Помоги проекту - поделись книгой:
— Обязательно, — улыбался Халаби.
— Будет у нас сын, — не унимался Виктор, — назову его твоим именем. Халаби Викторович Черенков. Звучит?
— Еще как, — смеялся Баяхметов, заражаясь подкупающей непосредственностью друга.
И вот теперь он лежит безразличный ко всему… Халаби глухо застонал.
Сидевший рядом Джек, словно сочувствуя горю хозяина, жалобно взвизгнул и ткнулся мордой в бок сержанту. Халаби машинально погладил его по голове. Обрадованный пес благодарно лизнул руку инструктора. Это знакомое прикосновение четвероногого друга вернуло Халаби к действительности. Он рванулся к пулемету, и вовремя. Густая цепь гитлеровцев снова шла в атаку.
— Идите, идите, — шептал в ярости Баяхметов, до боли в пальцах сжимая приклад пулемета.
Он не испытывал страха. Казалось, в его душе погасли все чувства, кроме ненависти и неутолимой жажды мщения. С каким-то жутким спокойствием вглядывался он в приближавшихся врагов, выбирая достойную мишень для первого выстрела. Если бы кто из товарищей, знавших доброту и отзывчивость сержанта, заглянул в тот момент в его прищуренные глаза, он оторопел бы от удивления: столько в них было холодной ярости.
— Ага, появился наконец-то, — зло прошептал Баяхметов, направляя пулемет на тощего рыжего офицера, который вышел из-за дерева и начал подавать какие-то команды.
— Сейчас я тебе скомандую… — выругался Халаби и дал короткую очередь. Офицер рухнул навзничь. И сразу же воздух наполнился треском немецких автоматов, среди которого привычный слух сержанта отчетливо улавливал неторопливый разговор заставских пулеметов. И, точно перекликаясь с ними, его пулемет выбивал частую дробь, в упор расстреливал наседавших фашистов.
Гитлеровцы не выдержали, откатились назад в спасительный кустарник.
— Что, не понравилось? — крикнул Халаби, смахивая с лица соленый пот.
Только теперь, когда схлынула горячка боя, он почувствовал смертельную усталость. Нестерпимо хотелось пить. Но разве можно найти воду среди дымящихся развалин заставы.
Неумолимо жгло солнце, наполняя все удушающим зноем. Сержант с трудом облизал распухшим языком окровавленные губы, устало прислонился спиной к траншее и закрыл глаза. Перед ним, как наяву, возникли белоснежные вершины Алатау, закурилась предрассветным туманом игривая Алматинка. Халаби даже почудилось, что на него дохнуло живительной прохладой. А может, это незримая Карлыгаш коснулась его щек холодными руками, как тогда в тридцать восьмом, когда он решился поцеловать ее. О, то был самый счастливый день в его жизни. Разве мог он думать, что милая Ласточка, как мысленно называл он смуглую красавицу Карлыгаш, ответит взаимностью на его чувства. Халаби вспомнил, как он первый раз провожал Карлыгаш, и легкая улыбка тронула его губы. Ему показалось на мгновение, что нет ни войны, ни крови, ни страданий, что он снова в родной Алма-Ате…
Длинная пулеметная очередь, распоровшая установившуюся было тишину, спугнула воспоминания Баяхметова. Вмиг исчезли и горы, и речка, и Ласточка. Остались только перебегающие ненавистные грязно-зеленые мундиры, искаженные в дикой злобе лица.
Сержант поднялся к пулемету.
— Ну что, Джек, — обратился он к притихшей овчарке, — покажем фрицам, где раки зимуют?
Услышав голос хозяина, та радостно завиляла хвостом. Халаби ласково потрепал ее за ушами.
Бросив взгляд на бруствер, Баяхметов увидел небольшого муравья, который настойчиво тащил к своему жилищу какую-то букашку.
«Ишь ты, — удивился Халаби, — как старается. Жить хочет. И выживет… А ты?» — неожиданно мелькнула мысль, и сержант впервые подумал о возможной смерти. Но тут же отверг эту мысль. Чепуха. Как это он, Халаби, вдруг перестанет существовать, не будет видеть, слышать, мыслить… Нет, он не может умереть. Не имеет права. Их и так осталось в живых несколько человек на заставе против сотни немцев.
Главное — хватило бы гранат да патронов. А там подойдут регулярные части Красной Армии.
Баяхметов прислушался. С востока доносились глухие звуки канонады. Сердце Халаби радостно вздрогнуло: наши близко. Продержаться бы до вечера.
Он не торопился открывать огонь, подпуская немцев поближе. Зачем рисковать, нужно наверняка расходовать патроны. Их осталось уж не так много. Да и гитлеровцы к тому же не шли, как прежде, в полный рост, а ползли к заставе. Попасть в такую мишень издалека не так-то просто.
Фашисты подползают ближе и ближе. Вот один из них стал подниматься на ноги.
— Хочет бросить гранату, — догадался Халаби. — Давай, давай, я тебе брошу. Он взял винтовку, прицелился. Раздался выстрел. Эсэсовец, не успев подняться, ткнулся лицом в землю.
— Еще один отвоевался, — произнес вслух Баяхметов, внимательно наблюдая за приближающимися врагами. Они совсем уже близко.
«Сейчас пойдут в атаку», — подумал Халаби, плотнее прижимаясь к пулемету.
И, словно угадав его мысли, гитлеровцы разом поднялись во весь рост и кинулись к траншее.
Халаби нажал на спусковой крючок. Вдруг что-то больно толкнуло его в левое плечо. «Ранен», — мелькнула догадка. Однако думать об этом было некогда. Все его мысли сосредоточились на атакующих немцах, и, превозмогая боль, он не прекращал огня до тех пор, пока эсэсовцы вновь не отступили.
Стиснув зубы, Баяхметов кое-как перевязал кровоточащую рану. «Хорошо, что не видит этого мама», — подумал он, и теплая волна глубокой нежности захлестнула его сердце. Перед ним в одно мгновение пролетела вся его жизнь, главное место в которой принадлежало матери. Халаби почти не помнил отца. Он только знал из рассказов товарищей, служивших с отцом на южной границе, что Орман Баяхметов был бесстрашным и непоколебимым в своих решениях человеком. Оказавшись в засаде, устроенной басмачами, он не дрогнул, дрался до последнего патрона, не дался живым в руки врага.
После его гибели на руках у Мейрам Баяхметовой остались Халаби и пятилетняя Гульчаш. Нелегко пришлось молодой женщине, но она не согнулась под тяжестью этой ноши, сумела вырастить детей и помочь им твердо стать на ноги. Халаби до армии работал техником на заводе, Гульчаш заканчивает третий курс пединститута. Но каких трудов это стоило Мейрам! С тех пор как помнит мать Халаби, он не знает, чтобы ее когда-нибудь покидала забота о нем и сестре. Она не требовала никаких наград за свой материнский подвиг. Лучшей наградой ей были добрые слова людей о детях, неизменная любовь к ней сына и дочери.
«Но всегда ли мы платили ей этой любовью? — думал Халаби. — Нет. Иногда эгоизм, лень, мелкие обиды мешали нам по-настоящему заботиться о матери, помогать ей. Как жаль, что мы осознаем это слишком поздно. Ах, если б можно было заглянуть в добрые, все понимающие глаза матери, обнять ее и заслужить прощение за все причиненные ей обиды и огорчения».
Тугой ком подступил к горлу сержанта. Однако новая атака немцев прервала его мысли и вынудила снова взяться за оружие. И снова раскаленный пулемет Баяхметова прижимал фашистов к земле, отбрасывая их к кустарнику. Но они, не считаясь с потерями, вновь и вновь атаковали заставу. Так продолжалось почти до полудня. Халаби уже потерял счет атакам гитлеровцев и считал только оставшиеся боеприпасы, которые неумолимо таяли.
Наконец наступил момент, когда у сержанта остались одна граната-«лимонка» да несколько патронов в пулеметной ленте.
— Ну что же, теперь пора, — произнес Халаби. Он достал документы, сложил их в давно опустевший портсигар. Потом, наткнувшись в кармане на карандаш, вынул из красноармейской книжки фотокарточку улыбающейся Карлыгаш и на обратной стороне ее, рядом с дарственной надписью, быстро набросал неровным почерком:
«Родина! Мы не отступили.
Халаби присоединил фотокарточку к документам и зарыл портсигар в траншее. Затем он извлек из ленты два патрона, зарядил ими винтовку. Не торопясь, прилег к пулемету и расстрелял последние шесть патронов по перебегающим фашистам.
— Все. Теперь, Джек, твоя очередь, — глухо произнес Баяхметов, беря в руки винтовку. Но, взглянув на Джека, который, будто догадываясь, что задумал хозяин, смотрел на него грустными преданными глазами, сержант невольно опустил оружие. Разве выстрелишь в друга, не раз выручавшего тебя из беды?
Заветной мечтой Халаби, когда он пришел на заставу, было — получить овчарку и стать таким же умелым следопытом, как легендарный Карацупа, о котором он столько читал.
Начальник заставы понял душу молодого солдата, назначил Баяхметова вожатым и закрепил за ним Джека. Товарищи посмеивались над Халаби: уж очень неказистой на вид была его овчарка. Низкорослая, поджарая, она мало походила на тех грозных четвероногих стражей границы, которых они видели в кинофильмах. Однако Халаби не смутила незавидная внешность овчарки. Не жалея сил и времени, возился он с нею. Через год Джек стал одной из лучших служебных собак отряда, ни разу не подвел сержанта. Благодаря его помощи Баяхметов задержал несколько лазутчиков.
Как же после всего того можно было поднять руку на Джека?
«Нет, пусть он лучше погибнет от пули врага, чем от руки друга», — решил Баяхметов и натравил овчарку на мелькнувшего за изгибом траншеи эсэсовца.
Баяхметов не слышал ни злобного рычания Джека, ни дикого крика эсэсовца, ни выстрелов.
Глядя на приближающихся гитлеровцев, он лихорадочно обдумывал, как подороже отдать свою жизнь. Взгляд сержанта упал на лежащую у пулемета «лимонку». «А что, если…» — неожиданно мелькнула мысль, и рука Халаби сама собой потянулась к гранате. Баяхметов торопливо разогнул усики предохранительной чеки, положив гранату в левый карман гимнастерки. Ближе к сердцу. Затем он взял свободный конец поводка, который пристегивал к ошейнику Джека, протянул его под гимнастерку и пристегнул к чеке «лимонки».
Фашисты были уже почти у траншеи. «Вперед!» — мысленно скомандовал себе Баяхметов и, подняв здоровую руку, медленно пошел навстречу эсэсовцам. «Только бы не упасть», — думал он, чувствуя, как голова закружилась от слабости.
Увидев сдающегося в плен пограничника, удивленные немцы даже остановились и прекратили огонь. Еще бы! Могли ли они ожидать, что после такого упорного сопротивления он сам поднимет руки. Не подозревая о намерениях сержанта, гитлеровцы кинулись к нему.
Халаби глядел на потные, злобные лица врагов, и в душе его закипела слепая ярость.
— Ух, волчья стая, — прошептал он. — Наверное, так же и к отцу подходили басмачи…
И мысль, что он, как и отец, не струсил, нашел в себе силы побороть страх, твердо взглянуть в глаза смерти, наполнила сердце Халаби гордостью.
Сержант поднял голову. Над ним простиралось бескрайнее голубое небо, в котором, распластав могучие крылья, вольно парил степной орел. Невообразимая тоска стиснула душу Баяхметова. Ему страстно захотелось жить. Но жить ведь можно по-разному.
А гитлеровцы рядом. Халаби слышит их хриплое дыхание. Пора! Сержант решительно сделал шаг вперед, последний шаг в своей жизни. И этот шаг был шагом в бессмертие.
Стоят березы во дворе заставы, прикрывая густыми ветвями гранитный обелиск. Шумят листвой, точно рассказывают молодой поросли о подвиге людей, которые своей смертью утверждали жизнь на земле.
Павел Шариков
ПОГРАНИЧНАЯ ДИНАСТИЯ
Из семейной хроники
I
В довольно пестрой коллекции адских машинок, бесшумных пистолетов, стреляющих авторучек, портативных радиопередатчиков и прочего шпионского снаряжения, отобранного у агентов буржуазных разведок на советских границах и выставленного для обозрения в музее пограничных войск, внимание привлекают два вместительных чемодана. В них иностранные дипломаты пытались перевезти через границу двух шпионок. Но случилось так, что шпионки оказались на скамье подсудимых, а чемоданы — на музейном стенде.
Задержание агентов было делом трудным, связанным с большим риском. Разведчики пользовались дипломатической неприкосновенностью, и действовать следовало безошибочно. Трудности усугублялись еще и тем, что сигнал о готовящемся нарушении границы поступил в погранотряд в самый последний момент и времени на подготовку почти не оставалось. Тем не менее к встрече «дипломатов» все было подготовлено.
Как только международный экспресс остановился на станции, тотчас же вагон, в котором ехали дипломаты, был отцеплен и угнан в тупик. Начальник станции, подоспевший туда вместе с носильщиками, извинился перед пассажирами и предложил им перейти в другой вагон, так как этот «неисправен и требует срочного ремонта». Дипломаты подчинились. Носильщики взвалили злополучные чемоданы на плечи и на пути до перрона несколько раз «случайно» роняли их. Расчет был на то, что шпионки не выдержат столь неделикатного обращения и подадут голос. Удары, однако, не произвели на них должного впечатления, — по-видимому, хозяева здорово вымуштровали своих агентов.
Когда, казалось, все было потеряно, неожиданно открылся боковой клапан у одного из чемоданов. Носильщик немедленно воспользовался этим. В образовавшееся отверстие он просунул руку, и тогда наличие живого груза было точно установлено.
Одним из руководителей этой операции был Павел Иванович Босый, в ту пору помощник начальника погранотряда по оперативной части. Правительство наградило его золотыми часами и грамотой. К слову сказать, за боевые дела Босый получил в разное время шесть именных часов и целый арсенал пистолетов — семь штук!
В грамоте сказано: «За беспощадную борьбу с контрреволюцией». Это оценка не только данного, конкретного случая. Это оценка многолетнего, требующего большого мужества и знаний труда чекиста-пограничника Босого. Павлу Ивановичу тогда исполнилось тридцать пять лет, и ровно половина из них была отдана ЧК и пограничным войскам.
Не случайно Босый оказался в чекистском строю. Он родился и вырос в рабочей семье, тесно связанной с революционным движением. Старший брат Павла, Андрей, еще в 1905 году вступил в большевистскую партию. Его богатырскую фигуру, громовой голос хорошо запомнили рабочие ташкентских железнодорожных мастерских. Это он, Андрей Босый, был одним из руководителей их выступлений в годы первой русской революции. Во время столыпинской реакции его арестовывают. Но вскоре на маленькую железнодорожную станцию, затерявшуюся между Оренбургом и Самарой, пришла весточка из Лондона: «Андрей бежал из ссылки и эмигрировал в Англию». После февраля семнадцатого он в Петербурге, участвует в Октябрьской революции.
Редко встречались братья. Лишь после ранения Андрей, приехав подлечиться, дольше обычного задержался в отчем доме. Его рассказы о революции, о большевиках, о том, что врагов еще много и что впереди предстоят большие схватки, оставили в душе юноши неизгладимые впечатления, предопределили его судьбу.
Окончательное решение, кем быть, у Павла назрело после трагического события, о котором он и сейчас не может говорить спокойно.
У Матрены Даниловны, матери Павла, женщины большого и доброго сердца, было много общего с горьковской Ниловной. Жила она нелегкой суровой жизнью. Под влиянием Андрея и его товарищей-революционеров она, как и Ниловна, из забитой, всего боявшейся женщины, становится мужественным борцом за народное дело, отважным помощником большевиков. Павел помнит долгие отлучки матери в девятьсот десятом и пятнадцатом годах. Уже потом от отца он узнал, что ездила она в свое родное село на Украину по заданию большевистского комитета. В селе стоял уланский полк. Коммунисты полка, установив через Андрея связь с ташкентскими рабочими, снабжали их оружием, а переправляла его Матрена Даниловна.
В 1919 году она была убита. На станцию, где жили Босые, налетели бандиты и на железнодорожном пути устроили завал с тем, чтобы остановить и ограбить пассажирский поезд. Мать пыталась помешать убийцам, и за это они подвергли ее зверским истязаниям.
Все это происходило на глазах сразу повзрослевшего Павла. На могиле матери он поклялся не выпускать из рук оружия до тех пор, пока по нашей земле ходят враги. Он оставляет железнодорожное училище, едет вместе с отцом на Украину и там поступает на работу в ЧК. Украинские чекисты после окончания гражданской войны были заняты ликвидацией недобитых банд, которые, словно волчьи стаи, рыскали по степи. Под видом сапожника Босый ходит по селам, разведывает, когда и где должны появиться бандиты, участвует в облавах и боях.
Когда же с бандами было покончено, Павел, как и многие чекисты, едет на границу, где враг не думал складывать оружие, где борьба не затихала ни на день. Это было весной двадцать четвертого. Босый был уже коммунистом — он вступил в партию во время ленинского призыва и его направили в школу политработников.
После учебы — застава. Семьдесят бойцов. Тридцать километров от фланга до фланга. Жизнь как на фронте. Кони всегда под седлом. Каждую ночь погони, схватки. Днем беспокойный, короткий сон, допросы задержанных, занятия, а вечером снова звучит сигнал тревоги, гремят выстрелы.
За сорок лет службы на границе Павел Иванович работал на многих заставах, но годы, проведенные на первой заставе, не забыты. Он встретил там замечательных людей, которые многому его научили.
На заставе служили тогда бойцы прославленной Самарской дивизии. Они прошли через многие бои гражданской войны и, разбив врагов, встали дозором на западном рубеже. Они не терпели громких фраз, не брезговали соленым словцом, но это были люди беззаветного мужества и революционного долга.
Бывало, инструктирует Босый наряд. За окном мороз, пурга, а бойцы, идущие на границу, в рваных шинелях, в потрепанных ботинках. И идут они полуголодные. Смотрит он на бойцов: лица бодрые, ни тени уныния. Железные люди!
Босый был призван учить и воспитывать этих людей, а учили и воспитывали они его. И хорошо, что он не кичился своим положением, не пренебрегал солдатской наукой. Это, как он впоследствии сам не раз убеждался, очень пригодилось.
Шли годы. Мужал и рос, поднимался по служебной лестнице пограничный командир Павел Босый. Он был начальником заставы, работал уполномоченным по борьбе с бандитизмом (была такая должность при штабе отряда), комендантом, помощником начальника отряда, начальником отряда. Постепенно приходило мастерство организатора и воспитателя, глаз становился зорче, ум — острее.
Пограничная служба требует от человека ясной головы. На границе воюют не только силой. Враг изворачивается, стремится взять верх. Чуть зазеваешься, меньше станешь думать — останешься в дураках. Жизнь научила Босого анализировать явления, сопоставлять факты, брать под сомнение, казалось бы, очевидные вещи, обращать внимание на мелочи…
На границе задержали польского солдата, вернее, он сам вышел на пограничный наряд и сдался. Задержанный рассказал, что доведенный до отчаяния палочной дисциплиной панской казармы, он избил офицера и перебежал границу, чтобы найти в СССР политическое убежище.
— Я давно сочувствую коммунистам и не хочу возвращаться обратно, — заявил солдат.
Дальнейшие события подтверждали правдивость его рассказа. В тот же день польский погранкомиссар официально потребовал от нашего командования вернуть преступника.
Все говорило в пользу перебежчика. Однако Босый усомнился: «Что-то не так. Уж очень уверенно держится солдат. Он не знает, передадим мы его в Польшу или оставим у себя. Не знает и не мучается этим вопросом. А если это ловкая игра?» Его опасения подтвердились. После долгих препирательств задержанный подтвердил, что он действительно шпион, что разведка панской Польши устроила маскарад, чтобы после перехода советской границы агент оставался вне подозрений.
II
В семейном альбоме Босых есть четыре фотографии, которыми Павел Иванович очень дорожит. Первый снимок сделан в Сколе, маленьком городке на западной границе, накануне войны; второй — во фронтовом Воронеже через год; третий — в Праге в сорок пятом и, наконец, четвертый — в Порт-Артуре вскоре после капитуляции Японии.
Эти пожелтевшие от времени фотоснимки, словно вехи, обозначали боевой путь офицера-фронтовика Павла Босого. Впрочем, только ли снимки? Еще более убедительно говорят о пройденном ранения. Павел Иванович показывает следы зарубцевавшихся ран и шутя говорит:
— Эту зарубку получил под Киевом, эту — в Краснодаре…
Немало дорог исколесил Босый за четыре фронтовых года. Войну он встретил в Сколе, где за неделю до нападения фашистов вступил в командование погранотрядом. Еще не успел познакомиться с частью, как началась война. Знакомство состоялось в бою.
На войне люди проверяются быстро, сразу видно, чего стоит человек. Новый командир был доволен: люди вели себя отлично. Подлое нападение врага не посеяло среди них паники. Они без страха и колебания вступили в бой и бились ожесточенно, упорно, не щадя себя. Лишь три заставы правого фланга, где наступали крупные механизированные силы фашистов, были смяты в первые часы войны. Остальные жили, боролись, держали границу целую неделю.
28 июня отряд оставил границу. Шли через Станислав, Галич, Проскуров на Киев. Отступали с боями. Использовали каждую возможность, чтобы изматывать силы врага. Схваток было много, малых и больших, скоротечных и длительных, бились за переправы, мосты, за города и деревни и просто за безымянные высотки.
— Думаешь сейчас, четверть века спустя, о том, что перенес, и не верится. Спрашиваешь: «Неужели это был ты, неужели все это перенесено тобой?» — признается Павел Иванович.
…Потрескивает под ногами первый октябрьский ледок, шуршат опавшие листья. Вытянувшись цепочкой, медленно и устало бредет по лесу отряд, вернее, то, что осталось от него. У Лубен отряд был разбит. Люди до конца выполнили свой долг. Они сражались, как герои. Но силы были слишком неравными. Фашисты бросили против отряда механизированную дивизию, танки, самолеты. Чудом казалось, что отряд вопреки всему жил в этом аду, сражался и преграждал дорогу фашистам. Многих, очень многих бойцов не досчитались после этого жестокого боя. Уцелело лишь несколько десятков человек.
И вот теперь они, измученные, израненные, идут на восток, к линии фронта, которая уже под Харьковом. Кругом враги, и потому идут они лесом, сторонятся дорог и деревень.
Впереди майор Босый. Его не узнать. От крепкого здоровяка осталась одна тень. Он почернел, глаза ввалились. Не лучше выглядят и остальные. Много больных.
Потеряв счет времени, они идут день, два, пять. Только на седьмые сутки поели. Нашли несколько картофелин и съели их сырыми — картофелина на двоих. На девятый день перешли линию фронта.
К концу похода Босый совсем обессилел. Сказалась недавняя контузия, тогда у него парализовало ноги. И теперь они плохо слушаются. И в который раз Павел Иванович всем сердцем ощутил силу войскового братства. Пограничники Зверев, Булатов и Лютин, взяв под руки, по очереди ведут своего командира, хотя сами еле передвигают ноги.
Нет в мире ничего крепче войскового братства, освященного кровью! С тех пор прошло более двадцати лет, но время не ослабило дружбу четырех «фронтовых братьев». Они часто встречаются, вспоминают бои и походы, друзей и товарищей.
«Фронтовые братья» считают своим долгом увековечить память павших друзей. Они пишут в местные партийные и советские органы, в газеты, рассказывают о героях, сложивших свои головы за свободу Родины. По их предложению в честь пограничников, погибших под Лубнами, сооружен обелиск. Он поставлен в школьном саду. Шумят вокруг посаженные школьниками каштаны и тополя, а у подножия всегда горят живые цветы — знак любви лубновцев к воинам, погибшим за свободу родной земли.
Поставлен обелиск и в городе Попельне. Он воздвигнут в честь капитана-пограничника, Героя Советского Союза Ивана Михайловича Середы. Тяжело раненный в бою, Середа попал к немцам в плен. Фашисты пытались выведать у него сведения о расположении, силах, вооружении обороняющегося пограничного отряда. Середа с презрением отклонил предложение врагов. За это гитлеровцы устроили ему страшную казнь: облили бензином и заживо сожгли. Происходило это днем, недалеко от позиции пограничников, и Босый был свидетелем героической смерти своего боевого друга.
Военная судьба майора, затем полковника Босого была неотделима от судьбы нашей армии. Вместе с Советской Армией он отступал на восток, вместе с ней шел и обратно на запад. Обратная дорога была тоже нелегкой, но идти, особенно когда миновали границу и под ногами лежала чужая земля, было радостно. Босый участвует в освобождении Крыма, Львова, проходит Польшу, сражается в Германии. Его можно было видеть в рядах воинов, принесших долгожданную свободу Златой Праге. На войне ему очень пригодился богатый опыт пограничника — с 1942 года он возглавляет штаб войск по охране тыла армии, затем фронта, организует борьбу с гитлеровскими шпионами, диверсионными группами, парашютистами, налаживает охрану фронтовых коммуникаций.
За военные годы Павел Иванович не раз один на один встречался со смертью. Во время одной из контратак под Киевом пулеметной очередью, как бритвой, отрезало полу его плащ-палатки. В Краснодаре попал под сильную бомбежку. В дом, где он находился, угодила бомба. Стены рухнули, и Босому, как акробату, пришлось спускаться с четвертого этажа.
А однажды начальство всерьез «похоронило» его.
— Был такой случай, — смеется Павел Иванович. — Помню, в деревню Григорьевку, где стоял штаб отряда, прискакал майор. Явился прямо ко мне. Вынимает документы. Читаю и глазам не верю: «Майор Иванов с сего числа назначается начальником погранотряда». Спрашиваю: «А что, Босого сняли?», «Босого убили». Вот те на!.. Пришлось признаться, чтобы разубедить вновь прибывшего офицера.
Майским лучезарным утром сорок пятого не закончилась для Павла Ивановича военная страда.
После Праги путь лежит на Дальний Восток, в Приморье. Здесь, как и на западе, Босый налаживает охрану фронтовых тылов, борьбу с диверсионно-шпионскими группами врага.
Поделиться книгой: