Год бродячей собаки

— Время позднее, — сказал он устало. — Если тебе есть что сказать — говори. Завтра ты окончишь свою жизнь на кресте.

Полководец откинулся на ложе, смежил тяжелые, будто налитые свинцом веки. Прилипчивая муха крутилась вокруг окровавленного лба пленника, пытаясь ее отогнать, Андрей с силой помотал из стороны в сторону головой.

— Как мне тебя называть? — спросил он, поняв тщетность своих попыток.

— Ты уже спрашивал, — зевнул Помпей.

— Да, но теперь я знаю, кто ты!

— Не думал, что для тебя это имеет значение! — ядовито заметил Гней.

Мужчина вспыхнул, кровь бросилась ему в лицо. Из своего угла Версавий наблюдал за смущением ессея.

— Значит, тебе уже кое-что обо мне рассказали! — Андрей бросил быстрый взгляд в темноту. — Уверен, этот гнусный фарисей Захария и теперь наблюдает за мной. Что ж, пусть знает — все равно это знание не пойдет ему на пользу! — пленный облизал разбитые, спекшиеся губы, было видно, что ему больно говорить. — Я, Гней, — произнес он с трудом, — я должен просить у тебя прощения. Нельзя убивать людей, кто бы они ни были, а я в порыве безумия убил твоих солдат. Прости меня, разум мой помутился, когда я узнал об избиении священников в храме. Мне теперь долго искупать этот грех. Прости!

Начав говорить, Андрей все больше увлекался, в словах его чувствовались жар и томление души.

— А ведь я сам учил, что основа веры — Его любовь к нам, что и люди должны любить и беречь друг друга. Там, в верхнем городе, сатана попутал меня, мне вдруг показалось, что с мечом в руках можно добиться высшей справедливости. И только когда руки мои дымились от крови, Господь ниспослал мне вразумление. В дарованном мне озарении я вдруг понял, что долг мой — искупить великий грех всех людей, за который Он предал иудеев в твои, Гней, руки, попустил тебе свершить святотатство. Мученичеством своим я должен заплатить за распри, за ложь и братоубийство, тьмой египетской навалившиеся на мой народ. Я должен сказать людям так, чтобы услышал каждый: Бог вас любит, живите, как братья, и вы будете спасены в веках! Повязка спала с глаз моих, я бросил меч…

Андрей вдруг пошатнулся, силы оставили его. Помпей жестом приказал дать пленному вина. Тот пил жадно, вино струилось по бороде, заливало белую, липшую к худому телу рубаху. Когда кубок отняли от губ, ессей улыбнулся:

— О тебе, Гней, я сегодня тоже думал… — В словах Андрея Помпею вдруг почудилось сочувствие. — Тебе надо раскаяться в содеянном. Какова бы ни была церковь, никому не дано входить в Святая Святых. У людей нельзя отнимать веру…

Полководец криво усмехнулся:

— Ты повторяешь слова друга твоего Захарии!..

— Возможно, — отрезал Андрей, — только вера у нас разная. Кто-то верит в божественный дух, кто-то поклоняется букве выдуманного человеком закона, но речь теперь не о том! Я силой, данной мне Господом, прозреваю, что народу иудейскому предстоят жестокие испытания. Будет он рассеян по всей земле, гоним и презираем, в то время как страну его станут топтать завоеватели. Иерусалим! Иерусалим! Я плачу и скорблю о судьбе твоей! Только новая церковь и истинная вера могут укрепить дух моего народа, дать ему в трудный час опору!

— И этому ты учил тех, кто шел за тобой? Мне говорили, они люди простые и недалекие…

— И здесь постарался Захария! — усмехнулся Андрей. — Конечно, они не изощрены в толковании Талмуда, как фарисеи, но сердца их открыты, а это главное…

Пленник хотел добавить еще что-то, но сдержался. В наступившей тишине было слышно, как тяжело, с присвистом дышит стоявший за спиной Андрея декурион. Помпей не спешил прерывать молчание, внимательно изучал греческий орнамент, вившийся по краю золотой тарелки. Вдруг резко вскинул глаза:

— И ты не солдат?

— Нет, Гней, я не солдат! — с трудом улыбнулся пленный.

— Что ж!.. — полководец долгим взглядом окинул фигуру стоявшего перед ним мужчины, остановился на его лице. — Завтра утром, после бичевания, тебя распнут на кресте. Я позабочусь, чтобы ты не слишком страдал.

Андрей твердо встретил взгляд Помпея, сказал просто:

— Спасибо, Гней!

Когда пленного увели, Помпей наполнил свой кубок вином, выпил залпом до последней капли. После разговора с ессеем у него осталось чувство незавершенности, будто что-то между ними было недосказанным. Версавий, меж тем, уже покорно стоял у кромки света, но полководец не желал его замечать. Раздражение, которое последнее время начал вызывать у него этот человек, вдруг усилилось, превратилось в глухое недовольство, хотя, если бы кто-то и посмел спросить Помпея, Гней вряд ли смог назвать хоть какую-то причину. Более того, он вполне отдавал себе отчет в том, сколь значительную роль сыграл иудей в практически бескровном захвате Иерусалима.

Помпей сошел с ложа, заложив руки за спину, принялся расхаживать по мягкому ковру, то углубляясь в тень, то снова вступая в круг света. Пламя свечей дышало, тень от стола дрожала на мелких завитках белой шерсти. Версавий ждал. Гней остановился, исподлобья взглянул на фарисея.

— Мой господин! — мягко, обволакивающе зашелестел Захария, голос его звучал льстиво. — Сегодня выдался трудный день. Может быть, тебе будет угодно подышать перед сном прохладой ночи?..

Версавий мельком посмотрел в темноту и ненавязчиво отстранился, освобождая полководцу дорогу к выходу из зала. Удивляясь самому себе и внутренне недоумевая, Гней направился к дверям, у которых застыли два легионера. При его появлении в приемной дежурный офицер вскочил на ноги. Помпей успокоил его жестом и, преследуемый по пятам Версавием, вышел на лагерную площадь, где имел обыкновение разбирать возникавшие споры и вершить суд над провинившимися солдатами. В этот поздний час она была пуста. Совершавший обход патруль приветствовал своего главнокомандующего и скрылся в проходе между палатками. Огромная кроваво-красная луна висела над Иудеей, заливая мир ярким светом. Гней вдруг вспомнил, что видел такую луну в ночь, когда к власти в Риме пришел кровавый диктатор Луций Сулла.

В молчании они отошли шагов пятнадцать вверх по склону. Отсюда хорошо были видны окружавшие Иерусалим мощные стены с массивной башней над Дамасскими воротами, от которых начиналась дорога в Самарию. Помпей знал, что теперь происходит в темном, без единого огонька, городе, какой первобытный ужас должны испытывать перед бандами мародеров его уцелевшие жители. Сложив на широкой груди руки, он ждал объяснений. Они не замедлили последовать.

— Мой господин! — Захария говорил тихо, очевидно, опасаясь, что их могут подслушать. — Яви свойственную тебе мудрость и выслушай раба твоего. Этот человек из Аскелона, он достоин жалости, потому как не знает, что творит. Нет сомнения, он искренен и честен и народу иудейскому желает блага и добра, но последствий своих шагов по молодости и неопытности Андрей представить не может. — Версавий бросил короткий, но цепкий взгляд на Помпея. Он знал, что, как солдат и человек не слишком далекий, тот ценил мужество и открытость. Захария продолжал: — Я, верный твой слуга, хочу предостеречь моего господина от губительной ошибки и просить тебя Андрея помиловать…

— Помиловать?! — удивление Помпея не знало границ. — Но этого мои солдаты не поймут и будут правы! Да и как ты, после всех ругательств, которыми он тебя наградил, можешь просить о помиловании своего врага? Завтра же он будет казнен на кресте!

Версавий склонил голову, грустно улыбнулся:

— Именно этого Андрей от тебя и добивается… Он провоцировал тебя, Гней! — Захария снизу заглянул в глаза полководца. — Цель его — быть распятым и принять мученическую смерть, неужели это не ясно? И, если ты позволишь, я расскажу тебе, что за этим последует.

Помпей молчал.

— Все дело в том, — продолжал Захария, — что со времен седых пророков, со времен царей Давида и Соломона народ иудейский пребывает в состоянии религиозной экзальтации. Мы все, каждый из нас, чем бы он ни занимался, ждем мессию, посланца Бога, который избавит нас от жестокости и тягот бренной жизни… — Версавий усмехнулся: — Возможно, от самих себя!.. Ты можешь назвать это массовым психозом или фанатизмом, но с этим ожиданием мы идем по жизни. Теперь представь, как поведут себя люди, узнав, что римляне распяли того, кто нес в народ учение о новой вере! Последователи Андрея разнесут весть об искупительной жертве в мгновение ока, и нет в мире ничего более заразительного, чем искренняя вера в чудо, жажда быть к нему причастным. «Мессия пришел! — будут кричать на каждом углу юродивые: — Мессия, которого Помпей распял!»

Версавий выдержал длинную паузу, в течение которой Гней не произнес ни слова.

— Ты, кажется, говорил, что собираешься вернуться в Рим через Киликию? — грустно улыбнулся Захария. — Забудь об этом! Забудь о Риме, потому что не пройдет и недели, как вся Иудея будет охвачена пожаром восстания. В едином религиозном порыве собственные многочисленные розни будут немедленно забыты, зато припомнятся все обиды, нанесенные иудеям римлянами и, в первую очередь, осквернение Святая Святых и храма. Как, распять посланца Бога? Того, кого ожидали деды и прадеды! Да за такое не то, что убить — по кусочкам изрезать мало! Ты ведь видел сегодня, с каким фанатизмом дрались окруженные со всех сторон иудеи. Не пройдет и двух недель, как от твоих легионов не останется ни единого солдата, и тебе сильно повезет, если сам ты успеешь броситься на собственный меч! — В свете луны огромные глаза Захарии влажно блестели. Потом?.. Потом все поймут, что ошиблись, станут в раскаянии рвать на себе волосы, посыпать голову пеплом, но это будет потом, мы с тобой этого не увидим! Порой и песчинка вызывает сметающий все на своем пути камнепад — ты же, Гней, раскачиваешь огромный валун!

Поверх головы Версавия полководец смотрел на залитый лунным светом Иерусалим. В этом призрачном свете крыши и стены домов казались белыми в сравнении с угольной чернотой изломанных теней. Где-то в нижнем городе за акведуком к небу взметнулось пламя пожара.

— Легионы меня не поймут.

— Я думал об этом, — не замедлил успокоить Помпея Версавий. — Твои солдаты такие же люди, как и все, и им свойственны жалость и сострадание. Ты ведь помнишь, я рассказывал, что среди ближайших последователей Андрея из Аскелона есть одна женщина, Мария. Я уже говорил с ней, она присоединилась к церкви совсем недавно, и нет сомнения, что ее удастся уговорить. Женщинам часто кажется, что они любят Бога, в то время как любят они мужчину, любящего Бога. — Версавий мелко захихикал, сморщившееся лицо его показалось Гнею маской какого-то лесного божества. — Завтра утром перед казнью в присутствии твоих солдат Мария будет валяться у тебя в ногах и просить милости для своего любимого. Она будет рвать на себе одежды и кричать, что он безумен, что нельзя карать человека только за то, что он страдает одержимостью. Между прочим, у женщины красивое тело, я и сейчас в точности вижу, как надо сыграть эту сцену. Клянусь Юпитером, она доставит большое удовольствие зрителям…

— Ты уже и клянешься на римский манер, мой Версавий! — пренебрежительно заметил Помпей, но Захария не обратил внимания на это замечание.

— Поверь мне, — продолжал он, — тебя никто не осудит. Победитель имеет право на милосердие. И те юродивые и блаженные, кто разжигал бы пожар религиозного бунта, пойдут по Иудеи, восхваляя Помпея Великого, милостивого и мудрого полководца Рима!

Гней вдруг почувствовал, что устал, что ему хочется закрыть глаза и тем закончить этот бесконечный день.

— Что станет с Андреем из Аскелона? — спросил он почти безразлично.

— О, этот человек больше не опасен! — засмеялся Захария. — Несостоявшийся мученик вызывает только жалость и насмешку. Но, если ты так считаешь, через день-другой его можно на всякий случай отравить…

Двинувшийся было к своему шатру Помпей обернулся так резко, что семенивший следом Версавий едва на него не натолкнулся. Долгим, изучающим взглядом смотрел Гней на замершего перед ним иудея, и вдруг какая-то странная, кривая улыбка тронула его губы. Ему вдруг показалось, что он, человек, от слова которого зависит жизнь тысяч и тысяч людей, играет в происходящем какую-то мелкую, незначительную роль, и прежнее чувство принадлежности истории свинцовой тяжестью навалилось на плечи полководца.

— Знаешь что, Версавий, — сказал Помпей с расстановкой, — я иногда смотрю на тебя и думаю: кто же ты есть на самом деле? И порой мне кажется, что ты послан самой преисподней!

Легкое облако наползло, закрыло огромную луну, землю окутала мгла, но Гней был уверен, что Захария улыбается. Голос фарисея едва слышно прошелестел:

— Мой господин преувеличивает скромные возможности своего раба…

— Достаточно! — прервал Куркиса черный кардинал.

Транквиил вздрогнул от неожиданности. Похоже было, что он продремал с открытыми глазами все то время, пока ответственный секретарь читал материалы дела. Сонными были и лица многих из членов делегаций обоих департаментов, и только Ксафон из своего угла пожирал глазами высокое начальство. Голос у него, конечно, блеющий и противный, думал Нергаль, поглядывая на беса второго разряда, и внешность дряблая и мерзопакостная. Правда, и нужен он не для того, чтобы играть героев-любовников или петь в опере. Хоть и мелкая пакость, но шустрый и услужливый: если с ним грамотно поработать, можно воспитать отпетого негодяя. Начальник службы тайных операций вытащил из кармана пиджака вечное золотое перо и что-то пометил в лежавшем перед ним массивном блокноте. Присутствующие почтительно ждали, когда он закончит писать.

— Вот что я подумал, — Нергаль со щелчком надвинул на ручку колпачок. — Ситуация с маятником всемирного времени, если он, конечно, существует… — подчеркивая собственную осведомленность, черный кардинал тонко улыбнулся. — Так вот, что бы мы здесь ни решили, по большому счету это ничего не меняет. Интересующий нас индивид… — Нергаль сверился со своей записью, — раб божий Андрей, должен определиться со своими, назовем это, пристрастиями и решить, куда он, идя из жизни в жизнь, держит путь. Поэтому, я считаю, что ему необходимо дать дополнительное время, так сказать, овертайм. Ну, скажем, год. Пусть себя покажет, тем более, как мы уже убедились, в прошлом у него случались забавные ситуации. Кстати, кто он по гороскопу?

— Собака, экселенц! По восточному гороскопу раб божий Андрей — собака, — успел вылезти раньше других Ксафон.

— А занимается чем? — на этот раз вопрос был адресован непосредственно бесу второго разряда.

— Обычный бродяга, каких теперь тысячи перемогаются по всей России! — Поощренный высоким вниманием, Ксафон едва ли не светился от гордости.

— Вот и прекрасно, — подытожил Нергаль. — Посмотрим, в какую сторону склонит чашу весов год бродячей собаки!

— Мы, в принципе, согласны! — Транквиил закивал головой с такой силой, что крупные завитки его длинных волос задергались пружинками.

— Я еще недоговорил! — грубо перебил ангела черный кардинал. — В этом деле, — продолжал он, поигрывая авторучкой, — есть одно обстоятельство, которое может нарушить наши планы. Нет никакой гарантии, что раб божий Андрей не будет и дальше водить нас за нос. Я, лично, прекрасно знаю такую породу людей, научившихся жить между Добром и Злом, ни к одному из них не приближаясь. Эти эквилибристы на проволоке бытия существуют как птахи Божьи, — позволил себе сравнение Нергаль, — порхают по жизни, стараясь ни во что не вмешиваться и не задумываться о том, зачем Он послал их на Землю…

— А, действительно, зачем? — ехидно поинтересовался окончательно проснувшийся Транквиил.

Нергаль холодно улыбнулся. Это был хорошо отработанный, грязный трюк: свести любую дискуссию к обсуждению философских вопросов. Он и сам порой пользовался таким приемом, чтобы сбить оппонента с мысли, но на этот раз цель Транквиил а была иной. Начальник службы тайных операций прекрасно знал, что теперь в отчете делегации светлых сил собственному начальству появится параграф, свидетельствующий о принципиальности позиции, которую она занимала на сессии Большой согласительной комиссии. Такие бюрократические уловки были давно и хорошо известны, но, тем не менее, требовали формального ответа.

— Если вам будет угодно, — произнес черный кардинал с кислой миной, — я могу зачитать официальную формулировку, определяющую отношение Департамента темных сил к этому вопросу.

— Нет, благодарю вас, официальная позиция нам известна. По простоте душевной, — продолжал разглагольствовать Транквиил, — я рассчитывал, что вы обогатите нас своим собственным видением проблемы. — Ангел сладко улыбнулся. — К примеру, считаете ли вы, что определение цели человеческой жизни должно включать в себя понятие свободы воли?

— Если вас так уж интересует мое личное мнение, — хмыкнул Нергаль, — то я совершенно уверен, что Он вывел человеческую породу исключительно в корм клопам. Естественно, это я говорю не для протокола. Однако, не будем отвлекаться! — Черный кардинал холодно и строго взглянул на ответственного секретаря, требуя его активного вмешательства. — Необходимо решить, как поступить с рабом божьим Андреем, чтобы он опять не увильнул от ответа на принципиально поставленный вопрос!

— Да, действительно, во всем этом есть определенная неопределенность… — быстро и невнятно заговорил Куркис, едва способный скрыть охватившее его радостное возбуждение. Он понял, что на этот раз опасность потерять место ответственного секретаря прошла стороной. — В изложенном контексте было бы весьма желательно и, более того, просто-таки необходимо…

— Мы об этом позаботимся! — Транквиил пристукнул ладонью по полировке стола, чем прервал замучившее вконец Куркиса словоизлияние. — Как многие, возможно, знают, — оглядел присутствующих ангел, — внесение осмысленности в человеческую жизнь входит в наши прямые служебные обязанности! Можете так и отметить в протоколе, что Департамент светлых сил не оставит раба божьего Андрея своими заботами.

— Ну и прекрасно! По крайней мере, мои коллеги готовы хоть за что-то отвечать! — Нергаль отодвинулся от стола и резко встал. — Не могу обещать, что буду жить в предвкушении нашей следующей встречи…

Не прощаясь, с высоко поднятой, напоминавшей хищную птицу головой, он гордо покинул зал заседаний Большой согласительной комиссии. Начальник службы тайных операций прекрасно знал, что в своих попытках повлиять на жизнь раба божьего Андрея Департамент светлых сил не останется в одиночестве.

Слишком велика ставка, чтобы пустить это дело на самотек, — размышлял Нергаль, выступая из астрала в маленьком, затерявшемся среди зеленых холмов Шотландии замке, где временно находилась его резиденция на Земле. Однако, насколько очевидна была черному кардиналу цель, настолько же туманно вырисовывались перед ним средства ее достижения.

Может быть, это потому, что Альбион туманен, как целое? — усмехнулся он, устало снимая пиджак и передавая его на руки подоспевшему камердинеру. — Если в организации деятельности Департамента светлых сил было много от богемы, от Союза писателей, где каждый норовит втиснуться между Гомером и Достоевским, то работа его службы тщательнейшим образом планировалась. Тайные операции и на Земле имеют большую специфику, а уж в тонких мирах и подавно. Апостолам и праведникам проще, — продолжал размышлять Нергаль, неспешно развязывая модный галстук, — их ведет Провидение, в то время как его департаменту приходится все заранее предусматривать. Конечно, это не относится впрямую к таким второстепенным и малозначимым подразделениям, как «Бюро по оказанию содействия греховодникам» Управления мелких пакостей или «Подотделу по работе с висельниками». У них и задачи попроще, и спроса никакого, давай только в преисподнюю своевременно статистику…

Черный кардинал повернулся спиной к камердинеру, надел теплую домашнюю куртку из мягкого бархата.

— Спасибо, Джеймс, спасибо, голубчик! — Нергаль мельком посмотрелся в огромное старинное зеркало, поправил ногтем тонкий, ниточкой, ус. В сопровождении огромного негра в белой ливрее и перчатках начальник службы тайных операций прошел в большой светлый зал, открытые окна которого выходили на зеленую лужайку. С улицы тянуло свежестью и влагой, пламя свечей отражалось в зеркалах, загадочно мерцало начищенное до блеска серебро. Начальник службы тайных операций устало опустился в кресло у камина, вытянул перед собой ноги в тонких лакированных полуботинках. Негр остановился поодаль, зная по опыту, что за этим последует. Лакей не ошибся.

— Джеймс, старина, будьте гак любезны, принесите мне немного виски! — попросил Нергаль. — Вы знаете, как я люблю, — побольше льда. День сегодня выдался муторный…

Черный кардинал откинулся на высокую спинку кресла, закрыл глаза. Кадров не хватает, кадров! — вот в чем проблема, размышлял он, прислушиваясь к успокаивающему потрескиванию дров в камине. Факультет темных сил Академии знания не справляется с их подготовкой. Выпускников с дипломами профессиональных негодяев пруд пруди, а серьезное дело поручить некому. Кругом какие-то мелкотравчатые проходимцы и подхалимы вроде Ксафона, готовые разве что на провокацию или средней руки подлость, в то время как темных сущностей, масштаба Калигулы или того же Версавия, днем с огнем не сыщешь. Все сам, все сам!.. Черный кардинал вздохнул, но тут ход его невеселых мыслей был прерван появлением слуги. Легко скользя по начищенному до блеска паркету, Джеймс приблизился, подал на подносе оправленный в серебро хрустальный стакан, на дне которого на палец была налита густого оранжевого цвета жидкость. Отсвет люстр под высоким потолком играл на изломах кубиков льда.

— Спасибо, Джеймс, спасибо! И еще, потушите, пожалуйста, свечи, сегодня нам нечего особенно праздновать. Хочется покоя и темноты.

Тонкой рукой черный кардинал взял с подноса стакан, сделал первый небольшой глоточек виски. За готическими стрельчатыми окнами лежала ночь, холодный свет далекой луны серебрился в тихом, напоенном влагой воздухе. Джеймс с медным колпачком на длинном шесте ходил по залу, тушил свечи огромных люстр под потолком. Достаточно было щелкнуть пальцами — и все они разом бы потухли, но его привередливый хозяин, мало того, что не терпел электричества, так всегда настаивал на том, чтобы все было как у людей. Сам же Нергаль пристально смотрел в камин, в задумчивости наблюдая за пляской язычков пламени, такой же бессмысленной и случайной, как человеческая жизнь. С одной стороны, личное участие в работе Большой согласительной комиссии отнимало у него уйму времени, но с другой, — и это черный кардинал весьма ценил — такая форма деятельности давала массу Пищи для ума. Да и что для него было время, когда впереди простиралась вечность! Нергаль сделал еще несколько глоточков виски с успевшим подтаять льдом. История из жизни Андрея пробудила в его памяти приятные воспоминания, настроила на философский лад. Нет, это была далеко не примитивная операция, такая, скажем, как организация сексуально-политического скандала где-нибудь в Европе или в Америке, — все было сделано изящно, со вкусом, а в результате, начало новой эры человечества удалось задержать сразу на сотню лет. В ту ночь он сам незримо присутствовал в лагере римлян, слышал каждое слово Помпея и Версавия, но, несмотря на это, чтение Куркиса доставило ему удовольствие. Так старики с наслаждением вспоминают достижения ставшей уже достоянием прошлого жизни. Нергаль вообще любил выставлять себя напоказ этаким старчески немощным и бессильным, но горе было тому, кто хоть на мгновение верил его игре. Впрочем, окружение черного кардинала прекрасно знало эту манеру своего высокого начальства и на провокации не поддавалось.

— Скажите, Джеймс… — Черный кардинал поднялся из кресла, со стаканом в руке подошел к распахнутому окну. Применительно к себе начальник службы тайных операций весьма редко употреблял глагол «любить», но Шотландию он именно любил и отдавал себе в этом отчет. Заунывная мелодия волынки и прохлада пасмурного, богатого оттенками зеленого дня будили в нем какие-то древние ощущения, заставлявшие предположить, что, возможно, когда-то и он был человеком.

— Да, монсеньер! — слуга замер у светильника на стене, оглянулся.

— О чем это я?.. — нахмурился Нергаль. — Ах да! Что-то давненько не попадался мне Серпина… Вы же помните Серпину, а, Джеймс?

— Конечно, экселенц! Это ваш тайный советник. Бывший. Вы сами приказали ему не появляться на глаза. Кажется, теперь он находится в ссылке.

— Неужели? Совсем позабыл! Старею, Джеймс, старею! И как он там? — Черный кардинал отвернулся от окна, посмотрел через зал на слугу. Правда, вопрос был явно риторический и ответа не требовал. — Способный был сотрудник, работал с воображением. Вот что, Джеймс, вызовите-ка его ко мне!

— В каком месте и в какую эпоху вы хотели бы его видеть, монсеньер? — Готовый немедленно действовать, Джеймс отставил в сторону шест.

— А какой, собственно, нынче год на дворе? — Нергаль вернулся в кресло, закинул одну тоненькую ножку на другую.

— Двухтысячный, монсеньер! — слуга приблизился, замер по стойке смирно.

— Тысячный?.. — переспросил Нергаль. — А у меня было впечатление, что сейчас несколько позднее.

— Извините, экселенц, я оговорился! Я хотел сказать, что с Его последнего прихода на Землю прошло две тысячи лет, — виновато склонил кудрявую голову негр.

— Это ничего, Джеймс, это ничего! — успокоил его Черный кардинал. — Кто из нас не ошибается?.. Да и тысяча лет туда, тысяча сюда — сущая мелочь. Только больше, пожалуйста, не оговаривайтесь! И вот что: не будем мудрить, вызовите Серпину прямо в сегодня, где-то на пару часов пораньше, чтобы у нас было время поговорить.

— Вы будете принимать его в резиденции?

— Пожалуй, нет. Но мне бы хотелось провести этот чудесный вечер где-нибудь недалеко от дома, скажем, в Лондоне…

Нергаль слабо махнул рукой, отпуская слугу. Рискуя поскользнуться на начищенном паркете, Джеймс бегом удалился из зала.

Какое-то время черный кардинал смотрел на высокие белые двери, за которыми рысью скрылся камердинер, потом, как будто вспомнив о виски, выплеснул его остатки в камин. Против всяких законов физики, вверх, к вытяжке, поднялся ровный столб голубого пламени.

— Что ж, фигуры расставлены, пора делать ход. — Нергаль усмехнулся. — Черные, как всегда, начинают и выигрывают!

У выхода из станции метро «Оксфорд Соркес», там, где торговую Оксфорд-стрит пересекает Риджент, весь день не стихает людской круговорот. Строго одетые, при обязательном галстуке мужчины и всегда спешащие, утянутые в деловые костюмчики женщины смешиваются здесь с радостными по жизни, белозубыми неграми и наводнившими Лондон выходцами из Юго-Восточной Азии. На этом пятачке часто можно встретить раскормленных, громкоголосых американцев и субтильных, престарелых японцев с непременной видеокамерой в руках, которых, судя по их числу и похожести, поставляют из Токио оптом. В этой вечной толчее и неразберихе очень легко потеряться, но и встретиться тоже нетрудно, особенно если знаешь того, кого ждешь.

Плотный, среднего роста мужчина, по-видимому, знал. Нервно теребя в руках неизбежный для Англии зонтик, он рыскал глазами по толпе в надежде не пропустить знакомое лицо, вертел из стороны в сторону лысеющей головой. При взгляде на этого джентльмена невольно создавалось впечатление, что предстоящая встреча имеет для него чрезвычайно важное значение и он многое бы дал, чтобы только не упустить свой шанс. И все же мужчина вздрогнул, когда за его спиной кто-то неспешно и громко покашлял в кулак.

— Простите, Серпина, я, кажется, немного опоздал! — произнес низкий приятный для слуха баритон. Легкий акцент говорил о шотландском происхождении незнакомца.

Серпина резко обернулся. Перед ним стоял невысокий, сухощавый господин в темном, отлично сшитом костюме и подобранной к нему в тон шляпе, из-под широких полей которой на мир смотрели холодные, стального цвета глаза. Во всем облике мужчины было нечто птичье, хотя манера говорить и держаться выдавали его принадлежность к высшему обществу.

Доли секунды Серпине хватило, чтобы выражение его гладкого, сытого, но какого-то помятого жизнью лица преобразилось. Теперь на нем было написано полнейшее счастье, хотя от его визави не ускользнула тень промелькнувшего в глазах страха. Не зная, что делать с собственными руками и зонтом, Серпина неловко прятал их за спину.

— Сэр! — не без труда выдавил он из себя. — Для меня большая честь…

— Пустое, Серпина, не тратьте слова, они вам еще пригодятся. — Нергаль окинул взором подчиненного. — А вы неплохо выглядите. Поправились, по-видимому, отдых пошел вам на пользу… При слове «отдых» тонкие губы человечка сами собой сложились в саркастическую улыбочку. — Вам можно даже позавидовать, — продолжал черный кардинал, поворачиваясь и устремляясь вместе с толпой по переходу на другую сторону улицы. Оказавшись на тротуаре, Нергаль свернул в сторону Пикадилли и пошел против потока людей, которые, как ни странно, уважительно расступались, как волны перед носом океанского лайнера. Серпина же, догнав шефа, пристроился рядом так, чтобы собственным телом прикрывать его от возможных столкновений.

А он измельчал, думал Нергаль, наблюдая, как бывший советник, на манер краба, двигался боком, забегал вперед и заглядывал ему в глаза. Куда-то подевались уверенность и даже налет барственности, место которых заняла мелочная суетливость. Да, видимо ссылка никому не идет на пользу… Впрочем, все это быстро пройдет, если дать ему шанс занять прежнее положение…

Между тем, они свернули с Риджент-стрит и углубились в лабиринт боковых улиц, ведущих к району Мэйфэа. Здесь было меньше машин и прохожие попадались значительно реже. Нергаль шел уверенно, как если бы точно знал, куда они направляются. Заглядывая по ходу в переулки, он бормотал: