Мужчины своих женщин

Он сейчас совершенно не понимал, зачем столько лет потратил на эту женщину, которую любил только в молодости, которая постоянно болела и не оставила ему детей, за которой нужно было все время ухажи­вать... Непонятно! Сколько всего мог бы он сделать, не будь ее. А так, получается, жизнь прошла почти впус­тую; впрочем, он может, если постарается, активно прожить еще лет двадцать или даже тридцать, здоро­вье-то есть, так что не все потеряно.

Уснул поздно. Спал как обычно, без снов, словно внутри теплого шерстяного носка.

В три часа ночи подскочил вдруг, пошарил вокруг себя, ничего не понимая, спросил:

—  Аня... ты как себя чувствуешь? Принести воды?.. Где ты, Аня?!

И тут вспомнил все, увидел себя в углу на подстилке в пустой холодной квартире (а ее-то нет!) — и взвыл, скорчился в судороге, что-то невнятно голося сквозь стучащие от внезапного холода зубы...

Долго лежал без движения и без мыслей, в полной пустоте.

Теперь и жить-то ему не для чего. Неужели можно всерьез заниматься физкультурой, лечебным голода­нием, уринотерапией, бегать кроссы и даже учить английский — если ее нет?!

—  Аня! — позвал он снова в холодной пустоте.

Она пришла. Села рядышком, привычно положила ему руку на голову, а он лежал на своих фуфайках как больной и все спрашивал радостно:

—  Ведь правда, смерти нет, Аня?

—   Ну конечно, нет, — говорила она, мерно качая го­ловой и гладя его.

—  Значит, я никогда не умру?

-Да.

—  Как хорошо! И ты будешь со мной?

—  Всегда.

—  Ты прости меня, Аня.

Проснулся от того, что продрог насквозь. Форточ­ку-то вчера не закрыл, и по полу здорово сквозило. Спи­на была вся холодная.

Хотел встать, но его вдруг пронзила такая боль, что от неожиданности и удивления вскрикнул. Протянуло, черт!.. Еле-еле, держась за поясницу и охая, поплелся на кухню, закрыл форточку, включил весь газ, чтобы согреться. Поставил чайник.

Но тут его бросило в жар, он напился холодной воды, погасил газ и вернулся на свою лежанку, там, на полу, было прохладно, хорошо...

Через две недели квартира была уже свободна от прежних хозяев, и туда заехали другие люди.

Хоронили старика рядом с его женой как раз на ее девятый день (сослуживцы подсуетились, видя его без­надежное состояние, заказали сразу двойную огра­ду — не ошиблись, деньги потратили не зря), и многие женщины плакали. Вот как, всю жизнь вместе, и ушли вместе. Не перенес горя, а ведь очень здоровый был мужчина. Теперь таких нет, другое поколение.

Гроб, установленный для прощания на земляном ва­лу, был плохо сколочен, крышка прилегала неплотно, и даже когда забили гвозди (один из могильщиков жи­вотом навалился на крышку, чтобы вмять внутрь тор­чащие носы ботинок), низкое зимнее солнце ослепи­тельной звездой сияло в щели.

А некоторые мужики с очень серьезными лицами тихо говорили, оглядываясь: кто не курит и не пьет... Впрочем, это были те, кого старик недавно переплюнул на гиревых соревнованиях, дело понятное.

ЗЛОБА НОЧИ

Повесть

«Кроме того, как я уже категорически заявлял, что хотя я и счастлив, когда пи­шу, но могу поклясться, что я никогда не писал и не пишу весело; моя профессия милостиво разрешает мне иметь опреде­ленную норму невеселых мыслей».

Сэлинджер

1

«Есть люди, с самого детства своего не знавшие ни­каких других законов, кроме закона волосатого кулака и потной грубой силы. Эти люди подчинялись дейст­вию, казалось бы, вечных, незыблемых установле­ний — и сами пользовались насилием как простейшим способом подогнать этот мир под себя. И если однажды такой человек начинает вдруг понимать, что не все в жизни подчиняется этим правилам, а есть и правила другие, где царят справедливость и любовь — нет ни­чего лучше, и можно лишь радоваться за него.

Но если, избави Бог, все было наоборот, и правильно воспитанный с детства человек, живя дальше и доль­ше, постепенно разочаровывается в привитых ему бла­городных идеалах, а убеждается и видит вокруг себя од­ну только ложь, предательство и ежечасное насилие, и видит, еще хуже, торжество всего этого над добром и любовью — вот когда остается лишь горевать и мо­литься, ибо трудно дальше придется такому человеку, путь его будет извилист и тернист, и окажется ли он когда-нибудь снова на верной дороге — Бог весть...»

Малоизвестный писатель В., сидя в домашнем каби­нете, представлявшем собою слегка отгороженный угол в единственной комнате его квартиры, где он жил с женой и маленькой дочкой (а на работе кабинета у не­го не было, потому что он вкалывал на заводе простым сверловщиком), в задумчивости смотрел на экран мо­нитора. Там мерцали два абзаца текста — начало ново­го рассказа или повести; В. собирался показать этим произведением все, на что был теперь способен. Время пришло, уже двадцать семь лет, нужно создавать серь­езную вещь на конкретном жизненном материале и об­ретать известность, которой, чего там греха таить, он давно заслуживает. Опубликованные в городской прес­се рассказы и восторженные отзывы местных критиков убедили его полностью. Он бросил камень в это стоячее болото! И круги пошли — но очень быстро успокоились. Пора открывать миру свое истинное лицо.

Он сидел на маленьком детском стульчике, стол был тоже невысок — журнальное шаткое сооружение. Что­бы дотянуться до клавиатуры, руки приходилось про­совывать между колен и сидеть скрючившись вдвое, колени же писателя торчали в разные стороны едва не выше плеч. В. был ростом длинен и тощ и представлял бы собою довольно забавную картину (лягушка, гото­вая слизнуть муху), если бы не его прищуренный левый глаз и почти злобное выражение лица. Он в двадцатый раз перечитывал только что написанное.

Два абзаца подвергались в течение сорока минут бес­прерывной правке; последний вариант отличался от первого абсолютно. Не осталось почти ни одного преж­него слова. И эта артподготовка, кажется, не была на­прасной — плацдарм на том берегу удалось захватить.

Текст, распятый на дыбе авторского пристрастия, му­тировал, мимикрировал и старался отползти в дальний темный угол, но автор был безжалостен. Словно хирург, он резал слова и целые фразы, ампутировал ненужные куски, пересаживал, приживлял новое и смотрел, что вы­растет; вытягивая из текста струны жил, больно щипал их, прислушиваясь к ответному звучанию... И поэтому неудивительно, что после такой работы автор устал и да­же слегка вспотел. «Пивка бы сейчас хорошо».

Каждый раз, садясь к своему рабочему инструменту, он почти не верил, что сможет написать еще хоть одну толковую фразу, а тем более когда-нибудь закончить весь текст (хотя таких текстов у него было немало). И каждый раз, перечитывая готовый кусок, он радовал­ся, но еще более дивился себе: надо же, смог! Сделал! Ай да я! Чудо какое-то... Он обычно писал вот так: медлен­но и тяжело, и потому не очень любил это дело; но только им и хотел бы заниматься в жизни.

Главная трудность здесь была — вымучить из себя первые слова и строки, а дальше все покатится само. И вот начало рассказа, словно вечерний туман в степи, собралось по ложбинам и извилинам, оросило собою подсохшие писательские мозги. Это было настоящее событие для автора.

«Но, пожалуй, чересчур назидательно, — решил В., снова пробегая глазами по строчкам. — И "бога" слиш­ком много. Скулы может свести... Что ж, ведь это не де­тектив и не боевик, не обязан я каждой строчкой зама­нивать читателя и обещать сладкое. Так надо. Орел мух не ловит, классики перед публикой в реверансах ноги не ломают... Оставлю пока так, а завтра продолжим».

Он нажал кнопку «Сохранить» и выключил компью­тер. Бесцельно посмотрел в смутное окно.

Откуда-то остро попахивало гороховым супом. Пи­сатель повел носом, ища источник запаха, и обнаружил его у себя под мышками. Чертыхнулся, рассмеялся. По­чесал давно не бритую щеку...

2

В середине мая время начинает путаться. Вроде еще совсем светло, а уж спать давно пора. Серп убывающей Луны висел в небе елочным украшением, вырезанным из тонкой фольги. У В. с Луной были довольно сложные взаимоотношения. Иногда она помогала, но чаще всего он не мог найти для нее ласкового слова, особенно ко­гда сука бывала совсем круглой или шлялась неизвест­но где. В такие дни он чувствовал себя ее безвольным рабом, и нужно было ждать чего угодно — попойки, драки, темных вспышек внутреннего озарения, преда­тельства или подвига. Пять дней назад, когда гадина была в самом расцвете, В. бродил часов около одинна­дцати вечера по дальнему пустырю и наткнулся на ино­марку с пьяными парнями и девками. Они высунулись из окон и молча рассматривали одинокого странного пешехода, словно редкое животное в зоопарке. Он с го­товностью шагнул в их сторону, неся собственные ру­ки, как тяжелые железные палки с набалдашниками. «Что уставились? Знакомы?» Их было человек пять. Ни один даже рта не раскрыл. Спрятали назад свои морды... и едва только В. отошел от них на порядочное расстояние, как почувствовал парализующий прилив запоздалого страха. Еле волоча ноги, он поскорее уб­рался с опасного места. Повезло... жив остался, цел... поленились, или наглости такой не поняли (один на всех)... повезло. А все эта круглая тварь. И что же ее ни­кто не подстрелит? ведь сколько на свете хороших охотников! стреляют, стреляют зря...

В. продолжал беспредметно глазеть в окно. Там под прохладным вечерним ветром тревожно размахивал верхушкой высокий клен, он с любопытством загляды­вал в комнату, нес с собой прозрачные сумерки.

Пора было зажигать свет. Но жена писателя Нина уже укладывала дочку спать. Девочка капризничала, крутилась на постели, никак не могла угомониться.

—  Живот болит. Чем-то накормили. Может, рано еще ей сыр давать? — вслух рассуждала жена. — Ты сыр-то покупал — спрашивал, свежий или нет?

Писатель прошелся по ней еще не остывшим взгля­дом, возвращаясь откуда-то из других, далеких мест. Опознал, вспомнил; перевел на свой язык ее сообще­ние; сообразив, что нужно ответить, перевел обратно:

—  Сказали: свежий. Ну так они и соврут — недорого возьмут.

Жена покачала головой.

—  Надо укропу заварить.

В. отправился на кухню заваривать укроп, принес оттуда таблетку активированного угля и дал девочке. Она приглушенно захрустела таблеткой, перетирая ее недавно прорезавшимися зубками, а потом выплюнула черную слюну на воротничок рубашки и заплакала.

—  Да-а, ночка будет беспокойная, — сказал В., гля­нув на часы. Уголь он вытер платком.

—  Нам не привыкать, — зевнула жена, скидывая ха­лат и натягивая коротенькую прозрачную ночнушку. Глядя на эти соблазны, В. нервно сглотнул:

—  Да уж.

Через полчаса укроп сделал свое благое дело и де­вочка заснула усталым сном, но все всхлипывала и тя­жело вздыхала. Прикорнула и Нина. Она использовала для отдыха каждую свободную минуту — правильно делала. В. постоял в раздумье на середине комнаты, по­любовался на спящих. Какие же они у меня красивые, подумал писатель. Что большая, что маленькая. Обе маленькие. Девочки мои... Их сонное спокойное дыха­ние он слышал прекрасно. Как выяснилось за послед­ние полтора года, это была лучшая музыка на свете.

В. опустился в кресло. Ему хотелось спать, но еще не слишком. Жаль было тратить время на сон, лучше по­пробовать продолжить рассказ. Подождав десять ми­нут для верности, он встал и направился в свой угол, чтобы запустить компьютер.

Но вместо рассказа он вдруг вызвал из железной па­мяти компьютера свой дневник и гневно, словно ко­му-то что-то доказывая, стаи тыкать пальцами в кла­виатуру.

«Чем дальше идет время, тем большее желание воз­никает открыть ту единственную главную книгу, где написана вся правда, и прочитать ее, наконец. Но что это за книга и где мне ее взять?..

Сегодня окончательно сформулировал: мою жизнь можно смело назвать "Ожиданием выходных". Внеш­няя, официальная работа мне неинтересна, и я живу нормальной жизнью лишь два дня в неделю, по выход­ным, да один месяц в году, когда отпуск. Я там чужой, и все знают, что я чужой. Уже не могу просто смотреть людям в глаза, словно в чем виноват. Чувствую себя, как Штирлиц в тылу врага. И они это видят и задают один и тот же безмолвный вопрос: "Какого лешего ты здесь делаешь?" Так имеет ли это смысл? И неужели я должен мечтать о пенсии? Ведь тогда я буду ни на что не годным стариком. Разве я живу на свете для того, что­бы заработать себе пенсию? Это невозможно! Но боль­шинство людей живет именно для этого. Они тратят свою единственную жизнь, чтобы в старости получать мизерные гроши от скупого государства! Господи, как это нелепо. И еще нелепее: один из этих людей — я. Самое правильное, что следовало бы предпринять мне, озарен­ному этой простой и очевидной мыслью — мгновенно уволиться с работы и заниматься своим настоящим де­лом, то есть литературой. А насчет пропитания не беспо­коиться, как это и рекомендовал Христос. В конце кон­цов, многие люди годами не получают денег и как-то жи­вут, неужели я не смогу? Однако я прекрасно знаю: в понедельник проснусь по звонку будильника и побреду опять в свой цех, поднимать с колен падшую, словно дев­ка, российскую экономику. Вот единственная светлая мысль, единственное оправдание, которое я придумал своему оскорбительно нелогичному поведению... А хуже всего, что и в богемной тусовке мне не место, не люблю я это, терпеть не могу. Недавно зашел на выставку одного художника. По стенам в умышленном беспорядке были там криво развешаны непонятные картины. Я не смог выяснить, что изображает хотя бы одна из них. Случай­но познакомился с автором, разговорился, сказал, что вот, тоже пишу, только не кистью. Он пьяненький был, такой маленький, все рыженькими бровками моргал да тряс длинной оранжевой бороденкой. И минуты через две вдруг он мне говорит: не пиши прозу. Работай на за­воде, делай там что-нибудь, что ты там делаешь? гайки точи, что ли. А прозу не пиши, не надо. Не зная ни одной моей строчки, просто так, взял и сказал. Посоветовал. Великий Художник, обороняющий бастион высокого ис­кусства от варваров. На Олимпе тесновато, понятно, за­чем нужны конкуренты? А может, просто пожалел... Нет мне места, нет покоя, Господи! Только дома я еще как-то могу быть собой, а больше нигде.

Люблю утро — когда не нужно вставать в опреде­ленное время. Могу с удовольствием подняться в четы­ре часа и пойти встретить солнце, и чем меньше увижу людей, тем лучше. Город живет своей тайной жизнью.

Туман ползает с улицы на улицу, такой густой, что лег­ко заблудиться даже в знакомых местах, в нем вяло киснут фонари, и первые трамваи привидениями про­летают без единого звука, едва не сталкиваясь друг с другом на поворотах широкими плечами. Чугунные памятники вождям покидают свои постаменты, соби­раются командами на площадях и, обменявшись ново­стями и жадно перекурив, азартно играют в футбол огромными булыгами. В городских фонтанах деловито моются бомжи, похожие на пророков. Это одно из глав­ных моих желаний — быть свободным, быть хозяином своего утра. "Хозяин утра" — неплохо звучит. (Может, назову так рассказ). Главная же и настоящая причина моих бессмысленно-ранних побудок — семья. И это нормально. Иначе я не могу...»

На улице что-то зашумело, мерно и спокойно, потом этот звук превратился в легкий шелест, вовсе затих, и вскоре в доме послышался запах только что прошед­шего дождя.

Еще через полчаса, когда писатель только-только раскочегарил мозги, девочка снова проснулась и так закричала, что сразу стало ясно — дело серьезное. По­жалуй, придется вызывать врачей. Жена выразитель­но глянула на писателя, трусливо бегавшего из комна­ты на кухню, а оттуда в ванную (он еще надеялся, что ребенок вот-вот успокоится и можно будет вернуться к рассказу или по крайней мере лечь спать), сказала непреклонно:

—  Иди звони, — и поправила перекрутившуюся на бедрах ночную рубашку.

Телефона у них не было. Чтобы вызвать «скорую», нужно бежать на улицу. Обеспокоить в такое время со­седей В. не решился бы ни за что. Вернее — не хотелось унижаться, просить, умолять... Нина не постеснялась бы, на этот счет комплексы у нее давно и успешно были уничтожены, но просто пока ситуация, по ее мнению, еще не была слишком опасной.

В. неохотно выключил компьютер, поглядел на пус­той экран и сказал:

—  А может быть, все-таки...

—  Иди звони, — повторила жена тоном выше. — Или я сама сейчас пойду.

—  Ну подумаешь, живот болит, — сказал В., нервно подтаскивая кверху все время съезжавшие трениро­вочные штаны с растянувшейся резинкой. — Давай сделаем клизму. И не надо никуда ехать...

—  Господи, когда ты уже будешь думать не только о себе и своем творчестве (слово «творчество» жена про­изнесла врастяжку, манерно закатив глаза к потолку и явно издеваясь), но и о ребенке? Ребенок мучается, а ему лень оторваться от своей писанины, на улицу выйти!

В. промолчал. Он разглядывал ярко-розовый рубец от подушки на правой щеке Нины. Рубец представлял собою почти правильное латинское «V», ветвями теряв­шееся где-то в густых черных волосах на виске. Словно какое-нибудь хозяйское тавро на боку коровы. Глаза ее спросонья были узкими, опухшими и злыми, вдобавок она щурила их от яркого света. «Наверняка у нее сейчас дурно пахнет изо рта», — подумал писатель. Почему он именно так подумал в ту минуту, он и сам не знал. Поче­му он вообще думал об этом в то время, когда его должно было интересовать нечто совсем иное?.. Эта мысль про­плыла по краю сознания и эфирно улетучилась.

—  О себе уж я не говорю! Хожу в какой-то рвани из «секонд-хэнда», туфли не сегодня-завтра совсем разва­лятся, а других нет! Полтора года нигде не была, людей совсем не вижу! А ему лень на улицу выйти позвонить!!

В. снова промолчал. Но его тактика оказалась беспо­лезной.

—  Посмотри, что у нас в ванной делается! — Жена заводилась все больше. То ли усталость от недосыпа­ния сказалась, то ли еще что, но похоже, близилась на­стоящая, полноценная истерика. — Обои отстают, на стенах какая-то плесень! И когда ты начнешь клеить эту чертову плитку? Все только обещаешь!

—  Я работаю, — неохотно сказал В. — Ты же пре­красно знаешь. У меня нет времени. Я тоже должен ко­гда-нибудь отдыхать. И не кричи, люди спят.

—  Я работаю, — повторил В., — восемь часов в день. Не развлекаться туда хожу. Зарабатываю деньги, на которые мы живем. Это физически тяжело. А потом прихожу и начинаю помогать тебе. Варю кашу, мою по­суду, стираю пеленки, выношу мусор, пылесосю... пы­лесошу... черт его дери! Этого вполне достаточно. Что ты еще от меня хочешь? Чего тебе надо?

—  Мне ничего от тебя не надо! Я хочу, чтобы ты был отец, а не как попало! Ты думаешь, я тут бездельничаю, пока тебя нет? С ребенком сидеть труднее, чем на заво­де работать! Ни одной минуты свободной, даже когда спит! Сам попробовал бы!

—  Я делаю все, что нужно. Все, что могу. Между про­чим, не многие из моих друзей так помогают женам. Вместо этого водочку попивают да по бабам шляются. Не ори, сейчас пойду и позвоню!

Девочка плакала все громче под аккомпанемент ссо­ры родителей. Наконец и они были уже готовы орать в голос и плакать, но В. успел сбежать из дома. Проби­раясь по темным ночным переулкам к знакомому теле­фон-автомату, он шептал сквозь зубы:

—  Ну, стерва! Завелась! О, Господи, нет мне места, нет покоя...

3

Ссорились они в основном по уже упоминавшимся пустякам. Пустяки эти, однако, имели удивительное свойство не терять своей актуальности. Каждый божий день они повторялись и возобновлялись, словно много­головая гидра, у которой на месте одной отрубленной головы распускаются две новые. В. вспомнил недавнее мартовское происшествие, еще одну ссору, после кото­рой так же бежал из дому.

Направлялся он в тот раз на заречный оптовый ры­нок. Он любил путешествовать туда, форсируя реку по льду. Переходить реку зимой по мосту казалось ему тру­состью. А на рынке торговали дешевым пивом, дешевы­ми продуктами, там обитал туманный призрак свободы. За рекой была полудеревенская слободка, нравы там ца-

рили простые и незамысловатые. К тому же путь проле­гал через живописные посадки, заваленные снегом, ос­лепительно сиявшим под щедрым мартовским солнцем.

...Кора наста расползлась по снегу потеками и так ярко белеет сквозь голые деревья, что кажется одним жирным, неровным куском сала, уложенным сверху на землю, как на бутерброд. Всюду лежат полузанесенные снегом трупы пластиковых бутылок из-под пива, павших в борьбе за чью-то радость...

Да и сама река, еле угадываемая подо льдом... Здесь, в центре города, вдруг открывалось свободное, ничем не стесненное пространство, где гоняли лыжники и сума­сшедшие на скоростных японских снегоходах, подувал свежий острый ветерок, неутоптанный снег норовил на­биться в ботинки, а поодаль то и дело торчали купола храмов и строящиеся новорусские особняки. Береговой лед уже просел, пошел разломными трещинами, над ре­кой время от времени раздавались непонятные тревож­ные звуки близящейся весны. Всюду была жизнь! В. шел сквозь это великолепие и думал, как маленький: вот про­валюсь сейчас под лед!., вот унесет... тогда посмотрим, как будешь без меня. Тогда увидим...

И в этот момент лед у него под ногами, рассажива­ясь, рявкнул с оглушительным пушечным гулом, утроб­ное эхо прокатилось над рекой и отразилось от бетон­ных быков близкого моста. Огромная трещина метну­лась куда-то вдаль, потерялась в снегу... Более ничего не произошло. Минуты две писатель стоял, ни жив ни мертв, творя благодарственные молитвы, а потом осто­рожно двинулся с места и поспешил на рынок, где вволю выпил пива и купил что-то из съестного.

Вскоре пиво подступило к глазам, и брови его спело набухли.

А вот люди собрались вокруг гармониста. Что та­кое?.. Да ведь масленица сегодня, широкая масленица! Писатель обрадовался и ни с того ни с сего погрозил кому-то невидимому.

И вдруг он заметил глаза одного из тех, кто стоял рядом.

Глаза эти светились счастьем глупца, нашедшего кого-то глупее себя. Танец В. был явным отклонением от нормы. И дурак кричал «Давай-давай!», хлопал в ла­доши и, кривляясь, подтанцовывал. Но В. было все рав­но. Он отвел в танце и потом даже пошел с большой не­знакомой компанией пить водку. И этот, чокаясь с пи­сателем, все подмигивал и все спрашивал: «Ну как, пойдем цыганочку-то с выходом танцевать?» В. кивал и пил с ним, а тот и не догадывался, насколько его пре­зирают. Писателю даже стало стыдно, что он так глубо­ко презирает совершенно никчемного человека, пустое место. В конце концов, дурак просто глуп и злобен. Ну и черт с ним. Дурак получил удовольствие, которое так редко случалось в его глупой жизни. Он не знал, что раскрыт, словно шпион, и в будущем его используют для дела, для контригры...

В. расслабленно, пьяно радовался жизни. Он смот­рел на весеннее солнце, которое вскоре должно расто­пить снега, на птиц, еще неуверенно пробующих голос в серой паутине голых кустов, на огромные холодные просторы небес... Хотелось, чтобы рядом был друг, что­бы никогда не ссориться с родными людьми, чтобы жизнь получилась именно такой, какой должна быть по

изначальному замыслу Творца... Назад он, однако, ис­пытывая судьбу, пошел через реку той же узкой тро­пинкой (из-за выпитого было совсем не страшно), и хоть и радовался и благословлял весь Божий мир, это не помешало ему снова повздорить с женой.

И вот теперь, два месяца спустя, позвонив в «ско­рую», он опять вернулся в свою квартиру. На молчали­вый вопрос Нины ответил:

— Приедут. На всякий случай вещи собери.

Стараясь не смотреть друг на друга, не касаться и во­обще не замечать, они занялись необходимыми делами. Девочка лежала в кровати, перевернувшись на живот, так ей было легче. Она глядела на родителей слишком серьезно, по-взрослому, и В. даже немного испугался этого взгляда. Маленький человек начал познавать мир, несущими опорами которого были неуверенность и страдание. Нужно было учиться терпеть и преодоле­вать все это собственной жизнью, добиваясь счастья.

4

«Скорая» явилась минут через двадцать. В темный двор врезались желтые фары, автомобиль медленно прополз вдоль подъездов, остановившись под единст­венным освещенным во всем доме окном. Глухо хлопну­ли дверцы — из машины выбрались двое людей в белом. Они поглядели наверх. В. кивнул им из окна и призывно помахал рукой. Один из врачей что-то сказал другому, тот ответил коротко и зло, и оба они вошли в подъезд.

Начинается, подумал В. С докторами их семейству удачи не было.

Однажды, когда Нина ходила еще на восьмом месяце, у нее случился сильный приступ аллергии. Вызвали. Приехали. Вчерашний студент и медсестра втрое стар­ше. Студент сразу взял быка за рога — а чего ж ему было стесняться, когда на него здесь надеялись и от него за­висели? долго расспрашивал Нину о том, что и когда она ела, перебивал бесцеремонными вопросами, не дослу­шав ответ, спрашивал о чем-то другом. Медсестра с ле­карственным ящиком стояла наготове и время от време­ни с удовольствием поправляла ошибки юного коллеги. Причем делала вид, что это ей неприятно, но такова уж ее обязанность. Клятва, блядь. Гиппопотама...

В. сидел, смотрел, удивлялся потихоньку. Не выдер­жал лишь, когда жена упомянула о сроке — семь с по­ловиной месяцев. Студент подпрыгнул с таким видом, будто его кровно оскорбили:

—  А что, разве есть беременность?

—  А у вас глаза есть или нет? — спросил писатель. — Живот-то вон он торчит. Могли бы обратить вни­мание...