь. Небольшое такое пятнышко, совсем еще свежее. Если бы Перцевого убили и положили сюда труп, крови бы оказалось значительно больше.

Сколько я ни рыскала, более ничего не обнаружила. Но и таких результатов на данном этапе вполне достаточно.

Над головой моей что-то скрипнуло, и я услышала по-хамски предупредительный голос, доносившийся сверху:

— А теперь, лапочка, руки вверх и осторожненько вылазь.

— С удовольствием, — моментально справившись с неловкостью и легким, неожиданно накатившим страхом, откликнулась я. Вскинула голову, пытаясь рассмотреть человека, помешавшего моим действиям, и мысленно хмыкнула, попеняв себе, любимой, на недальновидность. Вот ведь дурочка, не подумала, что за дачей может вестись наблюдение. Менты иногда прибегают к такому методу при расследовании.

А надо мной, склонившись над люком с табельным пистолетом в лапе и с интересом меня рассматривая, стоял именно мент. Мальчик в форме, с азартными глазами и сержантскими нашивками на узких и хиловатых для «храброй» профессии плечах. Наверное, размечтался, что сейчас арестует злостную нарушительницу закона и вмиг дорастет до лейтенантских звездочек.

— Значит, вот ты где труп хранила. А куда потом его дела? — глубокомысленно поинтересовался парнишка в форме.

— И как ты себе представляешь то, о чем говоришь? — фыркнула я. — Заберись сюда и попробуй дотащить хотя бы меня до верха.

— Не рыпайся и иди сюда, а то хуже будет, — стушевался мент, спрятав неуверенность за нахально-командным тоном.

— Иду, — согласилась я, — а то ведь пристрелишь в целях самообороны. Главное, не забудь предупредительный в воздух сделать, — взбираясь по ступенькам, буркнула я.

— Это я всегда успею, — оказывается, мальчик не лишен чувства юмора.

Едва мы вышли из прохлады дачи на улицу, под завязку заполненную жарким солнцем, как мент завопил:

— Вот и мышка попалась в мышеловку!

— Да ты что? — с совершенно тупой интонацией откликнулся его товарищ, неуклюже перелезая через забор и тюком плюхаясь на землю. На широченной роже подручного «моего» милиционера остро блестели водянистые глазки.

— Привет, — сказала я, чтобы ребята не сочли меня за мебель. — Только меня вы зря под арест берете, ребята. Я не убийца.

— Это пусть начальство выясняет, — хмуро бросил розовощекий.

А державший меня под прицелом любезно пояснил:

— Поляков.

— Да поняла уж, — отмахнулась я.

— Ну чего, машинку обшаривать будем? — «мой» мент повернулся к толстому товарищу. А тот обратился с вопросом к моей скромной и почти незаметной на зеленом фоне персоне:

— Тачка твоя стоит?

— Нет, я пешком пришла, — с совершенно серьезным выражением лица заявила я, уверенная в том, что мою шутку раскусят. Не могут не раскусить, в конце концов, прикол для придурков. Но… мне поверили. Толстомордый буркнул хмуро:

— Лады, потащим ее в отделение, а с тачкой потом разберемся.

На меня нацепили наручники. Между прочим, очень сие неприятно — чувствовать на своих запястьях холод металла. Потом меня засунули в душную и тесную милицейскую машину. Вот и допрыгалась, Татьяна Александровна.

Впрочем, я не слишком переживала по этому поводу — главное, дозвониться до Кири, а он без проблем разберется со старательными, но недалекими ментами. Конечно, пожужжит и поворчит, ну да ладно, не так страшно, переживу. Максимум, что мне предстоит, — провести некоторое время в камере. Не самое большое удовольствие на свете, но пережить можно. Опять же подумаю в спокойной обстановке, что делать дальше и где искать хитроумного господина Перцевого.

Надо же, я нервы трепала и себе, и его коллегам! Одно то, как я застала Астраханцеву «на месте преступления», чего стоит! А вылазка в «Спешл Техно»! Ну, дорогой Андрэ, держись, получишь ты у меня! На полную катушку засажу за убийство-самоубийство!

Теперь сомнений в собственной правоте у меня не было и ужасно хотелось продолжить расследование. Ох, как не вовремя появились придурки с их служебным рвением.

Ну да ладно, главное, чтобы они не успели в моей «девяточке» полазать. Не хотелось бы лишиться оборудования, оно все-таки денег стоит. А такими темпами до следующего гонорара мне еще долго ждать — ведь чтобы получить гонорар, а не аванс и мелочь «на расходы», надо завершить дело. У меня же на счет завершения в данный момент туговато. Сижу, понимаете ли, в тесном и душном, припахивающем горелой резиной и дерьмовыми сигаретами милицейском «козлике» и, подпрыгивая на рытвинах не самой комфортной в мире трассы, еду к КПЗ.

Обидно. Великая сыщица попалась, как глупый и беспомощный кутенок. Ну неужели не могла предположить раньше, что дотошный следователь Поляков обязательно прикажет наблюдать за местом преступления? Ах, как я на себя сейчас злилась, кто бы знал!

Впрочем, все поправимо.

Так я рассудила с завидным оптимизмом, едва наконец предоставилась возможность разогнуть усталую спину и размять ноги, а также вдохнуть в легкие относительно свежий городской воздух. Мы наконец доехали до отделения милиции, и мои «провожатые» соизволили выпустить меня из машины.

— Пошли! — рявкнул толстомордый. Он говорил таким тоном, словно я сопротивлялась, а он же, само великодушие, благородно сдерживал свой гнев праведный.

— Да иду я, — покорно покивала я. — Неужели нельзя без грубостей?

— О чем же ты думала, когда лезла в чужую дачу? — поинтересовался обнаруживший меня мент, значительно более хлипкий, нежели его напарник, и державшийся более вежливо. — Ведь это, девочка, частная собственность.

— Между прочим, я просто хотела забрать оттуда свою сумочку. В ней ключи от квартиры. Что же мне теперь, на улице ночевать? — гнала я полную и абсолютную чушь, уверенная, что слова мои пока не записываются, а к моменту допроса успею выдумать что-либо более правдоподобное.

Недоверчивость отразилась на лицах обоих парней, как в зеркалах, и толстый, наглый и тупорожий заявил:

— Об этом побазаришь со следователем.

— Ага, — с готовностью согласилась я и похлопала глазами.

— Вот к нему мы и пойдем, — заметил молодой.