Помоги проекту - поделись книгой:
— Вот она, эта плита, — и нажал на кнопку сирены.
Некоторое время мы ехали молча. Потом шофер сказал:
— Отец мой в сорок третьем пропал без вести…
Мимо с шумом промчался встречный автобус. Едва мы разминулись, как за спиной раздался продолжительный гудок. Я обернулся: автобус, сбавив ход, бережно объезжал плиту с медными крестами…
На вершине холма, где плита оборвалась, навстречу нам вновь побежала темная лента асфальта. А мне вспомнились другие дороги — размытые дождями, развороченные гусеницами танков, взрывами снарядов и бомб. Кирзовые солдатские сапоги месят непролазную грязь.
Густеет под ногами болото, покрывается ледяной коркой, белым снегом. Все глубже и глубже утопают в снегу валенки. Шаг, еще шаг… Стой! Дальше следа нет. Все замела пурга, все вокруг белым-бело. Только три маленькие, чуть различимые точечки на снегу под мохнатой елью, прикрытой таежными белыми шапками: пара настороженных глаз из-под натянутого на лоб капюшона маскхалата да дуло снайперской винтовки.
Кто этот снайпер? Пропавший без вести отец солдата, что сидит рядом со мной за рулем, или…
Сегодня утром на квартире Смолиных я рассматривал выцветшую фронтовую фотографию Александра Николаевича. Пухлые мальчишеские губы, озорные, лукавые глаза, возле которых еще нет ни одной морщинки. Закутанный в белый маскировочный халат, Саша Смолин лежит под заснеженной елью со снайперской винтовкой.
— Фронтовой фотокорреспондент снимал для газеты, — с улыбкой пояснил Александр Николаевич. — Я только вернулся с передовой. Он увел меня в близлежащий лесок и снял. Газету я не видел, а карточку прислал.
Не надо строго судить того безвестного корреспондента. Он, может, был очень храбрым человеком, но в данном случае иначе поступить не мог. Можно было сфотографировать бойцов, идущих в атаку, бросающихся под вражеские танки со связками гранат. И мы знаем, что таких снимков немало сделали во время войны наши славные газетчики и журналисты. Но сфотографировать на боевой позиции снайпера мог разве что такой же снайпер.
Судите сами. Еще засветло Александр Смолин добирался до самого передового НП и долго наблюдал за поведением немцев, выбирал место для своей засады. Это могла быть старая воронка, вывороченное снарядом дерево, подбитый танк или окаменелый на морозе и присыпанный снегом труп гитлеровца. Потом Смолин шел в ближайший блиндаж и ложился спать. Под утро, когда холод и усталость загоняли немецких наблюдателей в теплые землянки, его будили. Буду там-то, говорил Смолин товарищам на тот случай, если потребуется их поддержка. После этого солдаты подсаживали его на бруствер, и он тут же пропадал во тьме. Его белый маскхалат сливался со снежным полем, с плывущей по нему поземкой, с напряженно затаившейся тишиной ночи.
Смолин подползал к заранее намеченному месту, устраивался там со всеми удобствами, насколько это позволяли условия, и ждал рассвета.
А рассвет наступал медленно, нехотя, словно желал оттянуть начало нового дня войны. Круче и злее становился мороз. Он леденил лицо, забирался под воротник полушубка, хватал за колени, стискивал пальцы ног, обутые в большие белые валенки. Хотелось вскочить, побегать, попрыгать и хоть чуточку согреться. Но Смолин знал, что ему нельзя даже пошевелиться. Малейшее движение будет обнаружено, и тогда место, где он лежит, прошьют пулеметной очередью или забросают минами. И чтоб там теперь уже ни случилось, но до наступления темноты назад нет хода. Снайпер будет лежать тут весь день, не спуская глаз с немецких траншей в надежде, не появится ли там голова в каске. Пусть высунется хоть на несколько секунд, этого будет достаточно для того, чтобы Смолин успел выстрелить. И тогда еще один завоеватель, дернувшись всем телом, сползет на дно окопа, так и не успев понять, что с ним произошло. А Смолин сделает на ложе своей винтовки новую зарубку и опять замрет в ожидании.
VI
…Машину тряхнуло, и все пропало: снежное поле, снайпер, убитый немец. Проскочив какую-то деревушку, мы выехали на пригорок и начали спускаться в широкую долину, выстланную рыже-зелеными коврами хлебов. Где-то здесь по этой дороге летом 1944 года шла колонна солдат. Шла в полном боевом — с винтовками, автоматами и пулеметами. Через плечо скатки, за спиной туго набитые вещмешки, на поясе саперные лопаты, брезентовые подсумки с патронами и гранатами. Впереди в выцветшей пограничной фуражке шагал капитан с орденом на груди. Капитан был чем-то взволнован и озабочен.
Замыкал колонну усатый старшина — плотный, крутоплечий детина с полным набором медалей. Он придирчиво поглядывал на солдат, время от времени бросая им какие-то команды. Со стороны могло показаться, что не капитан ведет строй, а старшина гонит его куда-то вместе с капитаном.
Впрочем, в то время здесь вряд ли у кого мог возникнуть вопрос, куда идут солдаты. Конечно же на фронт! Хотя грохота боя уже не было слышно, но близость фронта еще ощущалась. По дорогам на Запад шли танки, артиллерия, автомашины с боеприпасами, продовольствием и прочим военным снаряжением. Пехота теперь в основном тоже на машинах двигалась. Однако можно было еще встретить солдат и в пешем строю. Вот как этих, что глухо дробят сапогами обочину, подгоняемые усатым старшиной-великаном.
— Пооод-тянись! — с напускной строгостью весело покрикивал он на солдат. — Щукин, опять шкрябаешь? Подумал бы, где я завтра буду чинить тебе сапоги? Смолин, не вижу исторической торжественности на вашем лице. Забыли, куда мы идем? — И опять зычно: — Пооод-тянись!
Невысокий, но уже раздавшийся в плечах, с выгоревшими светлыми бровями на скуластом, веснушчатом лице Александр Смолин тряхнул на спине мешком, словно отмахнулся от старшины, продолжал идти с недовольным видом. Ему вовсе не хотелось изображать на своем лице «историческую торжественность». Во-первых, он не артист, чтобы изображать, а во-вторых, его мучила совесть. Ему казалось, что обгоняющие их на машинах солдаты смотрят на него укоризненно: что, мол, отвоевался, пограничником заделался? Кому сейчас нужна твоя граница, от кого ты ее собираешься охранять, от нас, что ли?
Смолина раздражала бодрая болтовня старшины. «Радуется усатый черт, что жив остался, — нехорошо подумал он о старшине. — Небось, уже отписал своей Марфе, что скоро вернется к ней целым и невредимым. А те вон артиллеристы, что спешат на фронт со своими пушками, еще неизвестно, останутся в живых или нет».
В который раз уже за эти дни он ругал себя в душе за то, что не попросился тогда остаться при полку. Дружок, с которым они призывались вместе, пишет, что воюет теперь в Польше и что полк, по всей видимости, выйдет прямо на Берлин. «Может, и я дошел бы до Берлина, кабы посмелее был, — вздохнул Смолин. — А теперь придется торчать в тылу вместе с запасниками».
Сзади послышался нарастающий гул самолетов. Над головой с грохотом пронеслись наши штурмовики и растаяли в синем небе. «Сейчас дадут фрицам жару», — загоревшимся взглядом проводил Смолин самолеты и загрустил больше. Вспомнил, как до войны, когда еще учился в школе, мечтал стать летчиком. Таким, как Чкалов, Громов или Коккинаки. Тогда об этом мечтали все мальчишки его возраста. Почти над каждым двором торчал длинный шест, а на нем деревянный аэропланчик с жестяным пропеллером. В ветреные дни чуть ли не вся деревня дребезжала от вертящихся жестянок.
Началась война, и все мечты оборвались. Отец Саши, Николай Иванович Смолин, председатель колхоза села Большой Болдино, где когда-то находилось родовое имение Александра Сергеевича Пушкина, в числе первых получил призывную повестку. На другой день после его отъезда на фронт Саша чуть свет отправился на сенокос. Встал рядом с внезапно постаревшей матерью и начал косить траву. А деревянный самолетик гремел над опустевшим двором, рвался в хмурое, затучное небо.
Осенью Наталье Матвеевне Смолиной пришлось собирать на фронт сына. Настал и его черед.
На призывном пункте военком, оглядев худую, угловатую фигуру Смолина, со вздохом спросил:
— Куда же мне тебя направить, сынок? Говори, в какие войска хочешь?
Чтоб ему произнести вслух то, о чем он подумал в тот миг, возможно, его и направили бы в школу каких-нибудь авиационных специалистов. Был бы Александр Смолин, если не летчиком, то по крайней мере радистом. А уж воздушным стрелком — наверняка. Стрелял он отлично. Не то что утку — дикого голубя из охотничьего ружья сбивал с первого выстрела. Но он то ли не посмел сказать, то ли почуял своим добрым, отзывчивым сердцем, что нельзя соваться с просьбами в такую пору. Скорее всего последнее, потому как, пожав плечами, проокал:
— Смотрите сами, товарищ подполковник. На фронт, поди, скорее надо?
— Да, брат, надо, — покосившись на тоненькие, почти совсем еще детские запястья рук новобранца, снова тяжело вздохнул военком. — Немец пол-России захватил, мыслимое ли это дело?
Обрубком левой руки неловко, видно еще не привык, подполковник прижал на столе листок бумаги и написал: «В пехоту».
Пройдя курс обучения одиночного бойца, Смолин оказался на фронте. Перед тем как стать снайпером, он охранял мост через какую-то речку, которую немцы часто обстреливали из дальнобойных орудий. Потом стоял часовым у полевого узла связи, а после роту, где он служил, послали на борьбу с вражескими шпионами и диверсантами, сбрасываемыми по ночам на парашютах.
Однажды он так ловко подкрался (пригодились охотничьи навыки) к диверсантам, что те не успели схватиться за оружие. Подбежавшие солдаты увидели такую картину: на поляне стоят два немецких парашютиста с поднятыми руками, а рядом бледный, как полотно, Смолин держит над головой гранату. На поясе у парашютистов пистолеты, у ног автоматы и сумки с взрывчаткой.
Когда диверсантов обезоружили, Смолин медленно опустил руки, вытер со лба пот и, обессиленный, опустился на траву.
— Что с тобой? — спросили его товарищи.
— Теперь ничего, — выдавил он улыбку. — Хорошо, что вы подбежали, пока они, — кивнул Смолин в сторону диверсантов, — не успели очухаться… Граната… кольцо забыл выдернуть…
— Как же это ты?
— Да вот так. Опомнился, когда замахнулся. В левой руке карабин… Не мог же я его бросить? И от этих паразитов глаза отвести боюсь: а ну, как выхватят пистолеты?.. Вот какое дело получилось.
Возможно, этот случай вспомнили, когда отбирали солдат для погранвойск. Парень, мол, смелый, ловкий, находчивый, на границе такие нужны. А может, по другим каким соображениям. Как бы там ни было, а только направили Смолина на переформирование. И вот он теперь здесь шагает по этой дороге.
Колонна свернула с шоссе и направилась по проселку в сторону видневшегося вдали леса.
Миновав одинокий, заброшенный хутор, вышли на какое-то поле, поросшее мелким кустарником. Капитан поднял руку, а старшина тут же подал команду приставить ногу.
— Товарищи пограничники, — торжественно объявил капитан. — Мы прибыли на линию государственной границы Союза Советских Социалистических Республик, которую с этой минуты снова берем под охрану. Завтра начнем знакомиться с участком, а сейчас выставить часовых и всем окопаться.
«Лучше бы приказал просушить портянки, — скривил губы Смолин. — От кого окапываться, от зайцев? Да и тех не видно, фрицы всех перестреляли».
Не успел он так подумать, как кто-то крикнул. Кажется, капитан:
— Застава, к бою!
Из лесу выскочили какие-то люди и начали обстреливать усталых, еще не остывших от долгого марша солдат.
Развернувшись в цепь, пограничники открыли огонь. Ударили пулеметы, захлопали винтовочные выстрелы, дробно застучали автоматы.
— За мной, в атаку, впере-е-ед! — поднялся во весь рост капитан.
— Урр-а-а-а! — первым подхватил старшина и бросился за капитаном.
Смолин бежал к лесу. В левой руке карабин, в правой. — граната. На опушке швырнул ее в чащу, упал в какую-то яму, скорее всего в старую воронку от бомбы или крупнокалиберного снаряда.
«Фьють, фьють!» — одна за другой просвистели над головой пули. Смолин сорвал с головы пилотку, надел на штык и высунул из воронки. А сам приподнялся на локте, щупает глазами лес, ищет, откуда стреляют замаскировавшиеся враги.
«Фьють, фьють!» — свистят пули, но пилотка висит на штыке нетронутой.
«Плохой стрелок, — отметил Смолин. — Ага, вон ты где! Сейчас я тебе покажу, как надо стрелять».
Только начал прицеливаться, как из-за дерева, что стояло метрах в пятидесяти от воронки, выскочил человек в черном пиджаке, подпоясанном широким солдатским ремнем, в крестьянской войлочной шляпе и опрометью бросился в глубь леса.
И Смолин не выстрелил. Он привык стрелять по фигурам в касках, в военной форме мышиного цвета — по гитлеровским солдатам. А этот…
«Может, тут ошибка какая? — подумал он в ту минуту. — Может, это партизаны, принявшие нас за немцев?»
Позднее он узна́ет, что это за «партизаны». Узнает, когда увидит повешенную в селе учительницу, зарубленного топором председателя сельского Совета, расстрелянных детей участкового милиционера, изуродованного до неузнаваемости своего старшину-великана, человека доброго, заботливого и отважного, когда сам получит бандитскую пулю. И Смолин возненавидит их больше, чем немцев. В конце концов не каждый немец был фашистом, не каждый шел на войну с нами по доброй воле. Были и такие, которых гнали силой. Этих же кулацких выродков в мягких цивильных шляпах никто не гнал в банды, они шли в них сами, съедаемые звериной ненавистью к Советской власти. В тот год их много шаталось по лесам Львовщины и Волыни. Они нападали на мирные села, терроризировали население, еще не успевшее прийти в себя от вражеской оккупации, жгли, грабили, убивали. Нередко, нашкодив где-нибудь, они стремились укрыться за кордоном. Граница тогда была еще не оборудована, охранять ее было очень и очень трудно.
— Нам бы хоть пару служебных собак, — вырвалось как-то на боевом расчете у начальника заставы. — Мы бы этих гитлеровских прихвостней пачками ловили.
Некоторые банды были довольно многочисленны. Отступая, гитлеровцы снабдили их оружием, боеприпасами, продовольствием и даже своими «инструкторами», «советниками» и прочими «полномочными представителями». Как правило, это были эсэсовцы в чине офицеров и даже генералов. Одного из них убил Смолин.
Генерал при всех своих крестах и прочих регалиях ехал на машине во главе банды. Началась перестрелка, и Смолин уложил генерала с одного выстрела. Шофер бросил машину и удрал. Бандиты тоже все разбежались, а генерал остался. Когда пограничники приблизились к машине, оттуда послышалось злобное рычание. Огромная овчарка служила даже мертвому хозяину и никого к нему не подпускала.
Кто-то предложил застрелить собаку, но Смолин запротестовал.
— Обожди, — сказал он солдату, который уже снял с груди автомат. — Это же собака, животное, а не гитлеровский генерал. Зачем ее убивать? Она может еще нам послужить.
Потом его не раз спрашивали товарищи:
— Скажи, Сашко, о чем ты думал, когда шел к машине брать эту овчарку?
— Ни о чем.
— Но ведь она могла броситься и вцепиться тебе в горло?
— Могла конечно.
— Силен мужик! У тебя что, были собаки? Знаешь, как с ними обращаться?
— Кабы знал… — вздыхал Смолин.
Он долго бился над тем, чтобы приручить генеральскую собаку, — ничего не получилось. Сначала думал, все дело в том, что овчарка не понимает русского языка, и даже выучил несколько немецких слов, но и это не помогло.
— Тупа, как Геринг, — заключил наконец Смолин и уже начал подумывать, куда бы ему сбагрить свой трофей.
— Давай мы ее поменяем, — предложил сержант, заменивший старшину. — Тут у одного местного жителя есть настоящая пограничная собака. В сорок первом году заставский инструктор на сохранение ее оставил. Ранен, говорят, был, не хотел уходить, пока собаку не пристроил. Теперь она на цепи: хлев караулит. Я пытался ее забрать, да дед выкуп требует. Я, говорит, ее три года кормил, так что гони монету. Жадный куркуль.
В тот день Смолин и сержант свели своего пса в село и возвратились на заставу с другой овчаркой. Попробовали поставить на след — не идет, за три года отвыкла. Нужно было тренировать собаку заново, но как, Смолин этого не знал.
Потом с этой овчаркой вышла целая история. Александр съездил с ней на курсы, там Дику — так звали собаку — восстановили утраченные навыки, и он стал хорошо брать любые следы.
Однажды Смолин гнался за главарем банды. Тот яростно отстреливался, а Смолин хотел взять его живым. И вдруг бандит затаился. Где, в каком месте — попробуй определи ночью. Наступила самая ответственная в таких случаях минута, когда надо решать, как поступить дальше — продолжать идти по следу с собакой или пустить ее одну. Ситуация, как в той сказке: прямо пойдешь — смерть найдешь, налево пойдешь — коня потеряешь, направо повернешь — ничего не найдешь. И долго стоять на распутье тоже нельзя: время упустишь. А если это только тебе показалось, что враг затаился, а на самом деле он, воспользовавшись твоим замешательством, улепетывает во все лопатки?
Но бандит поступил совершенно иначе. Прекратив стрельбу, он пошел навстречу пограничникам. Если бы не ветер, собака, конечно, учуяла бы его приближение и предупредила Смолина. Ветер не только относил запах приближающегося человека, но и заглушал во тьме его шаги. Бандит появился перед Смолиным внезапно и вскинул правую руку. Дик с хрипом бросился вперед. Грянул выстрел. Острые клыки овчарки впились в руку бандита. Слышно было, как глухо стукнулся о землю выпавший пистолет…
Пуля рассекла кожу на голове собаки, пробила ухо. На заставе Смолин залил раны йодом, принес из кухни миску молока и поставил перед Диком. А через несколько дней, когда раны поджили, выпустили его погулять. И Дик исчез. Где только не искали пограничники свою лучшую собаку. Ходили к деду, у которого Смолин выменял ее на генеральскую овчарку, спрашивали многих сельчан. Все напрасно. Дик будто в воду канул.
На заставе появилась новая ищейка — Аргон…
Обо всем этом мне стало известно из рассказов самого Смолина и его товарищей. И теперь, по дороге на границу, куда я спешил, чтобы самому увидеть в деле знаменитого следопыта, передо мной отчетливо, как на экране, прошла вся его жизнь, полная тревог и опасностей.
До границы оставалось не более двух километров, когда мы повстречали машину начальника отряда. Александра Николаевича в машине не было. На мой вопрос, где он, полковник ответил:
— Старшина Смолин идет по следу.
Иван Безуглов
ШАГ В БЕССМЕРТИЕ
«Пускай ты умер!.. Но в песне смелых и сильных духом всегда ты будешь живым примером…»
Однажды, отрывая траншею для парового отопления на заставе, строители обнаружили цинковую коробку из-под патронов. Коробка как коробка. Мало ли их осталось на месте жестокой схватки пограничников с гитлеровскими захватчиками в те тяжелые дни вероломного нападения фашистов. Но когда коробку выбросили на поверхность, из нее вылетел алюминиевый портсигар, в котором оказались комсомольский билет, красноармейская книжка и пожелтевшая фотокарточка девушки.
Время стерло чернила с документов. Нельзя было установить ни фамилию, ни имя их владельца. Лишь выцветшая фотокарточка на комсомольском билете позволяла сделать твердое заключение, что хозяин билета был военнослужащим.
Кто он? Какова его судьба? Эти вопросы глубоко волновали заставу, не давали покоя пограничникам. Они показывали обнаруженные документы ветеранам части, побывали с ними в местном краеведческом музее, однако так и не смогли получить утешительного ответа. И когда казалось, что потеряны все надежды раскрыть волновавшую пограничников тайну, на заставу в канун двадцатилетия великой победы над фашистской Германией приехал Федор Павлович Пастольный, встретивший здесь первый день войны.
Ему показали находку: не знает ли он, чьи это документы?
— Как же, как же! — воскликнул Федор Павлович. — Это же Халаби Баяхметов, а это его Карлыгаш…
И он, волнуясь, подробно рассказал о подвиге Халаби Баяхметова.
Вот как это было.
Шестой час застава отражала бешеные атаки фашистов. Шестой час безжалостный свинец вырывал то одного, то другого ее защитника. Вот и сейчас кто-то сдавленно охнул и грузно свалился в полуразрушенную траншею.
Сержант Халаби Баяхметов оторвал воспаленные глаза от прицела пулемета. «Что такое? Не может быть!..»
— Виктор, Витя, — бросился он к распростертому телу друга, неугомонному балагуру Черенкову.
Виктор приоткрыл глаза и что-то прохрипел окровавленными губами.
— Сейчас, Витя, сейчас. Потерпи.
Халаби выхватил индивидуальный пакет.
Но Виктор не слышал сержанта. Он как-то вздрогнул всем телом, потянулся, словно хотел расправить уставшие ноги, и безжизненно замер.
— Витя! Не смей! — невольно вырвалось из груди потрясенного Баяхметова, как будто криком можно было остановить неумолимую смерть. Крупные слезы покатились по запыленным щекам сержанта, оставляя на них две светлые полоски.
За шесть часов боя Халаби видел не одну смерть. Но гибель друга ошеломила его. Он глядел на неподвижное могучее тело Черенкова, созданное природой для любви и труда, и не мог осмыслить случившегося. Ведь только вчера вечером они строили с Виктором планы на будущее.
— Знаешь, Халаби, — говорил Виктор, — демобилизуюсь, сразу женюсь. Мы с Ниной решили… Заедешь на свадьбу? Тебе же по пути.
Поделиться книгой: