Уроки разбитых сердец

Когда Бет превратилась в подростка, Аннелизе научилась искусству слушать — улавливать и распознавать звуки. Если маленький ребенок бродит по кухне, это совсем другое. Вот открывается дверца холодильника, ваше чадо с трудом снимает крышку с бутылки молока, делает глоток и горестно вздыхает, пролив немного на пол. Ничего таинственного.

Матери подростков напрягают слух, чтобы уловить тайные сигналы, понятные лишь им одним. Какая музыка сейчас зазвучит? Выбор компакт-диска может рассказать о многом, нужно только уметь слушать.

Группы «Оазис» и «Каунтинг кроуз» можно было считать добрым знаком. Медленная тихая мелодия чаше всего говорила о том, что Бет немного устала и хочет отдохнуть. А вот Сюзанна Вега предвещала беду. Бет включала ее, когда бывала в полном раздрызге.

Придется все рассказать Бет. При мысли о неизбежном разговоре с дочерью миссис Кеннеди устало закрыла глаза.

Хлопнула задняя дверь, и Аннелизе вздрогнула. Эдвард ушел. Она подбежала к боковому окну и увидела, как он кладет в машину небольшой чемодан и спортивную сумку. Эдвард почти ничего не взял с собой. Только одежду. Означало ли это, что он собирается вернуться? Или же ему настолько не терпится переехать к Нелл, что он готов пожертвовать своими пожитками? Кто знает?

Вечер понемногу окутывал серым сумраком берег, и, несмотря на старенькую стеганую куртку, Аннелизе пробирала дрожь. Без живительных солнечных лучей берег мгновенно поблек, выцвел и казался теперь мрачным и унылым; так царство дикой природы, яркое и живописное днем, с наступлением сумерек наполняется ночными тенями и внушает страх всякому человеческому существу, напоминая о первобытной жестокости этого мира.

Начался прилив. Аннелизе стояла у кромки воды и смотрела, как волны неторопливо отступают и жадно набрасываются на берег, с каждым разом коричневатая полоска влажного песка все ближе подступала к ее ногам. В этом нескончаемом монотонном движении чувствовалась властная, неумолимая воля. Океан пятился и наступал, снова и снова, не останавливаясь, словно сама жизнь, готовая внезапно захлестнуть тебя соленой пенной волной как раз в тот миг, когда тебе больше всего хочется сойти с полосы прибоя.

Аннелизе стояла неподвижно, как зачарованная всматриваясь в серые волны, пока ее ботинки не намокли от воды. Холодная влага обожгла ступни, чары рассеялись, и Аннелизе отступила на шаг.

Если бы кто-нибудь увидел ее сейчас, то наверняка принял бы за сумасшедшую. Возможно, она и была безумна: одинокая женщина, стоящая на берегу, похожая на изваяние. Аннелизе медленно повернулась и побрела домой, оставляя позади сгущающуюся темноту сумерек.

В пустом коттедже царила пугающая тишина. Аннелизе торопливо обошла комнаты, включая везде свет, чтобы создать хотя бы какую-то видимость домашнего тепла. В гостиной она взяла в руки мешочек с вязаньем и с грустью посмотрела на пушистые мотки разноцветной шерстяной пряжи.

Она не могла даже думать о телевизоре или радио, но у нее оставалось вязание. Работа спицами помогала успокоиться и привести мысли в порядок. Аннелизе совсем недавно пристрастилась к этому занятию. Она и прежде вязала кое-какие простые вещицы — домашние тапочки-носки, детские кофточки и чепчики, одеяльца для кукол Бет — но ее поделки не отличаюсь особым мастерством исполнения. Аннелизе вернулась к вязанию год назад. Тогда только что бросила работу в садовом центре, и ей нужно было чем-то себя занять.

До того она носилась с идеей выучить какой-нибудь иностранный язык или освоить компьютер, и ее зять Маркус отдал ей свой старый ноутбук. Он долго извинялся за то, что компьютер слабоват и мало на что годен, но, несмотря на преклонный возраст, ноутбук, к восторг Аннелизе, все же работал.

— Он безнадежно устарел, — смущенно предупредил Маркус.

— Вот и чудесно, — улыбнулась Аннелизе.

— Бедняге уже десять лет. В мире технологий это самый настоящий динозавр.

— Как и я сама, — весело кивнула Аннелизе, похлопав зятя по плечу.

Ноутбук стал для нее любимой игрушкой. Ей доставляло массу удовольствия сидеть за стареньким компьютером и «бродить по Сети» — эти слова она произносила с упоением. И вот однажды в своих виртуальных странствиях она набрела на сайт посвященный вязанию. Это было что-то необыкновенное. Оказалось, что с парой спиц, крючком и клубком ниток можно творить чудеса. Ничего общего с примитивными носками и детскими кофточками.

Там рассказывалось, как делать сумки из валяной шерсти, как вязать тонкие кружевные шали, мастерить настенные украшения и драпировки.

Аннелизе пришла в восторг и тут же заказала себе полный комплект принадлежностей для вязания. Потом, решив, что двум смертям не бывать, зашла на страничку «Очумелых вязальщиц» и зарегистрировалась там как новичок. На этом сайте делились секретами мастерства женщины со всего мира.

Свою первую реплику на форуме она писала целую вечность: не так-то легко выставить собственные мысли на всеобщее обозрение, где любой сможет их прочитать, но анонимность участников форума придавала ей храбрости.

Некой Аннелизе из Ирландии мог быть кто угодно.

Убедившись, что повсюду в доме горит свет, Аннелизе включила компьютер, вышла на форум «Вязальщиц» и с изумлением перечитала свое последнее сообщение, написанное всего несколько дней назад. Оно поразило ее своей обыденностью.

Я уже наполовину связала розовую с серым сумочку. Получается очень красиво, жду не дождусь, когда закончу вязанье, не терпится посмотреть, как будет выглядеть шерсть в свалянном виде. Вчера вечером я до двенадцати сидела перед телевизором, переключала каналы и вязала. Краем глаза следила за тем, что происходит на экране. Посмотрела два фильма на медицинскую тему (я их раньше не видела) и любопытную передачу про искусственный остров у побережья Дубая; всё со спицами в руках. Хотелось бы поскорее закончить сумочку, но не знаю, как вязать цветок. У кого-нибудь есть идеи?

Аннелизе вспомнила тот вечер. Эдвард пошутил насчет ее маниакального увлечения вязанием и отправился спать, оставив ее перед телевизором с круговыми спицами в руках. Она тогда еще почувствовала себя немного виноватой, оттого что бедному Эдварду приходится одному ложиться в постель, как бывает у супругов, которые спят в раздельных спальнях.

Как мало она знала о своем муже.

Переживала, что отправила его в постель одного, а он, наверное, только рад был избавиться от нее.

На мгновение Аннелизе пронзила жгучая боль. Эдвард ушел. Бросил се ради Нелл. Она жила, не замечая, что творится у нее под носом. Гордилась своей интуицией и умудренностью. Ощущала свое единство со Вселенной. Какое нелепое заблуждение.

В чем же еще она ошибалась в жизни?

Внезапно Аннелизе поняла, что не в состоянии справиться с обрушившимся на нее горем. Сейчас она хотела лишь одного: чтобы боль хотя бы немного притупилась. Аннелизе дослала штопор и бутылку очень дорогого красного вина. Эдвард хранил его для особого случая.

— A-а, катись все к черту, — пробормотала она, наполняя вином большой бокал.

С бокалом в руке она уселась за свой ноутбук. Утешительно было думать о том, что огромное число людей по всему миру вот так же сидит в одиночестве у экранов компьютеров.

Вино обожгло ей горло. Оно показалось Аннелизе слишком терпким, но, пожалуй, это было как раз то, что нужно. Весь день у нее держался странный металлический привкус во рту. Вкус несчастья, не иначе. Она морщась прикончила бокал. Что делать, когда после тридцати лет брака тебя бросил муж? Интересно, есть ли у «Очумелых вязальщиц» какой-нибудь рецепт и на этот случай? Аннелизе зарегистрировалась на сайте пять месяцев назад и активно участвовала в форуме, но писала исключительно о вязании. Она целых три месяца трудилась над своей первой работой — затейливой фиолетовой сумочкой, расшитой цветами, и с воодушевлением обсуждала свое творение. Другие вязальщицы охотно рассказывали о себе на форуме, но Аннелизе не любила открывать душу даже перед близкими людьми. Теперь же, когда ей отчаянно хотелось поделиться своим горем, страдание оказалось слишком велико, чтобы выразить его словами.

Она просмотрела список новых сообщений на форуме. Мэри-Ли прислала фотографию изумительной кружевной шали с радужной отделкой. Аннелизе рассеянно взглянула на снимок, прикидывая, по силам ли ей самой такая виртуозная работа. С первой сумочкой пришлось повозиться, потому что она состояла из множества мелких деталей. Сама по себе вязка была несложной — никаких мудреных петель. Здесь требовались лишь усердие и кропотливость. Все детали вывязывались отдельно, потом их нужно было свалять (превратить шерсть в войлок) и аккуратно сшить вместе.

Лили очень понравилась сумочка.

— Какая чудесная вещица, — восхитилась она, когда Аннелизе принесла ей показать законченную работу во всей красе. — В молодости я любила вязать, но теперь, к сожалению, уже не могу. — Лили со вздохом посмотрела на свои искривленные артритом руки. — Вязание согревает душу.

— На самом деле я не умею вязать по-настоящему, — призналась Аннелизе. — Мне давно хочется набраться смелости и замахнуться на что-нибудь серьезное вроде свитера, но, боюсь, такая сложная вещь мне не по плечу.

— Аннелизе, тебе всегда удается все, что ты задумываешь, — улыбнулась Лили.

— А не слишком ли я старая, чтобы учиться?

Лили звонко рассмеялась в ответ.

— Учиться никогда не поздно, дорогая. Посмотри на меня, мне уже под девяносто, а я все учусь. Ты еще ребенок, Аннелизе. Как теперь говорят? Иззи мне как-то заявила… — Лили на мгновение задумалась. — Вспомнила: девяносто лет — это едва оперившиеся восемьдесят. Так что в свои пятьдесят шесть ты, считай, подросток. Главное, себя в этом убедить.

Аннелизе тяжело вздохнула. Придется и Лили рассказать об Эдварде.

Лили ничуть не походила на нежную малышку Бет, которую всегда следовало осторожно готовить к плохим новостям. Хрупкая и тщедушная с виду старушка обладала огромной внутренней силой, ее невозможно было смутить или обескуражить. В молодости Лили отличалась высоким ростом, а теперь стала сухонькой и маленькой, словно птичка, но ее мудрые васильково-синие глаза на морщинистом лице замечали все на свете. Годы иссушили тело Лили, но не ее дух. В свои девяносто лет эта удивительная женщина сохранила острый, проницательный ум и независимость суждений.

Аннелизе не хотела рассказывать тете об Эдварде вовсе не потому, что опасалась за ее здоровье. Она боялась увидеть жалость в глазах Лили. Больше всего на свете Аннелизе ненавидела, когда ее жалели.

Она допила вино и принялась писать. Ей хотелось выплеснуть свою боль. Поговорить ей было не с кем, но ведь у нее оставались подруги вязальщицы, а в эту минуту Аннелизе как никогда нуждалась в утешении.

Извините, что взваливаю на вас свои заботы, но я сейчас совершенно одна, а мне так нужно с кем-нибудь поделиться. Представляете, сегодня меня бросил муж. Не буду утомлять вас подробностями, просто, придя домой, я обнаружила мужа на кухне вместе с моей лучшей подругой. Они разговаривали, но я как-то сразу все поняла. Оказалось, их связь длится уже давно. Он ушел к ней. Я не знаю, что делать, не знаю, что думать. Я еще никому ничего не говорила. У нас есть дочь, но она слишком чувствительна и ранима. Немного не от мира сего.

Самое страшное — сознавать, что я совершенно его не знала, да и подругу тоже, если на то пошло. У меня такое чувство, будто я умерла. От меня осталась одна пустая оболочка. Наверное, нечто подобное испытываешь, когда вдруг узнаешь, что тот, кого ты любишь, оказался насильником или убийцей. Как я могла ни о чем не догадываться? Неужели вся моя жизнь — сплошная ложь? Выходит, что так. А я и не замечала.

Но как такое возможно? Значит, муж постоянно лгал мне? Лгал, когда мы были близки? Лгал, когда говорил, что любит. Лгал, когда уверял, что я единственная женщина, с кем он чувствует себя счастливым, лгал, что хочет быть только со мной. Я поймала его на лжи, и теперь мне всюду мерещится ложь.

Я поднимаю голову и вижу нашу фотографию на стене. Я смотрю на нее и пытаюсь разглядеть того, другого мужчину, незнакомца, которого не замечала, хотя и жила с ним бок о бок все эти годы. На фотографии мы втроем, с мужем и дочерью (ей там лет десять), на воскресном пикнике. Радостная, безоблачная картинка. Но теперь мне все видится иначе. На снимке отчетливо виден наш старенький автомобиль-универсал, а рядом на траве расстелен безобразный шерстяной коврик из шотландки. Мы с мужем улыбаемся, а Бет танцует — она тогда безумно увлекалась балетом. Прежде я поклялась бы чем угодно, что знаю, о чем он думает: в тот самый день муж был счастлив с нами. А теперь… я уже ни в чем не уверена.

Его поступок заставляет меня бесконечно сомневаться во всем, перебирать все события нашей совместной жизни и придирчиво рассматривать их сквозь увеличительное стекло. Теперь мои воспоминания ничего не стоят, ведь они запросто могут оказаться фальшивыми. А может, и нет, но этого я никогда не узнаю.

Словно вам показывают картинку, где на черном фоне изображена белая ваза, и кто-то вдруг объясняет, что контур вазы образуют два черных лица в профиль. Вы смотрите на профили, и ваза становится лишь белым фоном картинки. Стоит раз увидеть это превращение, и уже невозможно, глядя на рисунок, видеть одну только вазу. Изображение начинает «пульсировать» — вы видите попеременно то вазу, то профили.

Не знаю, как сказать дочери. Ей уже тридцать, она замужем и по идее должна была бы сейчас заботиться обо мне, утешать меня и все такое. Но на самом деле все наоборот. Что бы ни происходило со мной, я должна в первую очередь думать о Бет. Не представляю, как оградить ее от переживаний.

Ну вот и все. Что вы мне посоветуете? Никогда еще мне не было так плохо. Кажется, я схожу с ума.

Аннелизе собиралась было нажать на кнопку «Отправить», но передумала. Вместо этого она одним движением стерла все сообщение. И сразу же перенеслась в прошлое. В ушах раздался сердитый голос матери, раздраженной тем, что Аннелизе заперлась у себя в комнате и не желает выходить: «Думаешь, если ты спрячешься от нас, все само собой разрешится? Как бы не так. Это тебе не поможет».

Может, запертая дверь и не особенно помогала, но за ней Аннелизе становилось легче. Так было всегда. Стоило ли пытаться переломить себя? Не лучше ли следовать инстинктам?

Она заперла дверь и проверила, закрыты ли окна. Обычно это делал Эдвард. Обойти дом перед сном, убедиться, что все в порядке, — мужская работа. Аннелизе стиснула зубы и попыталась отогнать от себя мысли об Эдварде. В конце концов, они лишь двери, она закроет их сама.

Аннелизе методично обошла комнаты, погасив везде свет, медленно поднялась в супружескую спальню. Отныне ей предстоит спать здесь одной.

Она окинула унылым взглядом потолочные балки светлого дерева, в тон половицам, нежно-голубые стены, белую мебель, и два синих хлопковых коврика на полу и белые оконные занавески, собранные в густые складки — слабую защиту от холодного ветра. Ее взгляд скользнул по огромной кровати, застеленной белоснежным стеганым покрывалом, и Аннелизе медленно попятилась. Нет, она не станет спать здесь. Эта постель осквернена, лежать на ее мягких белых подушках — все равно что барахтаться в паутине лжи.

Комната Бет осталась прежней, хотя повзрослевшая девочка давно покинула родительский дом. Бет нравилось, приходя в эту уютную спальню, видеть милые, знакомые с детства вещи: аккуратно разложенные на деревянных полках куклы Барби вместе с их бесчисленными автомобильчиками и шкафчиками для одежды, а рядом стройный ряд любимых книг Энид Блайтон.

Единственная свободная спальня в доме своими размерами напоминала кладовку. В этой маленькой комнатке с белоснежными стенами помещались узкая кровать, побеленный деревянный комод, крышку которого украшала композиция морских раковин, и крошечный ночной столик с единственным ящиком, увенчанный старой медной лампой. За все двадцать лет, прожитых в коттедже, Аннелизе ни разу не ночевала в этой комнатушке. Каморка показалась ей идеальным убежищем. Ничего лучше и не придумаешь.

Аннелизе принесла из ванной таблетки снотворного, сунула в рот одну и запила водой из-под крана. В комнате Бет она нашла старую ночную рубашку дочери и натянула на себя. Ей не хотелось прикасаться к вещам, лежавшим в их с Эдвардом спальне. Они казались ей нечистыми. Аннелизе забралась кровать в белой комнатке, выключила свет и закрыла глаза, ожидая, когда подействует лекарство и придет забытье.

* * *

В тамаринской благотворительной «Лавке королевского общества спасения на водах» постоянно шла оживленная торговля. Возможно, играла свою роль близость к океану, но и местные жители, и туристы послушно заходили в лавку, чтобы присмотреть себе что-то из подержанных вещей; им нравилось сознавать, что деньги, отданные за какую-нибудь уцененную блузку, пойдут на содержание городской спасательной станции. Даже в ясные летние дни, когда море в бухте безмятежно сверкало и переливалось в солнечных лучах, в его великолепном спокойствии чувствовалась затаенная мощь, необузданная древняя сила.

Понедельники у Аннелизе всегда бывали заняты: она вела торговлю в лавке по понедельникам и средам с тех пор, как оставила постоянную работу в садовом центре. На следующее утро после ухода Эдварда она проснулась рано, как обычно, и тут же поняла, что придется отправляться в лавку.

Если не прийти, все решат, что она заболела. Потом кто-нибудь случайно встретит Эдварда и спросит, как себя чувствует его жена, тогда Эдвард скажет правду, и… этого ей не вынести. Аннелизе не желала, чтобы кто-то узнал о ее разрыве с мужем, по крайней мере пока она сама не примирится с тем, что случилось. Пока что до этого было еще далеко. Принятое накануне вечером снотворное заставило ее уже через двадцать минут провалиться в сон, а утром Аннелизе первым делом включила радио на полную мощность: громогласный поток новостей заполнил комнаты опустевшего дома, не позволяя ей остаться один на один со своими мыслями, слишком опасными, чтобы давать им волю.

Аннелизе нравилось работать в лавке по утрам. Первыми покупателями обычно бывали молодые мамаши. Забросив детей в школы, они забегали кинуть взгляд на выставленные товары и сразу же спешили по своим делам. По окончании утренней мессы лавка наполнялась церковными прихожанами, за ними следовали приверженцы ранних обедов — эти успевали проглотить свои сандвичи в считанные минуты и медленно прохаживались вдоль вешалок с одеждой или с любопытством оглядывали ряды книг на полках.

За веселой суетой и разговорами время бежало незаметно, та в лавке не отнимала много сил, разве что когда среди пожертвованных вещей попадалось что-нибудь действительно дорогостоящее, весь штат охватывала легкая паника. В таких случаях главное было правильно назначить цену, ведь в любой момент в лавку мог нагрянуть бывший владелец вещи и возмутиться, что его дар оценили недостаточно высоко.

В этот понедельник Аннелизе предстояло разобрать пять мешков со всякой всячиной, предназначенной на продажу. Она уселась в небольшой подсобке позади торгового зала, откуда вели двери на склад, в маленькую кухоньку и туалет, и принялась внимательно перебирать вещи. Там были груды одежды (главным образом женской), пропитавшиеся пылью мягкие игрушки, пестрые детские вещички, комнатные безделушки, несколько книжек в бумажных обложках и дешевая бижутерия. Примерно половина всей этой разномастной мешанины была в приличном состоянии, и Аннелизе начала аккуратно сортировать вещи, отделяя зерна от плевел.

«Поразительно, какой только хлам люди не приносят на благотворительную распродажу, — в который раз удивилась она про себя, вертя в руках мужскую рубашку с потертым воротником, оторванными пуговицами и подозрительным желтым пятном на рукаве. — Интересно, что это? Карри или, может, цветочная пыльца?» Рубашка незамедлительно отправилась в коробку с мусором.

Ивонна, еще одна волонтерка, стояла за прилавком у входа в лавку и безостановочно болтала с покупателями. Аннелизе нравилось работать с Ивонной, потому что эта словоохотливая хохотушка легко обходилась без собеседника и не требовала от подруги участия в разговоре. Обычно Аннелизе спокойно занималась своими делами под тихое жужжание радио, не обращая внимания на болтовню Ивонны. А в этот день ей особенно хотелось отгородиться от всех, и неумолчный щебет подруги пришелся как нельзя кстати. Сегодня Аннелизе не смогла бы поддержать разговор, даже если бы от этого зависела ее жизнь.

Свой истерзанный вид она объяснила тем, что провела бессонную ночь, хотя ударная доза снотворного, принятая накануне, отключила ее на полных восемь часов. Утром, взглянув на себя в зеркало, Аннелизе ужаснулась: она выглядела просто кошмарно, самая жестокая бессонница не оставила бы на ее лице таких разрушительных следов. Горе состарило ее за одну ночь на много лет. Кожа обтянула кости, глаза запали, взгляд погас, словно сама ее плоть взбунтовалась против боли, которую ей довелось испытать. Нежный румянец на щеках исчез, уступив место сероватой бледности, вместо плавных мягких линий остались одни лишь острые углы да глубокие впадины. На бесцветном овале лица, будто два сумрачных омута, темнели фиалково-синие глаза, в точности такого цвета, как у Бет. Густые светлые волосы, аккуратно собранные в тяжелый узел на затылке — когда-то восхитительно белокурые, отливавшие платиной, а теперь поблекшие, — больше не придавали ей женственности. Теперь они ее старили, наделяя сходством со сказочной ведьмой.

Аннелизе с трудом узнала себя. Много лет назад один воздыхатель уверял, что с ее длинной изящной шеей и бархатными глазами лани она похожа на прима-балерину. Неужели он говорил о ней? Когда-то Аннелизе считалась одной из тамаринских красавиц, во всяком случае, так утверждал Эдвард. Когда это было? Миллион лет назад?

Где та, прежняя Аннелизе? Что с ней случилось?

Что ж, придется повозиться с лицом, решила она. Немного тонального крема, капелька крем-пудры, чтобы скрыть темные круги под глазами, тушь для ресниц — робкая попытка придать взгляду живость — и чуть-чуть жидких румян, чтобы вернуть цвет поблекшим щекам. Аннелизе всегда виртуозно пользовалась косметикой.

Это, пожалуй, единственное, что объединяло их с матерью.

Уж если Аннелизе твердо решила загубить свою жизнь, погрязнув в садоводстве, то она просто обязана тщательно следить за кожей и не выходить из дома, не подкрасив губы помадой, твердила мать.

Еще она убежденно стояла на том, что женщинам не пристало пить крепкие спиртные напитки. Аннелизе придерживалась того же мнения и теперь с запоздалым раскаянием думала о бесчисленных бокалах бренди и вина, выпитых накануне. Вчерашнее безрассудство обернулось непривычным похмельем и тупой головной болью.

— Собаки так и будут гадить на берегу, — с горячностью заверяла покупательницу Ивонна. — Нужно повесить таблички. Вот тогда владельцы собак засуетятся.

Аннелизе не одобряла подобных мер. Она предпочитала видеть на берегу собачье дерьмо, нежели уродливые таблички, грозившие хозяевам строгими карами за несоблюдение чистоты. Таблички нарушили бы первозданную дикую красоту скалистого берега тамаринской бухты.

Аннелизе молча отвернулась, пытаясь представить себе реакцию Ивонны на ее новости.

«Эдвард ушел от меня. Он теперь живет с Нелл Митчелл. Да, с той самой Нелл, моей лучшей подругой. Так-то вот. Чужая душа — потемки, верно?»

Объяснение прозвучало фальшиво, и Аннелизе попыталась подобрать другие слова, медленно проговаривая про себя фразы, которые не успела еще как следует осмыслить.

«Прежде мы с мужем уже переживали трудные времена, всякое бывало, может быть, он просто не выдержал… А у Нелл такой легкий и веселый характер, к тому же они с Эдвардом хорошо друг друга знают…»

— Что ты сказала? — Ивонна выжидающе смотрела на Аннелизе, стоя у прилавка. Покупательница уже ушла, и женщины остались одни в лавке.

— Ничего, Ивонна. Так, разговаривала сама с собой.

— Ну да, я тоже этим грешу. — Ивонна шумно вздохнула и рассеянно перелистнула страницу местной газеты. — Никто не обращает на меня внимания. Дети говорят, я трещу без умолку, а когда они пытаются вставить слово — продолжаю тараторить, так что они давно махнули на меня рукой. И это мои дети! Как тебе это нравится?

— Да, ох уж эти дети, — протянула Аннелизе, думая про себя: «Ох уж эти мужья и лучшие подруги».

— И все-таки мы их любим, — усмехнулась Ивонна и принялась увлеченно рассуждать о детях, не замечая, что мысли ее собеседницы заняты совсем другим.

«Удивительно, как легко обмануть того, кто совершенно не ожидает обмана. — Эта мысль больно кольнула Аннелизе. — Какой наивной простушкой надо быть, чтобы так долго не замечать лжи. Такая доверчивость граничит с глупостью».

Она перестала перебирать вещи и застыла, оцепенело глядя перед собой. Как часто лгали ей Эдвард и Нелл? Ждали, когда она уйдет в магазин, чтобы пробраться в ее спальню, завалиться в постель и заняться любовью?

Острый приступ тошноты заставил Аннелизе броситься в крошечную уборную. Там ее вырвало желчью и остатками вчерашнего вина.

— Аннелизе, тебе плохо? — обеспокоенно спросила Ивонна из-за двери.

— Ничего страшного, — солгала она. — Простая изжога. Вчера наелась на ночь пирога с копченой рыбой.

Она ответила быстро, не задумываясь, и тут же замолчала, удивленно разглядывая в зеркало свое бледное лицо с покрасневшими глазами. Как ловко она нашла правдоподобное объяснение. Неужели лгать так легко? Может, это всего лишь дело практики?

Слава Богу, все утро в лавке толпились покупатели, и Ивонне не пришлось томиться от безделья. Она крутилась как заведенная и, ловко управляясь с кассой, успевала оживленно болтать с посетителями, пока Аннелизе изображала усердие, протирая полки и стойки для одежды. Временами ее взгляд беспокойно обшаривал улицу в поисках знакомой долговязой фигуры мужа.