История Петербурга в городском анекдоте

Анекдоты о лауреате Нобелевской премии физиологе Иване Петровиче Павлове в основном новые. Они родились уже после смерти академика, но факт этот лишь доказывает его популярность и то значение, которое фигура ученого имела не только для мировой науки, но и для культуры, одним из видов которой является фольклор.

Как-то идет академик Павлов мимо Знаменской церкви, встал, да и крестится. Один прохожий говорит другому, видя это:

– Эх, темнота!

А тот отвечает:

– Да это у него условный рефлекс.

В детстве физиолога Павлова укусила собака. Собака выросла и забыла, а Павлов вырос и не забыл.

Реклама: «Новый Даппи» со вкусом академика Павлова. Для собак, которые помнят».

Значительную часть населения Петербурга в XIX в. составляли военные. В Петербурге было сосредоточено большинство гвардейских частей, военных учебных заведений, штабы армии и военно-морского флота, управления армейского тыла. Неудивительно, что военные занимали внимание горожан вообще и воображение женской их половины в частности. В 1-м томе «Энциклопедии весельчака», изданном в Петербурге в 1872 г., приводится анекдот из жизни петербуржцев середины XIX столетия:

– Куда вы ушли без спроса? – спросила мать двух взрослых своих дочерей.

– Извините, маменька, я пошла смотреть парад на Царицыном лугу.

– Ну а ты где была? – спросила мать другую дочь.

– А я ходила за сестрицею и помогала ей смотреть парад.

Кроме общих впечатлений от солдатского быта в столице петербуржцы делились анекдотами из жизни конкретных гвардейцев. Одним из них был декабрист Михаил Лунин. В народе сохранились легенды, иллюстрирующие независимый характер и свободолюбивый дух этого интереснейшего человека, для которого чувство долга, благородство и высочайшая порядочность всегда были превыше всего. О тех же свойствах его характера рассказывают и анекдоты о нем.

Когда всех осужденных декабристов отправили в Читу, Лунина заперли в Шлиссельбурге, в каземате, где он оставался до конца 1829 г. Раз комендант, войдя в его каземат, который был так сыр, что вода капала со свода, изъявил Лунину свое сожаление и сказал, что он готов сделать все, что не противно его обязанности, для облегчения его судьбы. Лунин отвечал ему:

– Я ничего не желаю, генерал, кроме зонтика.

В Шлиссельбургской крепости Лунин растерял почти все зубы. Встретясь со своими товарищами в Чите, он им говорил:

– Вот, дети мои, у меня остался один зуб против правительства.

Надо отметить, что гвардейские офицеры вызывали у населения довольно противоречивые чувства. Зачастую гвардейцы были развязны, вели себя нагло. Репутация многих гвардейских полков у населения была не очень высокой. Постепенно среди горожан сложился довольно своеобразный образ гвардейца, который мало ассоциировался с образом героя и защитника обиженных и оскорбленных. А потом у этого нового «героя» появилась и нарицательная фамилия – Ржевский, или, точнее, поручик Ржевский.

Впервые поручик Ржевский стал персонажем целой серии городских анекдотов в 1960-х гг., после выхода на экраны популярного фильма Эльдара Рязанова «Гусарская баллада», сценарием которого стала пьеса А. Гладкова «Давным-давно». Фамилия Ржевских старинная. Она упоминается в летописях еще в 1315 г., когда Ржевские были удельными князьями во Ржеве Тверской губернии. Первый известный поручик Ржевский при Петре I служил в Преображенском полку. Два брата Ржевские участвовали в войне 1812 г., один из них – полковник – служил у Дениса Давыдова. Однако фильм «Гусарская баллада» не о них. Как утверждал сам Гладков, он просто воспользовался понравившейся ему фамилией. В фильме это был герой-любовник, армейский пошляк и похабник. Войдя в анекдот, красавец бретер с говорящей фамилией из кинофильма превратился в простоватого солдафона, от которого всегда можно ожидать какой-нибудь пошлости или непристойности.

Ко всему сказанному добавим, что, по нашему мнению, образ поручика Ржевского в качестве героя петербургского анекдота появился как нельзя кстати. До сих пор питерский анекдот старался избегать непристойных обсуждений того, что физиологически находится ниже пояса. Такая возможность предоставлялась другим подвидам жанра, например, или грубому армейскому, или пошлому медицинскому фольклору. Но что же делать, если тема властно требовала своего присутствия в современном социальном анекдоте? Спасение пришло от поручика Ржевского, который великодушно принял на себя всю грязь, пошлость и непотребность. Вот только некоторые из анекдотов о поручике Ржевском.

Гвардия его величества на балу в Смольном институте. Смоляночка подбегает к одному из столиков:

– Господа офицеры, посоветуйте, что мне делать? Мне сегодня исполнилось шестнадцать лет, мне подарили торт, но в нем семнадцать свечей, господа. Что мне делать с лишней, господа?

Полковник стремительно вскакивает с места:

– Господа офицеры! Молчать! Всем молчать! А вы, поручик Ржевский, выйдете вон отсюда!

Восемь часов вечера.

– Алло! Это господин Елисеев?

– Елисеев. С кем имею честь?

– Поручик Ржевский. Когда откроется магазин вашего имени?

– В девять часов.

– Спасибо.

11 часов ночи.

– Алло! Господин Елисеев, когда, наконец, откроется ваш магазин?

– Поручик, в девять часов. Я уже говорил вам. В девять часов.

5 часов утра.

– Алло!!! Елисеев?!?!

– Я слушаю, черт возьми.

– Откроется когда-нибудь ваш магазин или нет?!?!?!

– В девять часов! В девять! Но вас, поручик, именно вас, туда никогда не пустят.

– Меня не надо туда пускать. Я выйти оттуда хочу.

Поручик Ржевский гуляет с девушкой по Летнему саду.

– Поручик, а вы не хотели бы стать лебедем?

– Голым задом и в мокрую воду? Нет уж. Увольте.

В заключение добавим, что анекдоты с поручиком Ржевским в качестве главного героя стали, кажется, первыми серийными произведениями фольклора в жанре анекдота. Чапаев, Штирлиц и Вовочка появились уже потом.

Глава 4. Город

Народный дом считался образцом современной архитектуры. Его изображения часто появлялись в периодической печати, в специальной и популярной литературе. Среди петербургских филокартистов бытует легенда о том, как однажды в Стокгольме была заказана партия открыток с изображением этого дома. Из-за досадной ошибки иностранного переводчика в надписи на открытке слово «народный» было переведено как «публичный».

Благодаря средствам массовой информации мы давно уже привыкли к восторженному отношению туристов и гостей нашего города к его архитектурным, историческим и художественным достоинствам. И это неудивительно. На благоприятный образ города в глазах иногородних и иноземных посетителей, кроме самих городских реалий, работает мощная, прекрасно организованная индустрия туризма и рекламы. Однако не надо забывать, что отношение гостей к дому хозяев – это зеркальное отражение отношения хозяина к своему дому. А восхищение, которое вызывает Петербург у его собственных жителей на протяжении последних столетий, появилось не сразу. Это и понятно.

Во-первых, Петербург впервые был задуман не столько как столица и город для проживания, сколько как военная крепость для защиты отвоеванных у шведов в ходе Северной войны приневских земель. Во-вторых, первые жители Петербурга становились ими не столько по желанию, сколько по принуждению. Хорошо известны жестокие указы Петра I об обязательном участии крепостных людей, согнанных со всей России на строительство нового города, и принудительном переселении «на вечное житье» в строящийся Петербург московских служилых людей – богатых дворян, купцов и ремесленников. Одним словом, ссылка и каторга. Да и регулярная, плановая застройка началась далеко не сразу. Ранний Петербург представлял собой беспорядочно застроенные более или менее возвышенные, а значит сухие, территории среди бескрайних гиблых финских болот. Но уже в то время появляются отдельные сооружения, которые поражают своим необычным царским величием и грандиозностью. Анекдот об Адмиралтействе с его острым шпилем мы уже знаем. Правда, он относится ко второму десятилетию существования города. Но для нашего повествования большого значения это не имеет. И тогда до «строгого стройного вида» было еще далеко.

Однако уже к середине XVIII столетия ситуация меняется. В 1753 г. Петербург готовился отметить свое пятидесятилетие. Академия наук работала над изданием юбилейного альбома, в который вошла блестящая серия гравюр по рисункам М. И. Махаева «План столичного города Санкт-Петербурга с изображением знатнейших оного проспектов». Альбом в первую очередь предназначался для рассылки в европейские столицы в подарок «господам послам и обретавшим при иностранных дворах российским министрам и в королевские тамошние библиотеки». Петербург на гравюрах предстает вполне сложившимся городом европейского уровня. То же самое единодушно отмечали все современники. Он поражал путешественников нарядными дворцами и особняками, многочисленными реками и каналами в обрамлении обильной густой зелени, куполами и шпилями великолепных соборов, оживлявшими панораму города. Одновременно росло восхищение городом и его жителей, восхищение, пришедшее на смену изумленному непониманию первого периода петербургского строительства.

По-разному проявлялось это восхищение. Иногда непроизвольно, в результате случайных, порой самых невероятных парадоксальных ассоциаций, в том числе и топонимических.

– Вставьте, доктор, два зуба! Вчерась вышибли.

– А ну-ка, на какой стороне?

– На Петроградской..

У зубного врача.

– У вас четырех зубов не хватает. Необходимо поставить мост.

– А сколько это будет стоить?

– Пустяки, миллиардов десять.

– Покорнейше благодарю! За эти деньги я себе Литейный мост могу вставить.

Костоправ, осматривая упавшего на улице человека и не находя наружных признаков повреждения, спросил его, на какой стороне он получил ушиб.

– На Петроградской.

Надо заметить, что топонимические ассоциации да еще в сочетании с бытовыми затруднениями или проблемами личного здоровья всегда довольно успешно использовались фольклором в качестве строительного материала для сооружения жанровых конструкций: пословиц, каламбуров или анекдотов. В 1926 г. в сатирическом журнале «Пушка» появился любопытный пример подобных грамматических сооружений:

Новая распланировка Ленинграда:

Кооперативы переносятся на остров Голодай.

Футбольные клубы – к Нарвским и Московским воротам.

Кассы трестов переводятся на Теряеву и Плуталову улицы на Петроградской стороне.

Алиментщики перебрасываются в Детское Село.

Получающие по рабкредиту отправляются на Наличный переулок.

В 1919 г. в Европе была основана Лига Наций. Эта международная организация, настроенная откровенно враждебно по отношению к Советскому Союзу, делала все возможное, чтобы дискредитировать первое рабоче-крестьянское государство. Соответственным было и отношение к Лиге Наций со стороны Союза. Идеологическая война была нешуточной. Она разгоралась по всем фронтам, в том числе и на территории фольклора.

Общество «Старый Петербург» ходатайствует о сохранении за наиболее хулиганскими частями Лиговской улицы старого названия «Лиговки» в честь Лиги Наций.

На фоне восхищения архитектурными достоинствами своего города устойчиво отрицательным и непримиримым оставалось, пожалуй, только отношение петербуржцев к петербургскому климату. Это и понятно. Из крупнейших городов мира, население которых превышает один миллион человек, Петербург – самый северный. Он находится на 60-й параллели, расположен севернее Новосибирска и Магадана и всего на два градуса южнее Якутска. Шестидесятая параллель, по мнению многих ученых, и вообще-то считается «критической для существования человека». А в условиях болотных испарений приневской низменности эта ситуация обостряется во сто крат. На протяжении всей своей истории петербуржцы горько шутили:

Особенности туристического бизнеса в Петербурге:

– Что нужно молодым иностранным туристам? Много солнца и секса… Поэтому к нам едут пожилые люди, которым ни солнце, ни секс уже не нужен.

Климат Петербурга таков, что большая часть петербуржцев, не успевши родиться, торопится поселиться где-нибудь в здоровой сухой местности: Митрофаньевское, Волково, Смоленское, Преображенское и другие дачные места. Конечно, это имеет свою хорошую сторону, потому что в трамваях делается свободнее и квартиру легче найти.

Как видно из анекдотов, юмор петербуржцев был более чем своеобразным, если не сказать, кладбищенским. Он сводился к напоминаниям о геронтологических особенностях его гостей да к простому перечислению главных петербургских погостов.

Одним из основных атрибутов петербургского климата являются частые надоедливые моросящие дожди. В народе их метко окрестили «питерская моросявка». Дожди давно уже стали местной достопримечательностью. О них рассказывают анекдоты.

Приезжий спрашивает у петербуржца:

– А есть ли у вас какие-нибудь местные приметы, по которым вы предсказываете погоду?

– Конечно, есть. Если виден противоположный берег Невы, значит, скоро будет дождь.

– А если не виден?

– Значит, дождь уже идет.

Монолог горца перед приезжим из Ленинграда:

– Любим мы вас, ленинградцев, но одного никак понять не можем: как вы живете на одну зарплату и дышите не воздухом, а водой.

Зато лето в Петербурге короткое, жаркое и светлое. Оно в буквальном смысле слова вполне может если уж не опьянить, то подогреть кровь, вскружить голову или воспалить воображение.

Однажды знакомый поэта Михаила Светлова, известный приверженностью к спиртному, позвонил ему из Ленинграда:

– Какая у вас погода? – спросил Светлов.

– Жарко. Двадцать пять градусов.

– Ха, – пошутил поэт, – еще пятнадцать – и можно пить.

Но жара продолжается так недолго, что петербуржцы и на этот счет не задумываются с ответом:

– А лето в вашем Петербурге в этом году было?

– Да лето было. Только я в тот день работал.

Слава о петербургском климате давно уже разносится туристами и гостями города по всему миру.

Сувенир из Петербурга: кашель на память о петербургской погоде.

Еще более характерным природным явлением для Петербурга являются наводнения. И хотя с наводнениями сталкиваются практически все крупные приморские города мира, кажется, только Петербургу удалось завоевать монопольное право на использование этого стихийного явления, что называется, в рекламных целях. С тех пор как Пушкин в своей блестящей петербургской повести – поэме «Медный всадник» – создал недосягаемый образец художественного описания наводнения, ужас перед непредсказуемой стихией сменился восторгом перед величием и мощью природы. А наводнения именно с тех самых пор постепенно стали превращаться в исключительно петербургский бренд, умелое использование которого может приносить неплохие дивиденды.

Впрочем, в жизни все выглядит не так величественно. Наводнения приносили громадный ущерб городу и становились причиной гибели многих его жителей. Не обходилось и без курьезов. Вот какой анекдот записал по горячим следам Петр Андреевич Вяземский в своей знаменитой «Старой записной книжке». Обратим особое внимание на то, что уже в описываемое время петербуржцы относились к наводнениям довольно спокойно, как к деталям привычного, хоть и опасного и не очень приятного, повседневного быта.

7 ноября 1824 года, встав с постели гораздо за полдень, граф Варфоломей Васильевич Толстой подходит к окну (жил он в Большой Морской), смотрит и вдруг зовет к себе камердинера, велит смотреть на улицу и сказать, что он видит на ней.

– Граф Милорадович изволит разъезжать на двенадцативесельном катере, – отвечает слуга.

– Как на катере?

– Так-с, ваше сиятельство: в городе страшное наводнение.

Тут Толстой перекрестился и сказал:

– Ну, слава Богу, что так, а я думал, что на меня дурь нашла.

Упомянутый в анекдоте граф М. А. Милорадович был в то время генерал-губернатором Петербурга. Он и в самом деле разъезжал по улицам города на катере, спасая утопающих. В тот день в Петербурге можно было увидеть и не такое. Рассказывают, что перед Зимним дворцом в какой-то момент проплыла сторожевая будка, в которой находился часовой. Увидев стоявшего у окна государя, часовой вытянулся и сделал «на караул», за что будто бы и был спасен.

То, что наводнения вошли в привычку и уже не представляют собой повода ни для стихийного страха, ни для серьезных раздумий, можно понять и из современного школьного фольклора. Отметим любопытный, но вполне объяснимый факт: большинство текстов детского фольклора адресовано не самим себе, малолетним несмышленышам, а взрослым. Кто же в их возрасте не мечтает скорее преодолеть детство и стать, как все. Поэтому так ярко и проявляется их желание участвовать в общем диалоге. Вот вам наш ответ на ваши подсознательные, а то и сознательно придуманные страхи и опасения: Нева при угрозе наводнения просто торопится уйти из берегов. Парадокс? Но зато как ярко и выразительно:

– Придумайте сложно-подчиненное предложение из двух простых: «Наступила угроза наводнения» и «Нева вышла из берегов».

– Нева вышла из берегов, потому что наступила угроза наводнения.

Ленинградский писатель Сергей Довлатов с возрастом не растерял этой счастливой способности парадоксального мышления. Вот что он записывает в своей записной книжке, будучи далеко не в детском возрасте:

Некто гулял с еврейской теткой по Ленинграду. Тетка приехала из Харькова. Погуляли и вышли к реке.

– Как называется эта река? – спросила тетка.

– Нева.

– Нева. Что вдруг?!

Над подобным провинциальным мышлением приезжих смеялись в Петербурге еще задолго до Сергея Довлатова. Вот какой анекдот приводится в упомянутой раньше «Энциклопедии весельчака»:

– Как называется эта река? – спросил саратовец-простофиля, приехавший в Петербург.

– Нева, – отвечают ему.

– Странное дело, у наев Саратове эта же река, а зовут ее Волгой.

И точно всяк молодец на свой образец: и рек-то не хотят называть единообразно.

Кроме Невы в городской анекдот попал и Обводный канал. Это крупнейшее искусственное гидрографическое сооружение в границах Петербурга вытекает из Невы в районе Александро-Невской лавры и впадает в реку Екатерингофка в самом устье Невы. Длина канала более 8 километров. Его строительство началось в 1803 г. и, в основном, завершилось к 1835 г. Почти сразу на его берегах стали возникать промышленные предприятия. Это последнее обстоятельство надолго определило отношение петербуржцев к каналу. Он был грязен, замусорен пароходными выбросами и отходами производства и, кроме того, прочно ассоциировался с тяжелым изнурительным трудом рабочих заводов и фабрик. Летними воскресными днями пологие берега Обводного канала заполнялись людьми. Здесь со своими многочисленными семьями отдыхали рабочие соседних предприятий, не имевшие возможности ни снять пригородную дачу, ни выехать на южный или заграничный курорт. С тех пор в Петербурге живет выразительный осенний, послеотпускной диалог, напоминающий старый добрый анекдот:

– Где отдыхал?

– На южном берегу Обводного канала.

Со временем Обводный канал и в самом деле превратился в сточную канаву с дурным запахом и нехорошей репутацией. Пройдет совсем немного времени – и Обводный канал в фольклоре назовут «Обвонным». В 1928 г. в сатирическом журнале «Пушка» можно было познакомиться с характерным анекдотом:

– А где тут Обводный канал?

– А вот идите прямо и где от запаха нос зажмурите, туточки и канал зачнется.

Еще один петербургский анекдот посвящен небольшому, но хорошо известному петербуржцам водному протоку Карповке – речке, что с востока на запад пересекает Петроградскую сторону. Ее старинное название восходит к финскому Korpi, что переводится, по одним источникам, как «Лесная речка», по другим – «Воронья речка». Это будто бы хорошо укладывается в логику наименований старинных географических объектов древними финнами. Однако русские до сих пор предпочитают связывать Карповку с неким реальным человеком по имени Карп, или по фамилии Карпов. Неожиданным образом это обстоятельство нашло отражение в современном городском фольклоре. Это произошло в 1986 г., во время памятного для многих ленинградцев матча-реванша по шахматам между двумя известнейшими шахматистами-антиподами Анатолием Карповым и Гарри Каспаровым. Симпатии ленинградцев в этом поединке заметно склонялись в сторону последнего. Карпова недолюбливали. Помнится, по окончании шахматной баталии, закончившейся его поражением, по Петербургу молниеносно разнеслась и зажила искрометная шутка неизвестного острослова:

Ленгорисполком постановил переименовать речку Карповку в Каспаровку.

К внутригородским садам и окрестным паркам петербуржцы всегда относились бережно и ревниво. Городские сады любили за их более или менее чистый, а иногда и лечебный воздух, за тишину, которую они предоставляли посетителям, за спокойствие, которого так недоставало в суете повседневной городской жизни. Даже несмотря на некоторые неудобства и недостатки.

Достоевский сказал:

– У каждого человека должно быть место, куда он мог бы пойти.

Это прочли и устроили Летний сад.

–  Ты где работаешь?

– В Саду Отдыха.

– А отдыхаешь?

– В Саду Трудящихся.

–  На какие грязи вы посоветуете мне ехать? – На Шуваловские.

–  Вы одна гуляете в лесу? – А что же? Ведь лес не сад Народного дома, где одной женщине ходить опасно.

Если судить по фольклору, слава публичного сада при Народном доме была действительно весьма сомнительной. Как, впрочем, и благоустройство Шуваловского парка. Но это нисколько не умаляло любви горожан к городским садам и паркам и не снимало беспокойства за судьбу зеленых насаждений, если возникала хоть малейшая угроза их существованию.

– Отчего в Петербурге вырубают деревья?

– Очевидно, хотят довольствоваться лесами и парками.

– Какие же у нас леса?

– Помилуйте – вокруг каждого строящегося дома.

– А парки?

– Воздухоплавательный и несколько трамвайных.

В общую систему петербургских парков традиционно входили и великолепные парки ближних дворцовых пригородов, куда петербуржцы издавна любили выезжать на воскресный отдых.

– До какой вам станции, гражданин?

– Забыл вот… название такое алиментарное. Да! Вспомнил: до Детского Села, пожалуйста.

–  Господин кассир, дайте мне, пожалуйста, билет в Петергоф.

– Старый или Новый?

– Нет уж, вы поновее, пожалуйста.

–  А знаешь, мне наш Петергоф больше Венеции нравится.

– Да ведь ты в Венеции не был?!

– Все равно, я на карте ее видел. Ничего особенного.

Из двух традиционных бед, которые преследуют нас на протяжении всей жизни, с одной из них – с военными комендантами, на которых городской фольклор взвалил роль дураков, – мы уже встречались. Осталось поговорить о другой беде – петербургских дорогах.

Если верить толковым словарям, которые утверждают, что дорога – это полоса земли, выделенная для езды и ходьбы, то самой первой петербургской дорогой надо признать старинный Новгородский тракт, который вел из Москвы и Новгорода к древним русским поселениям на Неве. Впоследствии вдоль трассы этой дороги был прорыт Лиговский канал для питания водой фонтанов Летнего сада, а затем канал засыпали и проложили Лиговскую улицу.

Состояние дорог в Петербурге в первую очередь определялось болотистой почвой, обилием дождей и крайне неустойчивой погодой. В первые годы существования Петербурга государственная забота о дорогах распространялась только на те из них, которые вели к загородным царским резиденциям – Царскому Селу и Петергофу. Благоустройство остальных дорог вменялось в обязанности домовладельцев. Они должны были мостить участки перед своими домами камнем или булыжником. Интересно отметить, что к домовладельцам предъявлялись только два требования: начинать работы по мощению не раньше 15 мая, то есть в сухое время года, и не допускать мощения сразу по всей ширине улицы, чтобы не мешать проезду транспорта. Эту традицию неплохо бы возродить в наше время. Но не будем отвлекаться.

Новый этап в мощении улиц начался в 1832 г., когда по предложению инженера В. П. Гурьева в качестве дорожного покрытия стали применять так называемые торцы, то есть шестиугольные 15-сантиметровой высоты шашки из хвойных пород дерева. Торцовыми шашками были настланы 16 центральных петербургских улиц и набережных, в том числе Невский и Каменноостровский проспекты, Садовая и Большая Морская улицы и многие другие магистрали. Торцовое покрытие проезжей части обещало дорогам прекрасное будущее. Однако наводнение 1924 г., когда все шашки-торцы неожиданно всплыли, остановило триумфальное шествие торцовых покрытий в Ленинграде. На смену торцам пришел асфальт, первые опыты покрытия улиц которым начались в Петербурге еще в 1840-х гг.

Между тем, какими бы дорожными покрытиями ни пользовались в Петербурге, они никак не поспевали за стремительно растущими требованиями к качеству дорог. Дороги никогда не удовлетворяли требованиям петербуржцев. Сохранилась похожая на анекдот легенда об одном англичанине, который в XIX в. побывал в Петербурге.

– В русской столице мостовые есть, и очень хорошие, только ими никогда не пользуются.

– Как так?

– Очень просто! – ответил англичанин. – Зимой не пользуются ими, потому что они сплошь покрыты снегом, а летом – потому что они беспрерывно чинятся.

Дороги стали любимой темой и ленинградского городского фольклора. Кажется, только ленивый не говорил, что «в Ленинграде дорог нет, но есть места, где проехать можно». Ленинградские таксисты с удовольствием рассказывали такой анекдот.

Японец сел в такси и, наивно полагая, что можно вздремнуть, через несколько минут проговорил на ломаном русском языке:

– Не могу понять, что за дороги у вас в Ленинграде. В Японии полчаса не проехать, чтобы не заснуть. В Ленинграде можно ехать 24 часа – и не заснешь.

В конце 1970-х гг., в период невиданной по активности подготовки к Олимпийским играм 1980 г., решили сразу и навсегда покончить с проклятым дорожным вопросом. Весь Ленинград был перекопан. К тому времени относится анекдот, несколько вариантов которого дожили до наших дней. Вот один из них:

«Армянское радио» спросили:

– Будет ли Третья мировая война?

«Армянское радио», не задумываясь, ответило:

– Будет ли Третья мировая война, не знаем, но Ленинград окапывается.

Надо признать, что в последние время дороги начали приводить в порядок. Но отвратительное качество работ и непростительная спешка при их проведении очень скоро все возвращают на круги своя.

Не случайно первое, что обещает каждый новый руководитель города при вступлении в должность, – это привести в порядок дороги. И как всегда, губернатор обещает, а фольклор подводит итоги.

– Вы не знаете, почему весь Невский перекопали?

– Романов потерял свою любимую заколку.

–  Вчера губернатор Яковлев заявил, что в Петербурге девяносто процентов дорог отремонтированы. – Странно. Я сутра до вечера каждый день езжу по всему городу. Неужели это только десять процентов?

Однажды губернатор Яковлев прилетел в аэропорт «Пулково», а служебная машина почему-то не пришла. Таксист домчал его до Смольного за десять минут.

– Что же это за дорога такая? – удивился Яковлев.

– Единственная в городе, о которой еще не прознал дорожный комитет и не успел перекопать, – ответил таксист.

Как бы то ни было, но исторически так сложилось, что, перефразируя известную формулу, все дороги в Петербурге заканчиваются улицами. И в буквальном, и в переносном смысле слова. Большая Новгородская дорога в конце концов стала Лиговским проспектом, Дорога за Кронверком – Кронверкским проспектом, Зелейная дорога – улицей Зеленина, Большая перспективная дорога – Невским проспектом. Примеры можно продолжить. В анекдоты почти все они попали уже в качестве улиц и проспектов.

– Почему Невский проспект так называется?

– Потому что на нем жил Александр Невский.

Это из ответов школьников на уроках. Их парадоксальный взгляд на историю позволяет проследить истоки так называемой вульгарной этимологии, в основе которой лежит множество легенд о происхождении тех или иных городских топонимов. С точки зрения фольклора, многие из них не только имеют право на существование, но являются еще и прекрасными образцами городской мифологии, ярко характеризующими те или иные этапы жизни и быта горожан. Вот еще один пример. Помните молодежный сленг незабываемых 1960-1970-х гг.?

– Чувак, как пройти на Невский?

– Да не пройти, а прихилять, и не на Невский, блин, а на Брод.

–  Какой самый популярный спорт в Петербурге?

– Хождение по мостовой.

Этот анекдот извлечен нами из сатирического журнала «Лукоморье» за 1914 г. Согласитесь, что его актуальность не утрачена и сегодня. Вот еще один. Он так же был опубликован в начале века в журнале, на этот раз – в «Сатириконе»:

Вечером на Невском.

– Городовой! Не можете ли указать поблизости недорогой ресторан?

– А вот, барышня, идите прямо по Невскому до Аничкова моста… Потом поверните обратно, до Конюшенной… от Конюшенной поверните опять обратно до Аничкова моста – пока к вам не пристанет какой-нибудь господин. Вот тут вам недорогой ресторан будет совсем близко.

Название Невского проспекта стало нарицательным. В каждом районе Петербурга был свой Невский проспект, или Брод, по аналогии с названием известнейшей улицы мира Бродвея. На Васильевском острове это был Большой проспект, которым островитяне заслуженно гордились.

– Чем отличаются жители Васильевского острова от жителей Петроградской стороны?

– Петроградцы ходят только по Большому и по Малому, а василеостровцы еще и по Среднему.

–  Молодой человек, скажите, пожалуйста, это Большой проспект?

Молодой человек поднимает голову, оглядывается, прикидывает…

– Да… значительный.

Свой Невский есть и у жителей Петроградской стороны. Это Кронверкский проспект, или улица Горького, как называли его в советское время. Анекдот перекликается с уже известным нам анекдотом о Невском проспекте, но мы его приводим исключительно ради сохранения удивительного аромата безвозвратно ушедшего времени.

Идет бабуля. Навстречу молодой человек. Бабуля спрашивает:

– Скажите, пожалуйста, молодой человек, как пройти на улицу Горького.

– Во-первых, не молодой человек, а чувак. Во-вторых, не пройти, а кинуть кости. В-третьих, не на улицу Горького, а на Пешков-стрит, – отвечает молодой человек и уходит.

Бабуля подходит к милиционеру.

– Чувак, как кинуть кости на Пешков-стрит?

– Хиппуешь, клюшка?!

Там же, на Петроградской стороне, недалеко от Кронверкского проспекта, расположена восьмиугольная площадь, образованная пересечением Каменноостровского проспекта с улицей Мира, бывшей Ружейной. Архитектурный облик площади начал формироваться в 1901-1906 гг. фасадами трех зданий, возведенных по проекту архитектора В. В. Шауба, и завершился в 1952 г. строительством дома № 15 по проекту О. И. Гурьева. Долгое время площадь не имела никакого названия. Понятно, что вакуум заполнил фольклор. В народе ее называли «Ватрушка», или «Площадь звезды». Огромная неоновая конструкция в виде звезды была распластана над площадью в те недалекие времена, когда Каменноостровский проспект (тогда – Кировский) был дорогой к правительственным дачам на Каменном острове и украшался, не в пример другим городским магистралям, ярко и выразительно.

Наконец, в 1992 г. площадь получила свое первое официальное название – Австрийская, в честь дружбы между народами России и Австрии. Это была одна из первых международных акций первого мэра Санкт-Петербурга А. А. Собчака. Известно, что отношение к нему петербуржцев было далеко не однозначным. И потому праздник открытия новой площади не обошелся без зубоскальства.

– Вы слышали, австрийцы заплатили Собчаку двести тысяч долларов за наименование площади Австрийской?

– Да. И не только. Марсиане дали ему взятку в один миллион долларов за сохранение названия Марсова поля.

Площадь Ленина перед Финляндским вокзалом в советские времена была одним из главных идеологических центров города. Здесь проходили политические митинги, здесь школьников принимали в пионеры, сюда привозили многочисленных иногородних туристов. Понятно, что тон задавал памятник Ленину в центре площади. К его истории и к фольклору, связанному с ним, мы еще вернемся. Это тема отдельного разговора. А пока отметим, что с падением советской власти обрушилась и вся идеологическая система, так крепко, казалось, скроенная. Революционные памятники потеряли свой первоначальный смысл, не приобретя никакого нового. Это породило блестящие образцы городского фольклора.

– Сынок, а как найти площадь Ленина? – обращается старушка к новому русскому.

– Надо длину Ленина умножить на его ширину, – подумав, ответил тот.

Но улицы сами по себе не были бы столь привлекательны для жителей и гостей Петербурга, если бы не были украшены историческими или архитектурными памятниками, многие из которых давно уже превратились в городские символы. С одним из них – Адмиралтейством – мы уже знакомы. Адмиралтейство – одно из самых старых сооружений Петербурга. Его заложили как судостроительную верфь на левом берегу Невы по личным карандашным наброскам Петра I осенью 1704 г.

В 1719 г. была предпринята первая перестройка главного здания Адмиралтейства. Она осуществлялась под руководством «шпицного и плотницкого мастера» Германа ван Болеса. Именно тогда над въездными воротами был установлен высокий «шпиц с яблоком» и корабликом на самом острие «шпица». С тех пор ни одна перестройка, а их, не считая текущих ремонтов, было две: в 1727-1738 и в 1806-1823 гг., не посягнула на эту удивительную идею Ван Болеса. За три столетия своего существования «Адмиралтейская игла», как с легкой руки Пушкина ее стали называть в народе, превратилась в наиболее известную эмблему Петербурга. И каждый новый ремонт лишь обострял восторженное отношение к нему петербуржцев. В городским фольклоре сохранились следы этого восхищения.

– Посмотри-ка, – сказал один веселый балагур своему приятелю, – на шпице Адмиралтейства сидит большая муха.

– Да, я вижу, она зевает, и во рту у нее нет одного переднего зуба, – ответил тот.

В 1886 г. один из умельцев при ремонте Адмиралтейского шпиля непонятно каким образом, без всяких приспособлений обогнув «яблоко», добрался до кораблика и произвел необходимый ремонт. Однако ему два года не выплачивали обещанное вознаграждение за работу. Никто не мог подтвердить, что ремонт выполнен.

– Ну сходите и посмотрите, – не выдержал, наконец, мастер, – ведь я все сделал.

Другим объектом городского фольклора стала Петропавловская крепость. И хоть ей, благодаря сложившейся исторической ситуации, ни разу не довелось выполнить свои оборонительные функции, ее статус, заложенный в названии, сыграл определенную роль в ее мифологии. Тем более что крепость едва ли не с момента своего рождения использовалась в качестве политической тюрьмы. Впервые это произошло еще при Петре I, когда сюда в 1718 г. заточили опального царственного узника, сына императора Петра I царевича Алексея Петровича. При Екатерине II в Петропавловскую крепость была доставлена изловленная в Европе авантюристка княжна Тараканова. Здесь ожидали решения своей участи декабристы. Ужасы Петропавловского заточения познали террористы-народовольцы, студенты взбунтовавшегося Университета, члены низвергнутого Временного правительства и многие другие мнимые или подлинные противники режима. Так что репутация Петропавловской крепости в народе была устойчивой.

В ресторане. Лакей:

– Какой крепости чаю прикажете?

Посетитель:

– Только не Петропавловской!

Голос с другого стола:

– И не Шлиссельбургской.

Взрослым авторам анекдотов вторят дети. Ответ одного из них на уроке литературы не оставляет сомнений в знании школьниками отечественной истории, пусть даже своеобразном. Все названные в анекдоте друзья Пушкина и в самом деле сидели в Петропавловской крепости, и сидели именно в Трубецком бастионе.

– Назовите декабристов – друзей Пушкина.

– Друзьями Пушкина были Рылеев, Кюхельбекер и Бастион Трубецкой.

Мало чем отличается от детской наивной непосредственности реакция на питерские чудеса архитектуры многочисленных экскурсантов, причем как своих, доморощенных, так и иногородних.

На экскурсии в Петропавловском соборе.

– Скажите, а какого размера Ангел на шпиле собора?

– В натуральную величину.

Турист экскурсоводу:

– Вы говорите, что высота шпиля Петропавловского собора 122 метра. А в той группе женщина говорит, что 123.

Экскурсовод:

– У меня данные зимние, а у нее летние. Тепло. Предметы расширяются.

С 1718 г. Петропавловский собор стал царской усыпальницей. Здесь погребены все русские цари петербургского периода отечественной истории, за исключением Петра II и Иоанна Антоновича (Ивана VI). Это всегда вызывает неподдельный живой интерес посетителей собора.

На экскурсии в Петропавловском соборе:

– А у вас тут похоронены копии или оригиналы?

Мы уже вскользь упоминали о Ледяном доме, построенном для развлечения петербургской знати в морозную зиму 1739/40 г. по распоряжению императрицы Анны Иоанновны. Он предназначался для шутовской свадьбы князя М. А. Голицына и калмычки А. И. Бужениновой. С наступлением первого весеннего тепла, в апреле 1740 г. дом растаял, но легендарная память о нем живет в народе до сих пор. Особенно беспокоятся о судьбе Ледяного дома иногородние экскурсанты, которые замучили экскурсоводов одним и тем же вопросом:

– А где сохраняется Ледяной дом Анны Иоанновны?

Впрочем, экскурсантов всерьез беспокоит судьба не только пресловутого Ледяного дома.

На автобусной экскурсии по городу.

– А это вот Казанский собор.

Экскурсант своей соседке:

– Удивительно, как это только такую махину из Казани-то везли?

Апофеозом непосредственности выглядит анекдот, рассказанный автору этой книги одним из научных сотрудников Павловского дворца-музея.

Экскурсовод в Павловском парке рассказывает о дворце, который построил знаменитый архитектор Камерон. В группе экскурсантов вдруг раздается мужской шепот, обращенный к подруге:

– Вот видишь, оказывается, Де Камерон не только похабщину писал, но и дворцы строил.

В 1759 г. в Петербурге было основано училище для воспитания пажей и камер-пажей. В 1802 г. оно реорганизуется по типу кадетских корпусов и получает название Пажеский корпус. Училище располагается во дворце графа Воронцова на Садовой улице, построенном архитектором Растрелли. Одно время даже бытовало фольклорное название участка Садовой улицы вдоль Гостиного двора – ее называли «Пажеской». Это было весьма привилегированное учебное заведение, прием в которое контролировали едва ли не сами императорские особы. Среди легенд, преданий и анекдотов об императоре Николае I сохранился анекдот о резолюции, якобы поставленной им на одном генеральском прошении.

Некий отставной генерал-майор подал прошение о принятии его сына на «казенный кошт» в Пажеском корпусе. Дата прошения пришлась на сентябрь, и оно начиналось: «Сентябрейший государь …».

Николай Первый наложил резолюцию: «Принять, дабы не вырос таким же дураком, как отец».

В 1918 г. училище было закрыто. В 1955 г. в стенах бывшего Пажеского корпуса разместилось вновь созданное Суворовское училище. Если его воспитанники и считают свое училище правопреемником Пажеского корпуса, то до уровня самосознания бывших кадетов, видимо, еще не доросли.

– Почему училище называется Суворовским?

– Потому что здесь учился Суворов.

В конце XIX в. в Петербурге появляется новый тип общественных зданий. Это были культурно-просветительские учреждения, вошедшие в петербургскую историю под названием народных домов. Они включали в себя театрально-концертные залы, библиотеки с читальными комнатами, воскресные школы, помещения для лекционной и кружковой работы, чайные буфеты, торговые лавки и многое другое.

Одним из крупнейших просветительских учреждений подобного рода в Петербурге был комплекс Народного дома императора Николая II на Петербургской стороне. Вокруг него был разбит сад с американскими горами, которые в народе прозвали «Американками». Народный дом был необыкновенно популярен как среди простого народа, так и среди актеров. В нем любили выступать многие знаменитые артисты.

Народный дом считался образцом современной архитектуры. Его изображения часто появлялись в периодической печати, в специальной и популярной литературе. Среди петербургских филокартистов бытует легенда о том, как однажды в Стокгольме была заказана партия открыток с изображением этого дома. Из-за досадной ошибки иностранного переводчика в надписи на открытке слово «народный» было переведено как «публичный». Тираж открыток прибыл в Кронштадт, где при досмотре с ужасом обнаружили прекрасно отпечатанный текст: «Публичный дом императора Николая II». Заказчики пришли в неподдельный ужас, и вся партия открыток якобы тут же была уничтожена.

Но это был не единственный курьез, связанный со сложностями перевода названия «Народный дом». Долгое время в Петербурге рассказывали анекдот, который многие выдавали за правду:

Однажды во время визита в Петербург французских военных кораблей в Народном доме был устроен прием в честь моряков дружественного государства. На другой день во всех французских газетах появились крупные заголовки: «Reception dans la maison publique de Saint Petersbourg», что в переводе на русский язык означало: «Прием в публичном доме Санкт-Петербурга».

Впрочем, лексические особенности русского языка не повредили репутации другого петербургского публичного заведения – знаменитой Публичной библиотеки. Даже прозвище работниц этого учреждения культуры – «Публичные девушки» – ничуть не смущало их прелестных обладательниц. Специальное здание для библиотеки было возведено в 1796-1801 гг. на западном участке усадьбы Аничкова дворца по проекту архитектора Е. Т. Соколова. Торжественное открытие библиотеки состоялось в январе 1814 г. О том, каким значительным явлением в культурной жизни столицы стало открытие библиотеки, можно судить по крылатому выражению, сохранившемуся в арсенале городского фольклора. Судя по всему, именно с тех пор деловитые мужья, торопливо уходя из дома невесть куда, могли успокоить своих недоверчивых жен безобидной фразой о том, что бегут «Пропустить стопку-другую книг». Интересно отметить, что тогда же среди разночинной интеллигенции появилось новое необычное словосочетание: «Стеклянная библиотека». На эзоповом языке любителей пропустить стаканчик так величали питерские винные погребки.

Долгое время директором Публичной библиотеки был Дмитрий Фомич Кобеко, оставивший своеобразный след в городском фольклоре. Однажды он заказал собственный портрет, который велел повесить над входом в читальный зал отдела рукописей. В петербургских салонах появилась новая острота, которой щеголяли неисправимые зубоскалы:

– Вы слышали? В Публичной библиотеке Кобеко повесился!

Долгое время у библиотеки не было своего «небесного покровителя». Только в 1932 г. ленинградской «Публичке», как ее называли поголовно все питерцы, было присвоено имя М. Е. Салтыкова-Щедрина. С точки зрения творческой интеллигенции, выбор был неожиданным. Пантеон петербургских деятелей литературы предоставлял и другие, более яркие возможности. Некоторые писатели не только внесли более заметный вклад в русскую культуру, чем Михаил Евграфович Салтыков, но и служили в библиотеке. Попытку разобраться в ситуации предпринял фольклор.

Однажды на приеме у Сталина находилась делегация ленинградских деятелей культуры и искусства.

– Было бы неплохо назвать вашу библиотеку именем какого-нибудь известного писателя, – с лукавой восточной улыбкой проговорил вождь.

– Какого же, Иосиф Виссарионович? – с готовностью предвкушая услышать имя любимого писателя, обратились в слух ленинградские товарищи.

Сталин неторопливо раскурил трубку и, не дождавшись никаких предложений, хитро проговорил:

– Салтыков-Щедрин тоже хароший писатель.

У этого анекдота есть еще один весьма характерный вариант, который должен быть приведен. Хотя бы ради того, чтобы понять творческий процесс исследования темы, в результате которого в лаборатории городского фольклора рождается анекдот.

Когда Иосиф Виссарионович узнал, что Публичная библиотека «безымянная», он выразил недоумение. Кто-то из подхалимов предложил назвать Публичку именем «нашего дорогого товарища Сталина». Великий вождь пыхнул трубкой, расправил брови и возразил:

– Пачему Сталин? Есть и другие харошие писатели. Салтыков-Щедрин, например.

Опыт подобострастного улавливания малейшего намека на желание любимого вождя у советского народа к тому времени уже был. Не зря он вырабатывался в лучших идеологических лабораториях КПСС с упорством, достойным лучшего применения. И соответственно, результаты были впечатляющими.

Сталин сказал:

– Я думаю, что было бы неплохо назвать советские пятилетки именем вождя мирового пролетариата.

И пятилетки назвали сталинскими.

На рубеже XIX—XX столетий, в бурные и тревожные годы борьбы государства с революционным экстремизмом, в поле зрения городского фольклора попали петербургские следственные тюрьмы. Их было несколько. Одна из таких тюрем размещалась в бывшем «Литовском замке». Так петербуржцы называли построенное в 1787 г. на углу Крюкова канала и Офицерской (ныне – Декабристов) улицы необычное для петербургской архитектуры здание, фасады которого украшали семь круглых романтических башен. В начале XIX в. в замке был расквартирован так называемый Литовский мушкетерский полк. Одновременно с «Литовским» замок в народе называли «Семибашенным». С 1823 г. мрачные сырые помещения замка начали использовать в качестве следственной тюрьмы, которая просуществовала без малого целое столетие, вплоть до 1917 г. Благодаря этому замок приобрел в народе еще несколько фольклорных названий: «Петербургская Бастилия», «Каменный мешок», «Дядин дом», «Дядина дача». Замок пользовался в Петербурге печальной известностью. Сохранился опубликованный в свое время в журнале «Сатирикон» характерный анекдот:

– Извозчик! К Литовскому замку.

– И обратно?

– Можно и обратно.

– Ждать-то долго?

– Шесть месяцев.

В марте 1917 г. толпы опьяненных запахом свободы революционных петроградцев подожгли, а затем и разрушили Литовский замок, предварительно выпустив всех заключенных на свободу.

Судьба другой следственной тюрьмы, широко известной по ее фольклорному имени «Кресты», сложилась более благополучно. Она сохранила свой функциональный тюремный статус, дожила до нашего времени, и только в начале XXI в. в администрации города заговорили о переносе собственно тюрьмы в другое место и превращении ансамбля старинных тюремных зданий в гостиничный или деловой комплекс.

Тюрьма, о которой идет речь, находится на Арсенальной набережной. Здесь, в самом центре рабочего Петербурга, рядом с Финляндской железной дорогой, на территории, ограниченной Невой и Симбирской улицей, в 1890 г. был выстроен мрачный, из красного кирпича, комплекс для изолятора специального назначения. В комплекс, кроме собственно тюремных помещений, входили церковь и несколько зданий специальных служб. Все строения были объединены переходами и в плане представляли несколько крестов, за что изолятор и получил свое широко и печально известное прозвище – «Кресты». В центре каждого креста возвышалась сторожевая башня. От города тюрьму отделяла глухая кирпичная стена.

Автором и строителем тюремного комплекса был широко известный в Петербурге зодчий А. О. Томишко. Известен и анекдот об окончании строительства.

По окончании строительства тюрьмы Томишко был вызван к царю.

– Я для вас тюрьму построил, – бодро отрапортовал зодчий.

– Не для меня, а для себя, – резко проговорил император и неожиданно прервал аудиенцию.

Реакция императора на неосторожную оговорку, якобы допущенную архитектором во время аудиенции, оказалась пророческой. Правда, надо признать, что эта несчастная оговорка была далеко не единственной причиной, в результате которой Томишко стал героем петербургского фольклора. Другим поводом стала «говорящая» фамилия зодчего. Согласно расхожей фантастической легенде, проект следственного изолятора предполагал строительство тысячи одиночных тюремных камер. На самом деле их оказалось 999. Как утверждает фольклор, в последней, тысячной, «томится дух Томишки», как витиевато, обыгрывая фамилию архитектора, говорили «знатоки». Несчастный архитектор был якобы замурован в одной из камер, дабы секрет постройки умер вместе с ним.

Мы коснулись одной довольно любопытной особенности городской мифологии. Жизнь и смерть архитекторов и строителей в фольклоре самым невероятным, мистическим образом связана с окончанием строительства возводимых ими сооружений. Более того, именно такая смерть чаще всего им была предсказана заранее. Смерть сразу по окончании строительства постигла не только незадачливого Антония Осиповича Томишко. Граф Александр Сергеевич Строганов, бессменно руководивший строительством Казанского собора, скончался через двенадцать дней после его торжественного освящения. Та же судьба постигла и французского зодчего Огюста Монферрана, автора проекта и строителя Исаакиевского собора. Известно, что собор возводился в течение сорока лет. Длительность строительства породила в Петербурге немало толков.

– Говорят, приезжий ясновидец предсказал Монферрану, что он умрет, как построит Исаакий.

– То-то он так долго строит.

Отношение коренных петербуржцев к Исаакиевскому собору и его внешним достоинствам всегда было двойственным. С одной стороны, есть чем гордиться и на что равняться: «Всякий – сам себе Исаакий». С другой – тотальная борьба большевиков за абсолютное превосходство во всем, будь то советская медицина или советские слоны, которые обязаны были быть лучшими в мире, доводила все до абсурда и превращала в свою противоположность. В фольклорной интерпретации этой бессмысленной и бесперспективной борьбы внешние особенности Исаакиевского собора выглядели пародией на самое себя.

Едет американец в такси по Ленинграду. Проезжают мимо нового дома.

– И сколько строилось это здание? – спрашивает американец у водителя.

– Да около года.

– Ну, у нас такой за полгода возводят.

Проезжают мимо другого дома.

– А этот? – спрашивает американец.

– Этот – за полгода – отвечает, наученный опытом, таксист.

– А у нас за три месяца.

Вконец расстроенный таксист едет дальше. Вдруг машина врезается в Исаакиевский собор.

– Черт возьми, – успевает воскликнуть, вылетая из машины, водитель, – еще вчера здесь ничего не было!

До сих пор мощные объемы и гигантские размеры Исаакиевского собора вызывают у туристов и неподдельное восхищение, и искреннее удивление одновременно.

У Исаакиевского собора два туриста.

– Такая громадина… Ты осмотри его изнутри, а я снаружи. Так дело у нас быстрее пойдет.

В допетровской Руси монументальных памятников в привычном понимании этого слова не было. В память о крупнейших государственных или общественных событиях возводились церкви в честь святых, в дни поминовения которых эти события происходили. Троицкий собор был построен в честь Святой Троицы, в день празднования которой был основан Петербург. В день поминовения святого Сампсона произошло победоносное Полтавское сражение, и в память о нем был заложен Сампсониевский собор. В честь иконы Казанской Божией Матери, с которой ополчение под водительством Минина и Пожарского в 1612 г. шло на освобождение Москвы от польского нашествия, был построен Казанский собор. Примеры можно продолжить.

Но европейское влияние проникло и в эту сферу городской жизни. Еще при жизни Петр I заказывает скульптору Растрелли конный монумент «собственной персоны». По замыслу Петра, он должен был быть установлен на поле, где произошло победоносное Полтавское сражение. Но создание скульптуры затянулось, затем умер Петр, а потом и планы изменились. Сегодня эта замечательная растреллиевская скульптура стоит на Кленовой аллее, перед главным входом в Михайловский замок. Напомним, что эта скульптура Петра является первым монументальным памятником, созданным в России, но не первым, установленным в Петербурге. Первым был воздвигнут памятник основателю Петербурга Петру I на Сенатской площади. С легкой руки Пушкина он широко известен как Медный всадник.

Памятник Петру I был торжественно открыт 7 августа 1782 г. Автором его был специально для этого приглашенный Екатериной II в Петербург французский скульптор Этьен Фальконе. Монумент представляет собой бронзового всадника, поднявшего на дыбы коня над бездной. По мысли скульптора, всадник олицетворяет собой Петра, «поднявшего Россию на дыбы». Однако в фольклоре этот образ интерпретируется иначе.

Петр два раза на коне через Неву перескочил. И каждый раз говорил:

– Все Божье и мое!

А на третий раз хотел прыгнуть и сказал:

– Все мое и Божье!

Да так и окаменел с поднятой рукой.

Тема Медного всадника – одного из главных символов Петербурга – не сходит со страниц классных сочинений питерских школьников, отдельные строчки из которых становятся достоянием школьного, а иногда и общегородского фольклора:

На коне сидит Петр I, он поднял передние ноги.

Медный всадник изображает Петра Великого, вставшего на дыбы на своей лошади.

Скульптор перебирал много камней для памятника Петру и наконец выбрал бронзу.

Современная мифология Медного всадника продолжает оставаться столь же яркой и выразительной:

– Ты слышал, Серегу в Питере крупно штрафанули! Врезался, понимаешь, по пьяному делу в лошадь с мужиком.

– Ну и как он, бедняга?

– Все как положено: «мерседес» всмятку, а сам в больнице валяется.

– А тот мужик с лошадью?

– А что с ним сделается, с бронзовым?

В 1873 г. в сквере перед Александрийским театром по проекту скульптора М. О. Микешина был установлен памятник Екатерине II. Памятник давно уже стал одним из любимых объектов городского фольклора. Наименее обидные его прозвища: «Микешинская сонетка», «Печатка» или «Катька». Место встреч и свиданий молодежи в сквере перед Александрийским театром называется «У Катьки». Мифология бронзового монумента богата и разнообразна. Еще в XIX в. начались разговоры о том, что место для установки памятника выбрано вовсе не случайно. Будто бы так и должна стоять лицемерная распутница – спиной к искусству и лицом к публичному дому, который, по одной версии, находился на Невском проспекте, на месте Елисеевского магазина, по другой – на Малой Садовой улице. Записные столичные зубоскалы и остроумцы ни на минуту не оставляли памятник без внимания:

Туристы внимательно разглядывают бронзовые фигуры екатерининских сподвижников на скамье, или «Екатерининской скамейке», как ее называют в народе, вокруг ее пьедестала, которые жестами демонстрируют размеры своих детородных органов. Один только Державин виновато разводит руками, да Екатерина Дашкова исподлобья всматривается в хвастливую жестикуляцию своих знаменитых современников. А над ними возвышается величественная и недосягаемая императрица с лукавой улыбкой на чувственных губах и скипетром-эталоном в монарших руках.

Одна из легенд утверждает, что под памятником зарыты «несметные богатства», которые вот уже полтора столетия будоражат умы городских властей. Будто бы при закладке монумента одна из экзальтированных придворных дам в эмоциональном порыве сорвала с себя перстень и бросила его в котлован. Ее примеру якобы последовали многие присутствовавшие. Драгоценности посыпались в таком изобилии, что торжественную закладку пришлось на некоторое время задержать. Кстати, если верить современным городским слухам, то уже в советское время у новых хозяев Смольного не однажды возникала мысль о раскопках в Екатерининском сквере. Однако дело дальше кабинетных разговоров так и не продвинулось. С этими слухами тесно связана легенда о будто бы принятом в 1950-х гг. решении о переносе памятника Екатерине на другое место. Якобы она заслоняла вид на Театр имени А. С. Пушкина с Невского проспекта.

Особой популярностью пользовались в народе стихи, посвященные как самой императрице, так и ее памятнику:

Матушка Екатерина,

Будь здорова, как скотина,

Добродушна, как свинья,

Плодовита, как земля.

Где стоит такая дама,

Позади которой драма,

Слева – просвещение,

Справа – развлечение,

А спереди не всякому доступно?

Этакая пикантная игра, в которой и правила всем понятны, и ответ заранее известен. Позади памятника – театр драмы, слева – Публичная библиотека, справа – сад Отдыха, а спереди – Елисеевский магазин, цены на товары в котором доступны далеко не всякому. Это про него в советские времена сложилась поговорка, обращенная к детям: «Смотрите, детки, как ели наши предки». Обращались-то к детям, а отвечали сами себе: «Спереди сласти, а сзади – страсти».

30 августа 1834 г. в центре Дворцовой площади был торжественно открыт грандиозный памятник победителю Наполеона в войне 1812-1814 гг. Александру I – Александровская колонна, – «Александрийский столп», или «Колонна победы», как его стали называть в разговорной речи. Колонна сооружена по проекту архитектора Огюста Монферрана. Объектом городского фольклора Александровская колонна стала едва ли не сразу после ее торжественного освящения. Как известно, колонна не врыта в землю и не укреплена на фундаменте. Она держится исключительно с помощью точного расчета, ювелирной пригонки всех частей и собственного веса. Согласно одному из многочисленных преданий, в основание колонны был зарыт ящик отличного шампанского, чтоб стояла вечно, не подвергаясь ни осадке, ни наклону. Но ничто не помогало унять страхи обывателей. К колонне долго не могли привыкнуть. Вот какой анекдот записал Петр Андреевич Вяземский:

Когда была воздвигнута Александровская колонна в память Александра I, графиня Толстая крепко запретила кучеру своему возить ее в близости колонны.

– Не ровен час, – говорила она, – пожалуй, и свалится она с подножия своего.

Одним из самых скандальных памятников, установленных русским императорам в Петербурге, был конный монумент Александру III. Он был открыт 23 мая 1909 г. на Знаменской площади столицы (ныне – площадь Восстания), перед Николаевским вокзалом. Современники почти единодушно воспринимали памятник как редкий образец сатиры в монументальной скульптуре. И действительно, приезжих, вступавших в город с Николаевского вокзала, встречала грузная фигура царя с тяжелым взглядом тайного алкоголика, каким, и, может быть, не без оснований, считали его современники, на откормленном тучном битюге, как бы пригвожденном к гробовидному пьедесталу. Почти сразу разразился скандал. Верноподданная часть петербургского общества требовала немедленно убрать позорную для монархии статую. Демократическая общественность, напротив, приветствовала произведение такой обличительной силы. В спор включилась Городская дума. И только автор памятника Паоло Трубецкой, итальянский подданный, воспитывавшийся вдали от «всевидящего ока» и «все-слышащих ушей», оставался невозмутимым и, как утверждает один анекдот, отшучивался:

– Политикой не занимаюсь, я просто изобразил одно животное на другом.

В салонах рассказывали и другой анекдот. Молва утверждает, что его автором, да и героем тоже, был князь Цицианов, один из потомков знаменитого питерского острослова XIX столетия грузинского князя Дмитрия Евсеевича Цицианова.

Один грузинский князь по поводу этого памятника сказал:

– Я знаю, цто Саса зопа, но зацем же это так подцеркивать?

Надо сказать, что памятник и в самом деле вызывает неоднозначные чувства. Если верить фольклору многие петербуржцы испытывали по отношению к нему обыкновенную неловкость, они стыдились его. По их мнению, такой памятник недостоин ни его оригинала, ни Петербурга. И пускались во все тяжкие, чтобы хоть как-то сгладить ситуацию.

– Приезжал по делам англичанин один… Мой знакомый. «Покажите мне, – говорит, – новый памятник, что Трубецкой сделал». И так мне, братцы, обидно сделалось, что повел я его к фальконетовскому Петру Великому, показал!

– Ну, и что же он?

– Ничего, хвалил.

Судьба монумента оказалась печальной. В 1937 г. памятник был снят с площади, к тому времени уже не Знаменской, а Восстания. По официальной версии, он будто бы мешал трамвайному движению. Долгое время памятник хранился во дворе Русского музея, отделенный от города чугунной решеткой. По меткому выражению фольклора, он стал «узником Русского музея».

Не случайно одной из первых побед демократической общественности в постсоветском Петербурге считается освобождение памятника Александру III из-за решетки Русского музея. Голос фольклора: «Свободу узнику Русского музея!» – был услышан. Памятник освободили из заточения и установили… перед входом в Мраморный дворец. Во дворе. На низком пьедестале, еще совсем недавно занятом «ленинским броневиком». Говорили, что временно. Что при этом имелось в виду, неизвестно. На историческом месте памятника Александру III перед Московским вокзалом стоит обелиск «Городу-герою Ленинграду».

В свое время в Петербурге на Манежной площади существовал помпезный памятник великому князю, третьему сыну Николая I Николаю Николаевичу (старшему). Во время Русско-турецкой войны 1877-1878 гг. он был командующим Дунайской армией. Памятник был выполнен по модели скульптора П. Канонико.

Между тем, среди членов царской семьи Николай Николаевич считался фигурой довольно одиозной. Несмотря на то что великий князь достиг чина генерал-фельдмаршала, особенными полководческими способностями, по мнению современников, он не обладал. В свете был более известен своим неуравновешенным характером. В последние десять лет жизни Николай Николаевич страдал тяжелым психическим заболеванием. Об этом свидетельствует семейный анекдот, родившийся внутри царствующей династии и ставший известным всему Петербургу.

Когда на Манежной площади поднялся конный памятник великому князю Николаю Николаевичу (старшему), персоне ничем не примечательной, его брат Михаил был очень поражен. Еще тогда, когда Николай Николаевич сошел с ума, он очень удивился:

– Как это человек такой непомерной глупости может, тем не менее, сойти с ума!

После революции, согласно ленинскому декрету о сносе памятников, «воздвигнутых в честь царей и их слуг», памятник Николаю Николаевичу был разобран и уничтожен.

Как мы уже знаем, в Петербурге, столице государства, в ранний период его существования принято было ставить памятники только царствующим особам и полководцам. Кажется, впервые этот принцип был нарушен при установке памятника Ивану Андреевичу Крылову. И то ему отказали в праве стоять на одной из городских площадей и «задвинули» в Летний сад. Может быть, поэтому споры о месте его установки долгое время занимали весь литературный и художественный Петербург. Памятник предполагали установить в сквере перед зданием Публичной библиотеки, где долгое время служил Иван Андреевич; на Васильевском острове у здания Университета, почетным членом которого он был с 1829 г.; на могиле в Некрополе мастеров искусств, где в 1844 г. он был похоронен. Выбор, однако, пал на Летний сад. Причем, если верить городскому анекдоту, это место было определено самим баснописцем еще при жизни. Вот как это выглядит в анекдоте, извлеченном из записной книжки вездесущего П. А. Вяземского:

Крылов сидел однажды на лавочке в Летнем саду. Вдруг… его. Он в карман, а бумаги нет. Есть где укрыться, а нет чем… На его счастье, видит он в аллее приближающегося к нему графа Хвостова. Крылов к нему кидается:

– Здравствуйте, граф. Нет ли у вас чего новенького?

– Есть: вот сейчас прислали мне из типографии вновь отпечатанное мое стихотворение, – и дает ему листок.

– Не скупитесь, граф, и дайте мне 2 — 3 экземпляра.

Обрадованный такой неожиданной жадностью, Хвостов исполняет его просьбу, и Крылов со своею добычею спешит за своим «делом».

И следовательно, местонахождение памятника было определено «деловым» интересом Крылова.

О том, что граф Хвостов был неисправимым графоманом, над которым потешался весь читающий Петербург, мы уже знаем.

Пьедесталом памятника Крылову служит гранитный куб, полностью покрытый бронзовыми рельефами на сюжеты его басен, выполненными П. К. Клодтом по рисункам известного художника А. А. Агина. Несмотря на некоторую массивность и даже тяжеловесность, особенно ощутимую среди легких беломраморных скульптур Летнего сада, «Дедушка Крылов», как его стали называть горожане, сразу же стал необыкновенно популярен. К нему приходят родители с маленькими детьми, гуляющие пары, туристы и просто любопытные. Вокруг памятника всегда много людей и животных.

Особенно любим памятник Крылову ребятишками дошкольного возраста. Некоторые из них попали в городской фольклор.

Одна мама, гуляя со своей дочкой по городу, все время натыкалась на памятники Ленину или его соратникам. И ей постоянно приходилось рассказывать об этом дочери. А когда они дошли до памятника «Дедушке Крылову», плоды воспитания тут же обрушились на маму.

– Мам, – проговорила девочка, глядя на пьедестал, испещренный сценками из жизни животных, – это Ленин и его соратники?

Известно, что Адмиралтейство задумывалось Петром I одновременно и как судостроительная верфь, и как военная крепость. Стапеля для строительства кораблей были обращены к Неве, а крепостная стена – в сторону возможного нападения шведов. Северная война к тому времени еще не закончилась. Однако ко второй половине XVIII в. надобность в Адмиралтействе как крепости окончательно отпала. Постепенно эспланада перед ним, которую в народе чаще всего называли «Адмиралтейской степью», теряла свои фортификационные черты. Уничтожались земляные валы с бастионами, засыпались рвы с водой. Еще в 1816 г. на месте наружного канала был разбит бульвар. Остальная территория представляла собой огромное неухоженное пыльное поле, которое в городе прозвали «Петербургской Сахарой».

Сад на всей этой гигантской территории был разбит только в 1872 г. и назван Александровским в честь Александра II, хотя в народе он был широко известен как «Адмиралтейский» или «Сашкин сад». В 1876-1880-х гг. в саду, напротив башни Адмиралтейства, был сооружен фонтан, а еще через несколько лет на территории у фонтана были установлены бюсты Н. В. Гоголя, М. Ю. Лермонтова и М. И. Глинки. Это было время, отмеченное заметным снижением художественного уровня монументальной скульптуры. Реакция фольклора была незамедлительной. В конце XIX в. появился анекдот:

– Почему бюсты вокруг фонтана перед Адмиралтейством такие маленькие?

– Ничего, они в саду. Подрастут.

Негативное отношение петербуржцев к скульптуре Александровского сада усилилось с появлением еще одного монумента – памятника Н. М. Пржевальскому. Памятник великому путешественнику и исследователю Средней Азии, отлитый по модели скульптора И. Н. Шредера, был установлен в 1892 г. В то время никто не мог предполагать, что почетный член Академии наук и почетный гражданин Петербурга генерал-майор Николай Михайлович Пржевальский, запечатленный в бронзе, окажется похожим на «лучшего друга всех скульпторов, путешественников и географов» Иосифа Виссарионовича Сталина. Но так распорядилась насмешливая и непредсказуемая судьба. И родилась очередная легенда. Рассказывали, как однажды, путешествуя по Азии, Пржевальский неожиданно отклонился от маршрута, завернул ненадолго в Грузию, встретился там с некой грузинской красавицей Екатериной Георгиевной – будущей матерью Сталина, влюбился в нее и осчастливил, став, как утверждает эта фантастическая легенда, отцом ребенка.

Смущает, правда, верблюд, прилегший отдохнуть на землю возле пьедестала. Он кажется совершенно случайным и необязательным под бюстом импозантного мужчины в мундире гвардейского офицера с погонами. Сохранилась легенда о том, что Географическое общество, членом которого был Пржевальский, еще при установке памятника указывало городским властям на неуместность «корабля пустыни» в непосредственной близости к морскому символу Петербурга – Адмиралтейству. Не вняли. И тем самым открыли небывалые возможности для мифотворчества.

Туристы у памятника Пржевальскому:

– А почему Сталин с верблюдом?

– А это символ долготерпения русского народа.

Один из лучших образцов советской монументальной скульптуры в Ленинграде – памятник А. С. Пушкину, исполненный по модели скульптора М. К. Аникушина, – был установлен в сквере на площади Искусств в 1957 г. Памятник стал несомненной творческой удачей скульптора. Он так естественно вошел в архитектурную среду площади, что кажется, будто стоит на этом месте еще с первой четверти XIX в., с тех самых пор, как архитектор Карл Росси закончил строительство Михайловского дворца и распланировал площадь со сквером перед ним. Даже придирчивый городской фольклор практически не смог найти ни одного изъяна в фигуре Пушкина. Разве что непропорционально длинная, вытянутая вперед правая рука поэта, на которую обратил внимание детский фольклор:

На площади стоит Пушкин с протянутой рукой.

Сквер вокруг памятника Пушкину стал любимым местом отдыха не только туристов, но и жителей окрестных кварталов. Здесь всегда многолюдно. Над памятником кружатся стаи прожорливых голубей.

У памятника Пушкину стоят пионеры и отдают честь. К ним подходит мальчик:

– Это кому вы честь отдаете?

– Пушкину.

– Это который «Муму» написал?

– Ты что?! «Муму» Тургенев написал.

Через минуту подошел снова:

– Не пойму я вас, ребята, «Муму» Тургенев написал, а вы честь Пушкину отдаете.

А вот два туриста из Франции.

– Не пойму, – говорит один другому, – попал Дантес, а памятник Пушкину.

И, наконец, снова наши, питерские:

Проходят два читателя-детективоглотателя мимо памятника Пушкину.

– Ха, написал каких-то «Мертвых душ», и на тебе – памятник поставили.

– А мне кажется, их написал Гоголь.

– Тем более.

Сидит мужик в сквере у памятника. Вдруг голос сверху:

– Послушай, друг. Постой за меня часок. Дело срочное.

Мужик согласился и залез на пьедестал. А Пушкин с него сошел. Прошел час. Другой. Нет Пушкина. Надоело мужику стоять. И пошел он искать Пушкина. По Михайловской. На Невский. По галерее Гостиного. В бывший Толмазов переулок. В 27-е отделение милиции.

– Вам тут Пушкин не попадался?

– А у нас тут все Пушкины. Вот медвежатник. Вот форточник. Вот бомж.

– А в уголке?

– Да тоже Пушкин. Рецидивист.

– А он что?

– Да чуть ли не каждый вечер ловит голубей и гадит им на головы. Говорит, в отместку.

Чтобы не казалось, что с проблемой литературного невежества фольклор столкнулся впервые, или, как мы любим говорить, такого никогда не было, приводим анекдот, опубликованный в сатирическом журнале «Пушка» в 1927 г.:

Проходят двое мимо мемориальной доски с надписью: «Здесь жил Пушкин».

– Интересно, за что же это ему такую доску приклепали?

– Не иначе, как самый аккуратный жилец покойничек-то был.

Большевики-ленинцы, отняв в 1917 г. у народа веру в Бога, взамен предложили ему языческое поклонение идолам, скульптурные изображения которых заполонили улицы и площади городов, кабинеты, лестничные площадки и залы заседаний советских учреждений, красные уголки заводов и фабрик, ленинские комнаты воинских подразделений и пионерские уголки в школах. В основном это были памятники Ленину и Сталину. Это был поистине единый в двух лицах коммунистический бог, имя которого даже произносилось вместе, одной торопливой скороговоркой: «ЛенинСталин». Поклонение им приобретало все более необычные, если не сказать экзотические, гипертрофированные формы. У подножия этих каменных, бронзовых, бетонных и алебастровых истуканов пионеры клялись в верности делу «Ленина-Сталина», комсомольцы гневно обличали врагов народа и требовали их немедленной казни, а партийцы клятвенно обещали в ближайшие годы построить рай на земле. Под присмотром недремлющего взгляда «Ленина-Сталина» производились записи в актах бракосочетания и рождения детей. На могилах умерших произносились последние заверения в верности и преданности почившего делу «Ленина-Сталина». Пожалуй, в присутствии памятников «Ленину-Сталину» не совершались разве что акты зачатия.

Обожествление Ленина началось еще при жизни вождя. С его непосредственного согласия имя Ленина присваивалось фабрикам и заводам, городам и поселкам. Однако то, что началось после его смерти, заслуживает особого внимания историков и социологов. Памятники вождю Октябрьской революции не устанавливались, пожалуй, только в деревенских банях и городских общественных туалетах.

Ленинград в этом смысле мало чем отличался от других населенных мест. Уже 7 ноября 1924 г. в Ленинграде, у Финляндского вокзала, был открыт первый памятник Ленину. Монумент был исполнен по модели скульптора С. А. Евсеева и архитекторов В. А. Щуко и В. Г. Гельфрейха. Первоначально памятник был установлен в непосредственной близости к южному фасаду Финляндского вокзала, в память о прибытии Ленина в Петроград в апреле 1917 г. В 1930 г. от памятника к Неве была проложена аллея, а в 1945 г. памятник перенесли на 180 метров ближе к набережной и установили на более высокий фундамент. Вокруг памятника был разбит сквер.

Памятник представляет собой ставшую с тех пор традиционной фигуру пламенного оратора с призывно вытянутой вперед рукой, выступающего с башни стилизованного броневика, – этакий запоминающийся величественный зримый образ революции.

Объектом городского мифотворчества памятник стал почти сразу после его открытия. Так как Ленин в глазах народа был первым советским царем, то и монумент ему привычно сравнивали с памятниками особам, царствовавшим до революции.

После появления на Знаменской площади памятника Александру III горожане, отправлявшиеся к Московскому вокзалу, любили крикнуть кучеру:

– К пугалу!

Когда же поставили памятник Ленину у Финляндского вокзала, то извозчики, лукаво подмигивая, уточняли:

– К какому, вашество? К Московскому аль к Финляндскому?

Среди первых анекдотов о памятнике записан этакий монолог философствующего обывателя:

– Вот как правители обустраиваются и государством управляют: Петр сидит на коне, за спиной у него Исаакиевский собор как оплот православия, с одной стороны – Адмиралтейство, корабли строить, с миром торговать, с другой – Сенат и Синод, государством управлять, а рукой он указывает на Университет и Академию наук – вот куда нужно стремиться. Ленин влез на броневик, с одной стороны у него райком партии и тюрьма «Кресты», неугодных сажать, с другой – Артиллерийская академия, обороняться, за спиной – вокзал, чтобы, если что, сбежать, а указывает он на Большой дом – «все там будете!»

Пожалуй, главная мысль всего этого монолога: Ленин направляет в сторону, противоположную той, куда указывает Петр I.

Но особенное внимание фольклора памятник приобрел позже, когда непосредственная реакция на Октябрьскую революцию сменилась на опосредованную, когда ее стали воспринимать через сомнительные достижения советской власти либо через ее пропагандистские символы. Монументальная скульптура в этом смысле представляла собой бесценный материал. Памятники вождю революции стали подвергаться остракизму в первую очередь, поскольку они были, что называется, рядом, у всех на виду.

В словаре лагерно-блатного жаргона, которым нельзя пренебрегать уже потому, что внутренняя свобода и раскованность в тюрьмах и лагерях позволяли их обитателям говорить то, о чем могли только подумать, боясь произнести вслух, по другую сторону колючей проволоки, памятники Ленину в Ленинграде занимали далеко не последнее место. Так, произнести подчеркнуто патриотическую речь в красном уголке называлось: «Трекнуть с броневичка», а сам памятник у Финляндского вокзала имел несколько прозвищ: «Трекало на броневичке», «Финбанское чучело», «Экспонат с клешней», «Лысый камень», «Ленин, торгующий пиджачком». Вспоминали старый, но всегда актуальный анекдот:

Дзержинский обращается к Ленину:

– Владимир Ильич, где вы такую жилеточку достали?

Ленин закладывает большой палец левой руки за пуговицу жилетки:

– Эту? – затем резко выбрасывает правую руку вперед и вверх: – Там!

Несколько позже фольклор обратил внимание на некую композиционную связь памятника с Большим домом и превратил эту формальную связь в смысловую. В годы перестройки она уже не могла импонировать хозяевам мрачного символа сталинской эпохи на другом берегу Невы. Забеспокоились о чистоте мундира. Фольклор ответил анекдотом.

Партийное собрание в Большом доме. Голос с места:

– Товарищи, Ленин, который указывает рукой на Большой дом, как бы приветствуя его, дискредитирует нашу историю. Предлагаю повернуть его лицом к Финляндскому вокзалу.

Голос из президиума:

– Возражаю. Тогда он будет указывать в сторону Финляндии, а туда и без его указания бегут наши граждане.

6 ноября 1927 г., к 10-й годовщине Октябрьской революции, перед главным входом в здание Смольного был открыт еще один памятник Ленину. Авторы памятника скульптор В. В. Козлов и архитекторы В. А. Щуко и В. Г. Гельфрейх повторили к тому времени уже канонизированную позу выступающего Ленина. В советской иерархии памятников «вождю всемирного пролетариата» этот монумент признан одним из лучших. Он стал официально утвержденным эталоном всех последующих памятников вождю. Его авторское повторение было установлено во многих городах Советского Союза. Вместе с тем Ленин с характерно вытянутой рукой оказался удобной мишенью для остроумных зубоскалов и рисковых пересмешников. С тех пор о многочисленных памятниках подобного рода стали говорить: «Сам не видит, а нам кажет», а в эпоху пресловутой борьбы большевиков с пьянством и алкоголизмом безымянные авторы знаменитой серии анекдотов ««Армянское радио» спросили…» умело пародировали методы войны с ветряными мельницами:

– Куда указывает рука Ленина на памятнике у Смольного?

– На одиннадцать часов – время открытия винно-водочных магазинов.

После знаменитого XX съезда партии и доклада Хрущева о культе личности Сталина, когда идеологический пресс был в значительной степени ослаблен, изменилось и отношение к Ленину. Это было время, когда в советском искусстве предпринимались попытки переосмыслить образ Ленина, придать его облику чисто человеческие качества, противопоставив их привычным чертам государственного и политического деятеля. Что из этого получилось, можно судить по анекдоту, героем которого стал памятник Ленину в Таврическом саду. Памятник выполнен скульптором В. Б. Пинчуком и установлен вблизи главного входа в сад в 1957 г.

– Папа, а кто этот маленький? – спросил сын отца у входа в Таврический сад.

– Кто-кто… – растерялся папа. – Ильич в пальто, вот кто.

Продолжением петербургских улиц являются их мосты. Это наблюдение кажется верным не только потому что количество улиц в Петербурге не так уж намного превышает количество мостов, а еще и потому что именно мосты выполняют, если можно так выразиться, роль совокупной топонимической памяти города. Сколько бы переименований ни претерпевали городские улицы, мосты, которые первоначально были названы так же, как и улицы, в створе которых они стоят, чаще всего сохраняют память о первом названии. Их, как правило, не переименовывали. А если это случалось, фольклор тут же этот факт подвергал остракизму. Вот анекдот о неком гипотетическом постановлении губернатора Петербурга:

«В связи с Указом Президента о посмертном присвоении за особые революционные заслуги лейтенанту Шмидту Петру Петровичу воинского звания капитан 3-го ранга, мост Лейтенанта Шмидта в Петербурге переименовать в мост Капитана 3-го ранга Шмидта».

В 2007 г. мосту Лейтенанта Шмидта было возвращено его историческое название. Теперь он – Благовещенский. Это был первый в Петербурге постоянный мост через Неву. Он строился целых семь лет и был торжественно открыт в 1850 г. В Петербурге того времени был популярен анекдот, главная, говоря современным языком, фишка которого приписывалась небезызвестному питерскому острослову князю Меншикову.

У князя Меншикова с графом Клейнмихелем была, что называется, контра; по службе ли, или по другим поводам, сказать трудно. В шутках своих князь не щадил ведомства путей сообщения. Когда строились Исаакиевский собор, постоянный мост через Неву и Московская железная дорога, он говорил:

– Достроенный собор мы не увидим, но увидят дети наши; мост мы увидим, но дети наши не увидят; а железной дороги ни мы, ни дети наши не увидят.

Надо сказать, что строительство мостов вообще, а через Неву особенно, дело не легкое. Глубоководная и непредсказуемая Нева не на шутку сопротивлялась возведению мостов. Через пятьдесят лет после строительства Благовещенского моста в городе развернулась эпопея возведения Большеохтинского моста. Оно также растянулось на несколько лет, что, конечно же, не обошлось без внимания фольклора.

– Папа! Что же делала Пенелопа, чтобы обмануть своих женихов?

– Какую-то трудную, нескончаемую работу.

– Какую же именно?

– Гм… она или Охтинский мост строила, или Государственную думу обустраивала.

В первой четверти XVIII в. Фонтанка служила границей города. Первый мост через нее в створе будущего Невского проспекта перекинули солдаты квартировавшего поблизости строительного батальона подполковника Аничкова. Мост был со шлагбаумом. В ночное время он опускался, как бы запирая город. Очень скоро имя подполковника Аничкова дало название мосту. Впрочем, в обиходной речи его иногда называли Аничкиным – по имени какой-то никому не известной Ани, Анички.

– Назовите питерский мост с женским именем.

– Аничкин.

За почти что трехвековую историю мост несколько раз перестраивался. С 1785 по 1841 г. он представлял собой знакомую нам композицию с каменными башнями, наподобие сохранившихся Чернышева и Старо-Калинкина мостов. В то время Фонтанку пересекали семь подобных однотипных конструкций. Все они были разводными. Подъемные механизмы располагались под сводами башен. Калинкин мост уже давно не разводится, однако студенты Кораблестроительного института, что находится рядом с мостом, до сих пор эксплуатируют эту давнюю функцию старинного моста.

– Иванов! Почему опоздали на лекцию?

– Калинкин мост развели, профессор.

Но вернемся к самому знаменитому из петербургских мостов. Как известно, мост украшают четыре фигуры коней с водничими, изваянные крупнейшим русским скульптором-анималистом Петром Карловичем Клодтом. Мощные фигуры прекрасных диких животных, динамичные классические скульптуры обнаженных юношей, непривычная для монументальной скульптуры близость восприятия в сочетании с некоторой неоднозначностью, улавливаемой в тексте памятной бронзовой доски, укрепленной на одном из гранитных кубов, служащих пьедесталами для клодтовских коней: «Лепил и отливал барон Петр Клодт в 1841 году», породили соответствующий фольклор, пикантная фривольность которого с лихвой искупается добродушной незлобивостью собственно фольклорных текстов. Вот анекдот, напрямую пародирующий двусмысленность бронзовых слов:

Стоит на Аничковом мосту мужик и справляет малую нужду. Подходит милиционер и вежливо начинает стыдить мужика:

– Как же это, гражданин… В центре города… На таком месте… Небось питерский рабочий…

– Рабочий, рабочий … – нетерпеливо отмахивается мужик. – Не видишь, что написано: «отливал барон Клодт». Как барону – так можно, а рабочему – так нет?!

В эпоху императора Павла I, страстного почитателя воинского устава и армейского порядка, городской фольклор живо обращался к малейшей возможности посмеяться над солдафоном в царской короне.

– Разводы на мостах плохие, – раздраженно бросил Павел Петрович встречавшему его с прогулки фон Палену.

Наутро все мосты в Гатчине были расписаны свежими разводами.

Однако не случайно Петербург называют музеем мостов. К мостам петербуржцы относятся как к одним из самых замечательных достопримечательностей своего города. Триумфальное шествие мостостроения в городе позволило поставить питерские мосты в один ряд с уникальными, только Петербургу свойственными явлениями природы. Это входит в сознание петербуржцев с младых ногтей. Вслушайтесь в ответ петербургского школьника:

– Какие явления природы связаны с Ленинградом?

– Белые ночи… Наводнения… Развод мостов.

Развод мостов – явление уникальное. Петербург, кажется, единственный город в России, где в проектах мостов предусматриваются разводные пролеты для обеспечения свободного прохода под ними крупнотоннажных судов с высокими трубами и мачтами. И думается, вряд ли выглядит случайным интерес сексуально озабоченной части юного населения города к такому необычному явлению, как подъем мостовых пролетов в вертикальное положение. Анекдоты на тему таких ярких и выразительных фаллических символов не устают будоражить податливые умы петербуржцев.

По сообщению агентства Рейтер в Петербурге, на Неве затонула баржа с виагрой. В настоящее время петербуржцы не могут добраться домой и на работу, потому что опустить разводные мосты не представляется возможным.

Глава 5. Трудовой ритм города

Жизнь ямщика была неразрывно связана с лошадью. И если в деревне полноправным членом крестьянской семьи испокон веков была корова, то в городе то же самое можно было сказать об извозчичьей лошади, хотя большинство питерских извозчиков личных лошадей не имели. Они принадлежали хозяину, у которого ямщик работал. Но традиционно домашнее обращение к лошадям оставалось. 

Мощнейшему импульсу промышленного развития, который был задан Петербургу едва ли не с момента его возникновения, город обязан даже не столько своему столичному статусу, сколько географическому положению, доставшемуся ему от природы. Полноводная Нева с ее многочисленными рукавами и не менее многочисленные другие естественные, а затем и искусственные водные протоки вокруг невской дельты предоставили городу такие транспортные возможности, не воспользоваться которыми было бы просто грешно. Уже осенью 1704 г. Петр I закладывает на левом берегу Невы судостроительную верфь – Адмиралтейство. Вдоль Невы, сначала на левом, а потом и на правом берегу, возникают и другие промышленные предприятия: канатный и смоляной дворы, партикулярная верфь, буяны для складирования и хранения товаров, пристани для их разгрузки, первый Гостиный двор для торговли плодами производства.

В этом смысле характерна судьба Обводного канала. Еще до того как он полностью вошел в промышленную эксплуатацию, на его берегах, как грибы после дождя, один за другим начали возникать фабрики и заводы. Их было так много, что реакция городского фольклора едва поспевала за событиями. Как правило, она была отрицательной. Обводный канал, который в народе называли «Новой канавой», подвергся уничижительной оценке: «Батюшка Питер бока наши вытер, а матушка Канава совсем доконала».

Традиционным производством для Петербурга всегда было строительство кораблей. Известно, какое значение придавал Петр строительству военно-морского флота. Он не оставлял его без внимания даже во время частых отлучек из Петербурга. В фольклорной энциклопедии петербургской жизни первой четверти XVIII в. сохранился характерный обмен «посланиями» между царем и первым генерал-губернатором Петербурга А. Д. Меншиковым:

Петр I – Меншикову:

Высылаем сто рублев

На постройку кораблев.

Напишите нам ответ,

Получили али нет.

Меншиков – Петру:

Получили сто рублев

На постройку кораблев.

Девяносто три рубли

Пропили и прое....

Остается семь рублев

на постройку кораблев.

Напишите нам ответ,

Строить дальше али нет.

Петр – Меншикову:

Воля царская моя:

Я не знаю них…,

С кем пили, кого е…

Мне, чтоб были корабли.

Петербургское Адмиралтейство в начале XVIII в. было единственным в Европе судостроительным предприятием, которое могло похвастаться величественным зрелищем – спуском корабля на воду перед самыми окнами императорского дворца. Спуском руководил адмирал Ф. А. Головин, отчего в Петербурге все новые корабли называли «новорожденные детки Головина». Сам царь лично вручал старшему мастеру спущенного корабля на серебряном блюде по три серебряных рубля за каждую пушку. Говорят, что еще несколько лет после смерти Петра мастер в день спуска нового корабля в память о великом императоре одевался в черную траурную одежду. Только при жизни Петра I, то есть с апреля 1706 по январь 1725 г., на стапелях Адмиралтейской верфи было построено более 40 кораблей, а до середины 1840-х гг., когда Адмиралтейство как судостроительное предприятие полностью утратило свое значение, на воду было спущено около трехсот кораблей.

Вслед за Адмиралтейством в Петербурге появились и другие судостроительные заводы: Охтинский, Ново-адмиралтейский, Балтийский, Северный. Спуски кораблей в воду торжественно обставлялись. Ритуал спуска тщательнейшим образом разрабатывался в высочайших кабинетах и согласовывался лично с императором, на спуске присутствовали многочисленные члены царской семьи, а зачастую и сами царствующие особы. Служились торжественные молебны, произносились речи, на счастье разбивалось шампанское, награждались строители. Однако не все проходило гладко. Так, 1 января 1799 г. со стапеля должны были сойти сразу четыре корабля: «Михаил», «Эммануил», «Святая Анна» и «Благодать». На спуске присутствовал сам Павел I. Но дело не заладилось. Первые три сошли со стапеля вполне благополучно, а последний застрял. Вскоре в городе появился анекдот:

Молодой князь А. С. Меншиков, будущий морской министр, сказал, обращаясь к императору:

– «Анна» сошла славно, а «Благодать» велит себя подождать.

Известный петербургский салонный острослов как в воду глядел. Ждать пришлось долго. Корабль «Благодать» был спущен на воду только 1 августа 1800 г.

Но еще более мощными темпами, чем судостроение, в Петербурге развивалось строительство зданий, как общественных и производственных, так и гражданских. Благодаря строительству в Петербурге появлялись новые имена предпринимателей, вовлеченных в возведение зданий и сооружений. Они становились известными наравне с именами вельможных сановников. Среди них было и имя Василия Федуловича Громова. Это был один из наиболее ярких представителей потомственной лесоторговой фирмы «Громов и К°». В Петербурге его называли «Лесным королем», хотя и не только это ставилось в заслугу известному лесопромышленнику. Большую часть доходов он отдавал на благотворительность, принимая участие в строительстве церквей, больниц для бедных и детских приютов.

Героем петербургского городского фольклора Громов стал благодаря популярному анекдоту, который любили рассказывать петербуржцы в пору строительства Исаакиевского собора. Как известно, под фундамент собора было забито более десяти с половиной тысяч деревянных свай. Петербуржцев восхищало все – и их впечатляющее количество, и технология забивки, и качество самого леса, поставляемого известной петербургской фирмой «Лесного короля». Патриотические чувства выплескивались наружу.

Однажды при забивке свай под фундамент Исаакиевского собора одна из них неожиданно легко ушла в землю. Поначалу это не вызвало особенного удивления. Все знали о топком петербургском болоте. Вслед за первой начали забивать другую сваю, но и та скрылась в болотистом грунте. Установили третью, четвертую… Все они бесследно исчезали из глаз строителей. Вдруг в Петербург из Нью-Йорка прибыло сообщение:

– Вы испортили нашу мостовую.

– Причем здесь мы? – раздраженно ответили из Петербурга.

– Но на торце бревна, торчащего из земли посреди нашей дороги, стоит клеймо вашей фирмы «Громов и К°», – пришел ответ из Америки.

Городские анекдоты сохранили память о строительстве и других петербургских зданий.