Поединок на границе

— Получилось, как в партизанской песне: «И на Тихом океане свой закончили поход», — шутит Павел Иванович.

Но вот и на востоке смолкла канонада. Победоносно закончилась беспримерная по мужеству и напряжению война. Надо было бы отдохнуть, но уже ждали новые неотложные дела.

III

Неизгладима память об октябрьских днях 1961 года. В жизни Павла Ивановича, интересной и содержательной, эти дни занимают особое место. Он провел их в Московском Кремле.

Делегат XXII съезда КПСС, Босый обычно пораньше приходил во Дворец съездов, где шли заседания. Все время его не покидала мысль: глубоко знаменательно, что съезд партии, прокладывающий пути в будущее, проходит в новом дворце, что этот чудесный дворец, просторный, полный солнца, символически напоминает здание коммунизма, которое вдохновенно строит наш народ.

Босый вместе с тысячами других посланцев партии призван был утвердить новую партийную Программу — Коммунистический манифест современности. До съезда он не раз читал и перечитывал ее проект, но когда побыл на съезде, планы партии предстали перед ним во всем своем величии и грандиозности.

Со съезда он возвращался помолодевшим, чувствуя небывалый душевный подъем, прилив новых сил. В штабе задержался ненадолго. Ездил по заставам, частям, рассказывал о съезде, о новой Программе партии, внушал людям: «Решение съезда надо выполнять сейчас же, без промедления. Смотрите, сколько дел, которые ждут молодых, горячих рук!».

Занимаясь службой, боевой подготовкой, хозяйством, генерал Босый никогда не забывал одной простой истины: граница — это люди. И как в свое время старшие товарищи воспитывали и обучали его самого, так он старался передать молодежи свой опыт и знания. Многие бывшие его подчиненные ныне опытные командиры. Это Ковальчук, Байтасов, Власов, Бородкин, Кузнецов. Разве всех назовешь! Павел Иванович далек от мысли видеть в росте этих офицеров лишь свою заслугу. Воспитание хорошего офицера — результат труда большого коллектива. Но каждый из них не один год работал вместе с Босым и при расставании благодарил за науку.

Не поддается учету то, что переняли молодые офицеры у ветерана войск. Но они не могли не поучиться у него трудолюбию, влюбленности в пограничную службу. У Павла Ивановича за плечами большая жизнь. Не все в ней прошло, как хотелось бы. Были и ошибки, сомнения. Но он не покривит душой, если скажет: охрана границы была его жизнью. Любимое дело приносило ему много радостей, из-за него он огорчался, негодовал, но никогда не был равнодушным.

Вот и сейчас, когда хуже стало здоровье и пришлось оставить службу, он не может без любимого дела, без границы.

— Поеду к твоим солдатам. Буду рассказывать о войне, о службе, о том, что знаю. Не возражаешь? — сказал он своему фронтовому другу генералу и, получив «добро», уже всерьез стал готовиться к поездке.

Ящики письменного стола у Босого полны писем. Девушка-почтальон полушутя, полусерьезно говорит ему:

— Приехали вы на мою беду. Такого адресата нет во всем районе.

Понять ее не трудно: в праздничные дни он получает не меньше сотни писем и телеграмм. И в обычные дни друзья тоже не забывают.

Я смотрю на эти письма и думаю: «Должно быть, радостно жить человеку, у которого так много верных друзей!»

В отдельной стопочке письма сына Гая. Отцу кажется, что они пахнут морем. Гай — моряк, но и на его погонах есть зеленая полоска.

IV

Рассекая тугую волну, корабль упрямо идет вперед. Давно скрылся город, его нарядные, расположенные амфитеатром дома, оживленные набережные, колоннада фабричных труб, угас деловой шум большого порта. Кругом море. Оно сейчас сердитое и потому зеленое, зловещее. Это всегда так. Голубым и синим море бывает, когда освещено солнцем.

Гай Павлович смотрит на приборы, смотрит больше по привычке. Он и так с точностью до минуты скажет, когда корабль придет в указанный район. Глаз наметан, дорога укатана. Десять лет ходит по ней. Сначала ходил штурманом, затем помощником, замполитом, а теперь командиром корабля. Теперь у него самого есть помощник старший лейтенант Артур Ивчатов. Он стоит рядом. Гай любуется, как уверенно несет он вахту. С таким помощником хорошо и легко работать, на него можно положиться, как на самого себя: не подведет.

Постояв немного на мостике, Гай спускается в машинное отделение. Лейтенант Тараев, мгновенно очутившись перед командиром, рапортует, но Гай не слышит: от сильного гула на какое-то мгновение наступает глухота. Но вот уши привыкают, и Босый спрашивает:

— Все в порядке?

— Все хорошо, товарищ капитан-лейтенант! — на красивом лице Тараева сияет счастливая улыбка. Молодец лейтенант, весело работает, машину знает и не белоручка. Чуть какая неисправность — сам будет копаться.

А ведь хотели обидеть парня. Подходил срок очередного звания. Гай сел было писать представление, как вдруг вызывают в штаб: «Отставить. Рано. Пусть сначала стиляжьи замашки бросит». Какие замашки? Просто человек хочет со вкусом одеваться. Гай убедил начальство, отстоял справедливость, не дал Тараева в обиду.

«Одобрил бы отец? — подумал он тогда. — Обязательно одобрил бы!»

Мысленно советоваться с отцом стало потребностью Гая: «А как бы поступил в таком случае отец?» Это помогает: сомнения отсеиваются, и приходит нужное решение.

Нет, Гай никогда не пользовался положением своего отца. Командир части, в которой он служит, откровенно признался мне: «Гай — сын генерала Босого? Ей-богу, не знал».

Вышло так, что отец и сын почти не жили вместе. Детские годы Гая не в счет. Сначала разлучила война. Затем учеба в суворовском, после в высшем военно-морском. Когда же стал офицером, попал не туда, где служил отец. Видятся они не часто, но уж если сойдутся во время отпуска, переговорят обо всем. Впрочем, рассказывает больше отец, у Гая жизнь небогата событиями. Мысленно он прошел с отцом по всем границам, по всем фронтам войны. Говорит отец не только о хорошем, но и не скрывает своих ошибок: «Зачем сыну спотыкаться на знакомом месте?»

— Ты идешь на корабль, — сказал ему отец, когда они свиделись после того, как Гай окончил училище. — А что такое корабль, знаешь? Машина, техника, оружие? Нет, братец мой, корабль — это прежде всего матрос. Запомни хорошенько!

Гай твердо запомнил: сила командира — в опоре на людей, на коммунистов, на комсомольцев. Без них он нуль, а вместе они своротят гору.

Вот сообща задумали сделать корабль отличным. Так и будет. Гай это знает по опыту прежнего корабля. Там он служил замполитом, был секретарем парторганизации. Подняли коммунисты матросов, и работа закипела. Люди засели за изучение техники, стали лучше помогать друг другу, строже относиться к себе, по-настоящему занялись спортом. И результаты пришли. Каждый месяц все на новых боевых постах появлялись красные звездочки, а настало время, и в каюте командира появился вымпел отличного корабля. Хороший был тогда на корабле командир — Владлен Иванович Трифонов. Многое перенял у него Гай, а главное — умение подойти к человеку, заметить в нем хорошее, увлечь его настоящим делом.

И на этом корабле люди не хуже.

Глубокого уважения заслуживают они. Но уважать людей — не значит говорить им только сладкие слова. Не надо бояться даже лучшему другу сказать правду, пусть самую горькую. Это тоже советовал отец. Гай и здесь не подвел его, он не вихляет, когда надо быть определенным. Есть у него друг. Плавали вместе. Гай советовал ему: изучай технику, не надейся на старый багаж. Не послушался, в результате — авария. На партийном собрании, где разбирался этот случай, Гай первым взял слово и сказал другу все, что думает. Слова его звучали резко, жестко. Вот за эту неподкупность, определенность, за то, что он не поступается принципами, коммунисты и избрали Гая в партийное бюро части.

Гай думает об отце. Он бесконечно благодарен ему за все хорошее, чему он научил, хотя бы за ту же любознательность. Отец всю жизнь учился: окончил Высшую пограничную школу, Высшие курсы политработников, академию. Как ни был занят, всегда находил время следить за книжными новинками. Приучил к книге и Гая. При встрече обязательно поинтересуется: «А ну, выкладывай, что прочел, как понял?» Сначала Гай читал, чтобы не огорчать отца, со временем втянулся, а теперь чтение вошло в привычку, стало жизненной потребностью.

Всплывают в памяти первые годы службы. Не все шло хорошо, часто спотыкался, а однажды так споткнулся, что появились сомнения: «Ту ли профессию выбрал?» Собраться с духом помогли товарищи, помог отец. «Человек, не умеющий мужественно пережить неудачи, не достоин уважения», — писал тогда отец. Правильно писал…

Капитан-лейтенант обходит боевые посты. Как ни придирчив он, нарушений службы не обнаруживает. Все идет как надо. Он уверен: корабль выполнит задачу, обеспечит надежную охрану границы.

Спускается ночь, ветреная, сырая. Море еще пуще бурлит и бросает на корабль волну за волной. Трудно морякам маленького сторожевика в такую погоду. Но у Гая от этого не портится настроение. Его радует сознание того, что сегодня, как и вчера, позавчера, фамилия Босых значится в боевом расчете дозорных рубежей страны, что вахту по охране родной границы, которую почти сорок лет нес отец, ныне несет он, его сын Гай, и он будет нести ее так же зорко и неутомимо.

Мы сидим с Павлом Ивановичем в его небольшом кабинете. За окном шумный, весенний город, живой, деятельный. Босый подходит к окну и долго, неотрывно глядит на залитый солнцем древний и вечно молодой город, с которым у него так много связано в жизни.

— Так говорите: «отцы и дети?» Вечная проблема? — переспрашивает он меня после долгого раздумья и затем решительно и убежденно продолжает: — Чепуха это, извините за резкость. Сия проблема существует лишь в головах салонных литераторов. И поют они с чужого голоса. Господа за океаном спят и видят, чтобы наши дети поссорились с отцами и пошли своей дорогой. Но ведь этого нет и никогда не будет. Дорога у нас одна — с партией.

Нет, не заметно, что этому человеку идет седьмой десяток. Он загорается, как юноша:

— Когда я слышу или читаю о так называемой «проблеме отцов и детей», мне хочется спросить ее авторов: вы что, слепцы? Скиньте с глаз пелену и посмотрите вокруг: на целине, в космосе, на полях, на границе, вон там, — Павел Иванович показывает на строительные краны, поднявшие над городом свои стрелы, — везде молодежь идет в одном строю с отцами и старшими братьями. Возьмите моих ребят, Гая, к примеру. Не потому, что он такой хороший, а потому, что случай, так сказать, характерный. Смешно даже говорить о каком-то противоречии. С ним мы не только сын и отец — добрые друзья и товарищи! Мы делаем одно дело, об одном думаем, к одному стремимся. И в одной партии состоим. В Коммунистической! Это же понимать надо!

Вдруг гневные огоньки в глазах Павла Ивановича затухают. Его взгляд теплеет, а в голосе слышатся нотки гордости:

— А что, Гай будто бы ничего парень?

Хороший, уважаемый у вас, Павел Иванович, сын, достойный своего отца. Пожелаем ему счастливого плавания!

Павел Ельчанинов

РАДИ ЖИЗНИ НА ЗЕМЛЕ

По следам подвига Григория Мезенцева и Федора Карюкина

В канун Дня пограничника воины границы пригласили Михаила Ивановича Самодаева, очевидца подвига Григория Мезенцева и Федора Карюкина, и с ним посетили места, где был совершен этот подвиг. Рассказ Михаила Ивановича и архивные документы помогли воссоздать картину мужества, отваги и самопожертвования пограничников во имя Родины.

Это произошло 11 марта 1930 года. Коммунисты Григорий Мезенцев и Федор Карюкин были уволены в запас. Сдав оружие на склад и уложив свои вещи в сани, они пошли попрощаться с боевыми друзьями. И вдруг на заставу ворвалась тревожная весть:

— На левом фланге участка появилась банда Толстоухова.

Не раздумывая, Мезенцев и Карюкин заняли свое место в строю.

Из канцелярии вышел начальник заставы Кленов. Он коротко разъяснил обстановку и добавил:

— Банда царского полковника Толстоухова очень жестока и коварна. В ней одни белые офицеры, которые вот уже пятнадцать лет не выпускают из рук оружия. Будьте осторожными, товарищи.

— Просим выдать нам оружие, — обратился к командиру Мезенцев.

— А вы почему не выехали? — строго спросил Кленов.

— В запас еще рано уходить, — ответил Мезенцев. — А повадки этой банды нам уже знакомы.

— Нужны вы мне, ребята, но оставлять не могу. Есть приказ о вашем увольнении.

— Мы останемся на сверхсрочную, — нашел выход Григорий.

— Ладно, — махнул рукой начальник заставы. — Беру ответственность на себя. Старшина, выдать оружие.

Через несколько минут поисковая группа мчалась к горам. Перед ней стояла задача не дать головорезам уйти безнаказанно. И вот уже двадцать километров позади. Подъехали к горам. Кони дальше не смогли идти: они оказались беспомощны в рыхлом глубоком снегу, с их вздымающихся боков падали белые хлопья.

Пограничники спешились. По пояс в снегу воины преодолевали перевалы и глубокие ущелья. Каждый метр на этом пятикилометровом пути давался с трудом, а надо было еще осматривать каждый камень, заросли кустарника и овраги. Силы покидали воинов, и начальник заставы решил дать отдых, для продолжения поиска выделить дозор из опытных воинов.

— Кто может идти в разведку? — спросил он пограничников.

Мезенцев и Карюкин сделали шаг вперед. К ним присоединился Кошкарев. Получив приказ, они пошли вдоль хребта, осматривая вокруг местность. Спешили. Надо было засветло напасть на след бандитов.

Сумерки быстро сгущались, окутывая горы. Оголенные от снега камни настораживали дозорных.

Неожиданно Мезенцев остановился.

— Запах каши! — втягивая носом воздух, негромко произнес Григорий.

— Ты что, проголодался, — недовольно бросил Карюкин.

Прошли еще несколько сот метров. Теперь ни у кого уже не было сомнений. В горах кто-то кашеварит. А вскоре пограничники увидели огонек костра.

— Теперь по-пластунски, — подал команду Кошкарев.

Неслышно подобрались пограничники к логову бандитов. Чуткое ухо воинов уже улавливало обрывки фраз. Бандиты ужинали.

— Поторапливайся! — услышали пограничники голос главаря.

— Сволочь! — в гневе проговорил Мезенцев, приготовив к броску гранату.

— Стой! — схватил его за руку Карюкин. — Приказано в бой не ввязываться.

— Уйдут же, гады! Смотри, лыжи готовят, — возразил Григорий, — и нам потом их не догнать.

— Это верно. Только вот силенок у нас маловато.

— Хватит. Граната поможет. А там наши подоспеют.

Пограничники подползли поближе, выбрали удобное место для стрельбы.

— Бросай! — дал команду Карюкин.

Граната, посланная Григорием, упала у ног бандитов. Те на миг оцепенели от такого «гостинца». Но граната образца 1914 года оказалась неисправной и не взорвалась.

Бандиты опомнились и открыли огонь. Завязалась перестрелка. Три отважных воина приняли неравный бой. Пользуясь темнотой, пограничники, перебегая от укрытия к укрытию, сковали действия врагов. Толстоуховцы не могли сначала понять, сколько человек перед ними. А когда сообразили, вышли из укрытий и пошли в атаку. Но дружные залпы пограничников заставили их залечь. Правда, ненадолго. По команде своего главаря они снова поднялись в атаку. Карюкин был убит. Мезенцев и Кошкарев, унося с собой тело товарища, отошли вниз к реке: оттуда можно вести прицельный огонь по силуэтам.

Бандиты посчитали, что путь для них открыт, бросились уходить. Однако Мезенцев и Кошкарев огнем прижали их к земле. К этому времени подоспел на помощь другой дозор в составе четырех человек под командованием рядового Карпичева. Он возглавил оба наряда.

К полуночи мороз покрепчал. Мокрые шинели пограничников замерзли, топорщились, сапоги стали походить на колодки. Но воины были поглощены одним — задержать банду до подхода основных сил заставы.

Бандиты не отказались от мысли прорваться к населенному пункту, ограбить магазины, захватить лошадей и уйти за границу.

— Как преградить им путь? Преследовать? Сил не хватит, — размышлял вслух Карпичев.

— Быстро переходите вброд речку, и вы успеете перерезать им путь. А отсюда я буду наступать бандитам на пятки, — подсказал решение Григорий.

— Один против десяти?

— Другого выхода нет. Торопитесь!

Группа Карпичева по грудь в ледяной воде быстро перешла неширокую речку. А тем временем Григорий своим огнем отвлекал на себя врага. Стоило подняться бандиту, как пуля летела ему вдогонку. Не зря Мезенцева считали самым метким стрелком на заставе.

И вот снова загремели выстрелы. Это Карпичев достиг уже цели. Враги в панике бросились в сторону Мезенцева. Но он успел отойти и занять высоту, на вершине которой не было снега. Теперь враги бежали по ущелью. Другого выхода у них не было. И только первый показался на открытой поляне, Григорий выстрелил. Враг остался лежать неподвижно.

— Это вам за Федю, сволочи! — крикнул Григорий. — Давай следующий.

Толстоуховцы залегли. Одни вели огонь снизу, другие пошли в обход высоты.

В пылу боя Григорий не сразу заметил, что с тыла к нему подбираются бандиты. А когда оглянулся, они были совсем рядом. Григорий перебросил винтовку, нажал на спусковой крючок, но выстрела не последовало. Кончились патроны. Это поняли и враги.

— Сдавайся! — с криками бросились они на пограничника.

— Пограничники не сдаются! — грозно поднялся Мезенцев и в рукопашной схватке сразил еще одного толстоуховца. Но тут же и сам упал с пробитой головой.

Беляки не ушли от расплаты. Подоспевшая группа пограничников во главе с начальником заставы разгромила банду.

А когда бой затих, воины отыскали тела Мезенцева и Карюкина.

— Салют героям! — подал команду начальник заставы Кленов.

Гром залпов эхом перекатывался по горам, заходя в самые далекие уголки, словно извещая о бессмертии подвига, который совершен ради жизни на земле.

Герои не умирают. Даже природа как бы увековечила их подвиг. На берегу бурлящей реки, где погиб Григорий Мезенцев, образовался утес. Он, величавый, покрытый красными цветами, стоит, напоминая о силе, твердости и красоте жизни пограничника.

Михаил Абрамов

ЗАКОН ГРАНИЦЫ

Это произошло в тот трудный на границе час, когда ночь еще не кончилась, а утро не наступило.

Притаившись в груде обомшелых камней, Егор Булавин смотрел на тропинки, пересекавшие вершину полевого холма. Недалеко от Егора, в канавке, скрытой горькой полынью и колючим татарником, лежал старший наряда ефрейтор Павел Косяк и тоже неотрывно смотрел — только не на тропинки, а на опушку темнеющего вдали леса.