Карл Маркс: Мировой дух

Маркс взял двенадцать пунктов, перечисленные Энгельсом в прошлом году, ужал их до десяти и создал первое полное изложение исторического материализма, а также первую работу, в которой пролетариат предстает классом, обреченным, «пауперизованным», как тогда говорили, классом, радикальным образом избавленным от иллюзий, — «Манифест Коммунистической партии». Это сочинение молодого неизвестного немецкого философа, которому не было еще и тридцати, написанное в Брюсселе, вплоть до наших дней будет издаваемым самыми большими тиражами нерелигиозным произведением.

По мнению многих биографов Маркса, «Манифест» ознаменовал собой разрыв с тем, что он написал ранее, поскольку в нем он отказывается от индивидуализма, свойственного «Экономическо-философским рукописям 1844 года» и «Немецкой идеологии». Некоторые даже говорят в этой связи о «теоретическом антигуманизме». Ничего подобного: продолжая линию написанного ранее, «Манифест» продвигается к более полной концепции материализма, в которой классовая борьба — главная движущая сила Истории, а пролетариат — грядущий господствующий класс, создатель нового общества. Это начало научного социализма, переход к политическому действию для завоевания власти.

«Манифест» открывается призывом, который сотни миллионов людей во всем мире читали на протяжении целого века, а многие даже заучивали наизусть: «Призрак бродит по Европе — призрак коммунизма. Все силы старой Европы объединились для священной травли этого призрака: папа и царь, Меттерних и Гизо, французские радикалы и немецкие полицейские. Где та оппозиционная партия, которую ее противники, стоящие у власти, не ославили бы коммунистической? Где та оппозиционная партия, которая в свою очередь не бросала бы клеймящего обвинения в коммунизме как более передовым представителям оппозиции, так и своим реакционным противникам? Два вывода вытекают из этого факта. Коммунизм признается уже силой всеми европейскими силами. Пора уже коммунистам перед всем миром открыто изложить свои взгляды, свои цели, свои стремления и сказкам о призраке коммунизма противопоставить манифест самой партии. С этой целью в Лондоне собрались коммунисты самых различных национальностей и составили следующий „Манифест“, который публикуется на английском, французском, немецком, итальянском, фламандском и датском языках».

Далее следует:

«История всех до сих пор существовавших обществ была историей борьбы классов. Свободный и раб, патриций и плебей, помещик и крепостной, мастер и подмастерье, короче, угнетающий и угнетаемый находились в вечном антагонизме друг к другу, вели непрерывную, то скрытую, то явную борьбу, всегда кончавшуюся революционным переустройством всего общественного здания или общей гибелью борющихся классов <…>. Вышедшее из недр погибшего феодального общества современное буржуазное общество не уничтожило классовых противоречий. Оно только поставило новые классы, новые условия угнетения и новые формы борьбы на место старых. Наша эпоха, эпоха буржуазии, отличается, однако, тем, что она упростила классовые противоречия: общество все более и более раскалывается на два больших враждебных лагеря, на два больших, стоящих друг против друга, класса — буржуазию и пролетариат…»

Борьба между угнетателями и угнетенными, эксплуататорами и эксплуатируемыми. Изначально, говорит Маркс, первобытное общество позволяло каждому оставаться свободным, занимаясь трудом, необходимым для выживания. Разделение труда вызвало обогащение человечества и возникновение общественных классов. Сегодня капитализм упрощает антагонизмы между ними: вместо многочисленных кастовых и классовых слоев, свойственных для прежних обществ, капитализм порождает положение проще некуда: «Два больших враждебных лагеря — буржуазия и пролетариат». Теперь уже всё, в том числе природу государства, можно объяснить через классовую борьбу: «Политическая власть в собственном смысле слова — это организованное насилие одного класса для подавления другого».

При капитализме буржуазия на первых порах сыграла революционную роль, всколыхнув производственный потенциал человечества, поломав национальные границы, создав обширные метрополии и уничтожив феодализм. В глазах Маркса это положительная роль. Поэтому он пишет самые яркие страницы, когда-либо опубликованные во славу буржуазии, которые и сегодня еще стоит читать и перечитывать:

«Буржуазия не может существовать, не вызывая постоянно переворотов в орудиях производства, не революционизируя, следовательно, производственных отношений, а стало быть, и всей совокупности общественных отношений <…>. Беспрестанные перевороты в производстве, непрерывное потрясение всех общественных отношений, вечная неуверенность и движение отличают буржуазную эпоху от всех других. Все застывшие, покрывшиеся ржавчиной отношения, вместе с сопутствующими им веками освященными представлениями и воззрениями, разрушаются, все возникающие вновь оказываются устарелыми, прежде чем успевают окостенеть <…>. Низкие цены на товары — вот та тяжелая артиллерия, с помощью которой она разрушает все китайские стены и принуждает к капитуляции самую упорную ненависть варваров к иностранцам <…>. Буржуазия подчинила деревню господству города. Она создала огромные города, в высокой степени увеличила численность городского населения по сравнению с сельским и вырвала таким образом значительную часть населения из идиотизма деревенской жизни…»

Маркс воспевает пророческую хвалу грядущей глобализации:

«Буржуазия путем эксплуатации всемирного рынка сделала производство и потребление всех стран космополитическим <…>. Вместо старых потребностей, удовлетворявшихся отечественными продуктами, возникают новые, для удовлетворения которых требуются продукты самых отдаленных стран и самых различных климатов. Это в равной мере относится как к материальному, так и к духовному производству.<…> Буржуазия быстрым усовершенствованием всех орудий производства и бесконечным облегчением средств сообщения вовлекает в цивилизацию все, даже самые варварские, нации».

Возвращение назад невозможно, ибо «нельзя повернуть вспять колесо истории!».

Но в то же время в «Манифесте» яростно разоблачается эксплуатация рабочего класса:

«Рабочий живет только для того, чтобы увеличивать капитал, и живет лишь постольку, поскольку этого требуют интересы господствующего класса <…>. Современная промышленность превратила маленькую мастерскую патриархального мастера в крупную фабрику промышленного капиталиста. Массы рабочих, скученные на фабрике, организуются по-солдатски. Как рядовые промышленной армии, они ставятся под надзор целой иерархии унтер-офицеров и офицеров. Они — рабы не только класса буржуазии, буржуазного государства, ежедневно и ежечасно порабощает их машина, надсмотрщик и прежде всего сам отдельный буржуа-фабрикант. Эта деспотия тем мелочнее, ненавистнее, она тем больше ожесточает, чем откровеннее ее целью провозглашается нажива<…>. Из всех классов, которые противостоят теперь буржуазии, только пролетариат представляет собой действительно революционный класс. Все прочие классы приходят в упадок и уничтожаются с развитием крупной промышленности, пролетариат же есть ее собственный продукт. Средние сословия: мелкий промышленник, мелкий торговец, ремесленник и крестьянин — все они борются с буржуазией для того, чтобы спасти свое существование от гибели. Они, следовательно, не революционны, а консервативны. Даже более, они реакционны: они стремятся повернуть назад колесо истории. Если они революционны, то постольку, поскольку им предстоит переход в ряды пролетариата, поскольку они защищают не свои настоящие, а свои будущие интересы, поскольку они покидают свою собственную точку зрения для того, чтобы встать на точку зрения пролетариата».

Ответ на эксплуатацию лежит не в «истинном социализме» прудонистов, который плод всего лишь «праздных размышлений об осуществлении человеческой природы» и который, говоря об «отчуждении человеческой природы», критикуя власть денег, изрекает «философскую чепуху». Нет, надо призвать международный пролетариат отстаивать лишь свои собственные интересы и свергнуть самодержавные и «буржуазные», то есть парламентские режимы. Но не для того, чтобы прийти к власти: если до сих пор каждый угнетенный класс, дорывавшийся до власти, навязывал «свои» собственные формы собственности и эксплуатации всему обществу, то у рабочего класса собственности нет, поэтому его историческая задача заключается как раз в том, чтобы одновременно покончить с классами, частной собственностью и эксплуатацией. «Так как пролетариат должен прежде всего завоевать политическое господство, подняться до положения национального класса, конституироваться как нация, он сам пока еще национален, хотя совсем не в том смысле, как понимает это буржуазия».

При коммунизме блага, необходимые для удовлетворения элементарных жизненных потребностей, будут производиться безвозмездно и раздаваться бесплатно. Став коллективной собственностью, капитал перестанет порождать классовый антагонизм, и возникнет бесклассовое общество, в котором все люди будут в самом деле равны.

Далее Маркс переходит к вопросу об исполнении власти в коммунистическом обществе и о роли государства в переходный период между капитализмом и коммунизмом:

«Когда в ходе развития исчезнут классовые различия и все производство сосредоточится в руках ассоциации индивидов, тогда публичная власть потеряет свой политический характер. Политическая власть в собственном смысле слова — это организованное насилие одного класса для подавления другого. Если пролетариат в борьбе против буржуазии непременно объединяется в класс, если путем революции он превращает себя в господствующий класс и в качестве господствующего класса силой упраздняет старые производственные отношения, то вместе с этими производственными отношениями он уничтожает условия существования классовой противоположности, уничтожает классы вообще, а тем самым и свое собственное господство как класса».

В тот же момент, в Париже, 28 января 1848 года, депутат-либерал Алексис де Токвиль возвестил с трибуны Национального собрания о неизбежности революции, которой он опасался. По его словам, она произойдет от изношенности режима, от консерватизма власть предержащих, от гнева сторонников всеобщего голосования, от нищеты народа и от возвращения идеи о революции в рабочие круги.

Эта революция, в самом деле, разразилась несколько дней спустя, когда текст «Манифеста» брошюровали в Лондоне: он был напечатан на немецком в типографии Бургарда готическим шрифтом, закупленным в Германии. Брошюра вышла без имени автора, под знаменем Союза коммунистов. Одновременно в Америке 2 февраля 1848 года был подписан договор в Гуадалупе-Идальго, согласно которому Мексика передавала США Техас (где находился Эдгар, брат Женни), Калифорнию и некоторые другие территории.

Десятого февраля 1848 года в Брюсселе Маркс наконец получил от матери часть отцовского наследства — немалую сумму в 6 тысяч франков золотом (1700 талеров). Заинтригованная размерами этой суммы бельгийская полиция запросила у трирских властей разрешения допросить почтенную даму; та подтвердила, что речь идет о деньгах, которые ее сын уже давно выпрашивал для содержания семьи.

В Париже 12 февраля Гизо и парламентское большинство отклонили скромную поправку, призывающую правительство начать «мудрые и умеренные» реформы. 14 февраля Гизо запретил проведение республиканских банкетов, потом поставил войска под ружье и приказал парижской Национальной гвардии подавлять беспорядки, что та делать отказалась. Студенты и рабочие («низовая бесконечность», о которой говорил Гюго, и «тупая масса», выражаясь словами Тьера) восстали вместе. К вечеру 23 февраля Национальная гвардия перешла в лагерь повстанцев, которые захватили ратушу и дворец Тюильри. Шестнадцать человек пали от армейских пуль. Луи Филиппу пришлось отречься от престола. Было сформировано временное республиканское правительство; в него вошли Фердинанд Флокон, главный редактор либеральной газеты «Реформа», и два социал-демократа — Луи Блан и «рабочий» Альбер, которого молва представляла руководителем тайного общества. Новое правительство провозгласило Вторую республику, установило право на труд и отменило смертную казнь для «политических».

Двадцать шестого февраля произошло событие, которого Маркс ждал два года: в Лондоне по предложению Энгельса руководители Союза коммунистов, делая ставку на то, что восстание захватит Бельгию, решили перенести центральное руководство союза из Лондона в Брюссель, что должно было вручить Марксу ключи от организации. Кстати, его немедленно избрали председателем нового управляющего комитета союза, состоящего в основном из его друзей — Фридриха Энгельса, Вильгельма Вольфа, Генриха Бауэра, Иосифа Моля и Карла Валлау; секретарем был Карл Шаппер. Встревоженное тем, что движение, состоящее из прусских эмигрантов, придвинуло свою штаб-квартиру к границам Пруссии, берлинское правительство потребовало у бельгийских властей выслать из страны этих подстрекателей.

В Париже 2 марта правительство ограничило продолжительность рабочего дня десятью часами, провозгласило всеобщее избирательное право, полную свободу печати и собраний. Чтобы осуществить недавно провозглашенное право на труд и обеспечить работой всех, кто желает трудиться, создали национальные мастерские.

Третьего марта король бельгийцев Леопольд III, встревоженный таким брожением и уступая нажиму со стороны Пруссии, решил изгнать из королевства немецких беженцев, нарушивших свое обещание соблюдать нейтралитет. Маркса арестовали и выслали из Бельгии. Энгельс, который также был выслан, рассказывает об этом в своем уже ставшем шаблонным стиле: «Бельгийские власти ополчились на самых революционных деятелей Ассоциации и, как и следовало ожидать, бельгийские мелкобуржуазные демократы не сумели встать во главе бельгийских масс. При таких условиях деятельность Демократической ассоциации постепенно затухала и полностью прекратилась уже в 1849 году».

В тот же день журналист Фердинанд Флокон, член временного правительства Второй республики, снял запрет 1845 года на пребывание Маркса во Франции и пригласил коллегу снова приехать в Париж. Центральный комитет союза предоставил Марксу все полномочия, чтобы воссоздать союз в Париже. В Брюсселе он пробыл всего месяц…

Карл прибыл во французскую столицу 5 марта вместе с Женни, Хелен и тремя детьми. Путешествие было утомительным: в нескольких местах оказались сорваны рельсы. Марксов сопровождали Энгельс, Фрейлиграт и кое-кто еще. Бакунин тоже вернулся в Париж из Женевы, где находился в изгнании. Повсюду были признаки революции: наваленные баррикады, разграбленные лавки, разгромленные Пале-Рояль и Тюильри. Идеи бурлят и носятся в воздухе: в столице ежедневно выходит двести газет! Ламенне в «Ле пёпль конститюан» предложил создать общества взаимного страховання: «Чтобы новый освобожденный труд реально обеспечивал, нужно сделать его надежным, а это возможно благодаря объединению». Луи Блан предложил «уничтожить уродливое чудовище конкуренции» и дать повсеместное распространение «особым мастерским, доходы от которых пойдут на содержание стариков, больных, инвалидов и на смягчение кризисов». Прудон призывал открыть Народный банк без капитала и прибылей, пускающий в обращение бумаги, обеспеченные продуктом труда каждого члена общества, и предоставляющий деньги без процентов мелким собственникам и рабочим. Он также предложил создать Земельный банк — «орудие революции по отношению к долгам и ростовщичеству, чтобы позволить крестьянину избавиться от эксплуатации». Национализация стала одной из наиболее популярных тем. Кабе предложил ввести централизацию сырья и средств производства, распределять профессии по конкурсу, а заработную плату — по потребностям. Наследники Бабёфа — Лапоннере, Лаютьер, Пийо, Дезами — проповедовали «общность собственности, труда и образования».

В Париже царил беспорядок. Бакунин развернул бурную деятельность. По воспоминаниям, он «не покидал позиций монтаньяров; ночевал там, ел с ними и неустанно проповедовал им коммунизм и равную зарплату, уравниловку во имя равенства, освобождение всех рабов, отмену всех государств типа Австрии, перманентную революцию и беспощадную борьбу вплоть до истребления последнего врага».

Как только Маркс приехал в Париж в начале февраля 1848 года, к нему наведался американский журналист Чарльз Дана, корреспондент «Нью-Йорк дейли трибюн»[33] — тогда самой большой ежедневной газеты в мире, у которого была лучшая редакционная команда и который мог похвастаться высоким политическим и литературным уровнем. Дана хотел знать о намерениях Карла. Они понравились друг другу и решили встречаться почаще. Это было началом длительного сотрудничества.

Карла интересовало, что происходит в Германии; он попытался организовать немецких рабочих, находившихся в Париже, и ввел их в союз, руководящий орган которого разместил у себя дома.

В Европе всё очень быстро менялось. Повсюду рабочие устраивали забастовки, требуя повышения зарплаты, крестьяне требовали прибавления земель и снижения налогов. 13 марта восстание разразилось в Вене. В Пруссии 17-го демонстрации шли одна за другой, в частности в Берлине. Целью демонстрантов было помешать проведению выборов, назначенных на следующий месяц, с очень высоким цензом участия. Отступив перед бунтом, Фридрих Вильгельм IV вывел из Берлина войска и согласился на создание ополчения. Многие немецкие государи последовали его примеру; в частности, либеральные министры пообещали свободу печати и собраний и высказались в пользу немецкого национального парламента. Во Франкфурте из революционных движений возник «парламент», которому либеральное большинство с трудом помешало преобразоваться в «постоянный революционный исполнительный комитет».

В Париже немецкие эмигранты приплясывали от нетерпения; многие стремились вернуться на родину, чтобы сражаться или заняться политикой. Поэт Георг Гервег, приютивший Марксов в Париже в конце 1843 года, образовал «Демократический легион» — своего рода интернациональную бригаду из почти 15 тысяч человек, которая 18 марта выступила в Германию. Карл относился к этому крайне негативно: он не верил, что общественное движение в Германии породит нечто большее, чем парламентская республика, ибо общественность еще не готова к коммунистической революции. Эту догадку подтверждали и эмиссары, которых он посылал узнать, насколько велик отклик на коммунистические тезисы у немецких рабочих: повсюду к коммунизму относились безразлично или с неприязнью. Так что нужно было сделать упор в большей степени на политическую пропаганду, и повременить с военными действиями. «Революция, — думал Карл, — слишком серьезное дело, чтобы ослаблять ее героико-романтическими поступками, играющими на руку врагу». Он делал все возможное, чтобы убедить Гервега не отправлять свой легион и помешать Энгельсу, обожавшему войну, к нему примкнуть.

Планы Гервега получили поддержку большинства во французском правительстве, которое согласилось профинансировать проект в равных долях с подпиской. Поскольку большинство немецких ремесленников, укрывшихся в Париже, в полной мере испытали на себе суровые последствия кризиса и были беспощадно вышвырнуты на улицу, профинансировать отъезд эмигрантов на завоевание своей родины было гораздо менее дорогостоящим решением, чем помочь им найти работу. На одном огромном митинге изгнанников Маркс взял слово. «Эта экспедиция, — сказал он, — позволит прусской армии раздавить революцию, а французским либеральным буржуа — задешево избавиться от большей части истинных революционеров. Это полная нелепость». Фридрих отказался от затеи, как и все коммунисты, однако легион выступил в поход. Его члены называли Маркса «трусом» и «предателем», пока не были остановлены и разбиты 10 апреля, как только пересекли границу великого герцогства Баденского. Гервегу удалось спастись.

Маркс в то время тоже уехал — в Кёльн вместе с Энгельсом и Фрейлигратом, но не сражаться, а вести агитацию в преддверии выборов, о которых в конце апреля было объявлено по всей Германии. Все трое поселились 11 апреля в Кёльне, которым тогда управлял Комитет общественного спасения, выдавший им вид на жительство. Карл встретился с очень популярным вождем местных «левых» Андреасом Готшальком. Они начали обсуждать, что следует предпринять для выборов. Маркс был за союз с буржуазией, хотя и думал, что он приведет лишь к установлению парламентской демократии. Готшальк же был против: его целью была отнюдь не демократия. В Германию прибыли первые экземпляры «Манифеста»; отрывки из него появились в газетах. Шла борьба за избирателей: Бакунин явился во Франкфурт, потом отправился в Кёльн, Берлин и Лейпциг; Маркс тоже объезжал города Рейнской провинции, чтобы мобилизовать своих сторонников.

В Дюссельдорфе он повстречал двадцатитрехлетнего юношу из знатной вроцлавской семьи — Фердинанда Лассаля, который предложил себя в помощь. У них было много общего: Лассаль — еврей, из буржуазной семьи; он воображал себя социалистом, философом и работал над… Гераклитом! Маркс объяснил ему, что немцы, в отличие от французов, революционны только на словах, в сфере чистой мысли. Поэтому они не смогли ниспровергнуть прусский аристократический режим, чтобы заменить его буржуазными демократическими институтами власти. «Да простит меня Готшальк, но чисто пролетарская революция в Пруссии не имеет ни малейшего исторического значения и ни малейшего шанса на успех», — объяснял Маркс. Потребность в историческом становлении не позволяет запросто проскакивать через исторические этапы. Так что лучше поддержать буржуазные требования, чтобы в конечном счете утвердиться в авангарде движения. Лассаль с ним согласился.

За несколько дней Маркс написал вместе с Энгельсом свою первую конкретную политическую программу «Требования Коммунистической партии в Германии», чтобы наметить общую платформу с буржуазией. В статье первой провозглашалось: «Вся Германия объявляется единой и неделимой республикой». Это требование буржуазия подхватила, как и положение о жалованье депутатам. Но, как и предвидел Маркс, она и слышать не хотела о других предложениях: прогрессивном подоходном налоге, бесплатном образовании, национализации транспортных средств и создании центрального банка. И тут, вопреки тому, что будут говорить потом, Маркс не выступал за полную национализацию средств производства, особенно в стране, где капитализм еще не получил полного развития.

В конце апреля, как он и предвидел, победу на выборах одержали либеральные центристы. 18 мая 1848 года парламент торжественно объявил о начале своей деятельности в церкви Святого Павла во Франкфурте. Перед ним стояла двойная задача: составить конституцию и утвердить состав правительства.

В то же время Маркс учредил в Кёльне, городе, где он начинал как журналист, ежедневную «Новую Рейнскую газету». «В этой газете, — писал он, — могло быть только одно знамя — знамя демократии, но такой демократии, которая подчеркивала бы по любому случаю особый пролетарский характер, который не могла пока еще провозглашать». Верный своей идее о союзе между либеральными демократами и социалистами против диктатуры, он стал искать источники финансирования среди либералов — и не прогадал: богатый промышленник Людольф Кампхаузен и председатель городской торговой палаты Давид Юстус Ганземан стали соучредителями газеты.

Тридцать первого мая вышел первый номер «Новой Рейнской газеты». Карл занимался всем — от редактирования до заказа бумаги. Он выбирал заголовки и делал верстку после полудня. Энгельс потом будет описывать редакцию как «чистой воды диктатуру Маркса». Поначалу газета повела наступление на монархию, но очень скоро ей пришлось пойти на компромисс, поскольку ее соучредители вошли в правительство.

В самом деле, в начале июня было сформировано первое имперское правительство под надзором австрийского эрцгерцога Иоганна; Кампхаузен и Ганземан стали в нем соответственно премьер-министром и министром финансов! Министерство иностранных дел доверили пруссаку. Кампхаузен предложил Марксу войти в его кабинет. Карл отклонил предложение и сосредоточился на своей газете, а она очень скоро принялась критиковать правительство, которое, как он внушал, «открывает широкие возможности для контратаки аристократии и крупной буржуазии». Действительно, немецкая буржуазия предпочла союз с крупными землевладельцами и Прусским государством политическому либерализму. Правительство также было парализовано нежеланием Австрии отказаться от своей недавно усилившейся власти над негерманоязычными территориями.

В это время, с 2 по 9 июня 1848 года, в Лондоне прошел III съезд Союза коммунистов. За неимением денег Маркс, по-прежнему являвшийся его вождем, остался в Кёльне и занимался своей газетой. Вильгельм Вольф («Лупус») представлял Брюссельский окружной комитет, Энгельс — Парижский. Для поддержания единства организации в это смутное время в устав союза внесли два изменения. Первое касалось «засылки» членов в новообразованные революционные организации: «Мы считаем политической ошибкой запрещать членам союза входить в политические или национальные объединения, ибо таким образом мы лишаем себя возможности воздействовать на эти объединения». Второе касалось 21-й статьи, демократически утверждавшей, что «все решения съезда, имеющие силу закона, представляются на утверждение окружным комитетам», — ее вычеркнули под тем предлогом, что «в период революции такое ограничение лишит съезд возможности действовать энергично. Вспомним, что в 1794 году аристократия потребовала того же, чтобы парализовать любую деятельность…».

В то же время в Париже назревали события по типу германских: избранное в апреле Учредительное собрание, по большей части состоявшее из провинциальных чиновников, провозгласило Вторую республику. Временное правительство было заменено Исполнительной комиссией. 21 июня она закрыла национальные мастерские под тем предлогом, что они не Предоставляют возможности трудиться или ведут только земляные работы, ничего не дающие для обучения рабочих, а на самом деле надеясь таким образом приглушить очаги рабочего движения. Ответ последовал крайне резкий: из 120 тысяч рабочих, уволенных из национальных мастерских, 20 тысяч 23 июня вышли на улицы. На востоке Парижа воздвигли 400 баррикад. Повстанцы кричали: «Работы или хлеба! Хлеба или свинца!»

Правительство спохватилось, велело арестовать вожаков и наделило всеми полномочиями генерала Кавеньяка, который подавил мятеж с 23 по 26 июня 1848 года. Погибло 5 тысяч человек; 11 тысяч рабочих были арестованы, четыре тысячи высланы в Алжир. 3 июля национальные мастерские были окончательно закрыты. Прудон уехал из страны. «Я больше не верю в республику, которая начинает с резни своих пролетариев», — напишет позже Жорж Санд.

Маркс в Кёльне ходатайствовал о восстановлении прусского гражданства, утраченного в 1845 году, когда он испрашивал разрешение уехать в Америку. Прусское правительство отказало ему в ходатайстве 3 августа. Карл подал на апелляцию 22-го. Все напрасно.

В Париже Луи Блан составил проект конституции, четко провозглашавшей право на труд: «Республика обязана защищать каждого гражданина, его личность, его семью, его жилище, его собственность и предоставлять вспомоществование или работу тем, кто не может себя обеспечить, распространять бесплатное образование, чтобы каждый мог приобрести знания, необходимые всем людям, и получать доходы от своей умственной деятельности». Алексис де Токвиль обличил «социальную войну как подобие войны гражданской» и 12 сентября 1848 года выступил против внесения права на труд в новую конституцию. Его «Речь о праве на труд» — первое важное выступление против социализма: «Главная характеристическая черта всех систем, называющихся социализмом, это энергичное, постоянное, неумеренное взывание к материальным страстям человека <…>. Материальное процветание очень опасно, в частности, потому, что способно привести к охлаждению любви к демократии; стремление к материальному благополучию становится самоцелью и мешает посвятить себя гражданскому долгу». На взгляд Токвиля, поиски всеобщего равенства влекут за собой отрицание свободы, а социализм — не что иное, как «новая форма рабства». По его мнению, равенство должно сочетаться со свободой: «У демократии и социализма одно только общее слово — „равенство“, но почувствуйте разницу: демократия хочет равенства в свободе, социализм — равенства и в нужде и рабстве». Он также отвергает идею о государстве-защитнике, ибо достаточно «увеличить, узаконить, упрочить общественную благотворительность».

В тот же день, находясь в Кёльне, Маркс понял, что союз с либеральными демократами невозможен. Следует изменить стратегию. Действительно, неудача кооперативов Оуэна, фаланстеров Фурье и национальных мастерских Луи Блана, почти полное исчезновение производственных кооперативов, возникших в начале века, и поражение национальных революций открывают почти неограниченное поле деятельности для его нового проекта — тотальной войны с капиталом.

Тогда он впервые набросал концепцию «временной диктатуры», впоследствии — «диктатуры пролетариата». 16 сентября он писал в «Новой Рейнской газете»: «Любое временное положение в государстве после революции требует диктатуры, и даже решительной диктатуры. С самого начала мы укоряли Кампхаузена за то, что он не прибегнул к диктаторским методам, не уничтожил сразу же и не подавил остатки старых конституций. В то время как г-н Кампхаузен убаюкивал себя мечтами о конституции, побежденная партия усилила свои позиции в администрации и в армии».

После таких нападок либеральные соучредители «Новой Рейнской газеты» самоустранились. Правительство и парламент были безвластны перед лицом монархии. Чтобы отстоять надежды на демократию, 19 сентября по всей стране начались бунты, в особенности во Франкфурте. Помешанный на военной стратегии Энгельс описывает их с упоением:

«Самое кровавое восстание разразилось во Франкфурте; честь Германии, проданная Национальным собранием прусскому правительству, спроваженному со стыдом и позором, будут отстаивать ценой своей жизни трудящиеся Франкфурта, Оффенбаха и Ганау, а также окрестные крестьяне. Исход борьбы еще не предрешен. Солдаты как будто не слишком продвинулись со вчерашнего вечера. Народу, по большей части безоружному, приходится бороться не только с властью организованного государства военных и чиновников, вновь перешедшей к буржуазии, но и с самой вооруженной буржуазией. Неорганизованному и плохо вооруженному пролетариату противостоят все остальные общественные классы, хорошо организованные и хорошо вооруженные. Народ терпел неудачи и будет их терпеть, пока его противники не будут ослаблены либо тем, что их войска отправятся на войну, либо тем, что среди них начнется разлад, или пока какое-нибудь великое событие не побудит народ дать отчаянный бой и не деморализует его противников».

На следующий день Энгельс стал готовиться к уходу в подполье.

Маркс ужесточал свою позицию по мере того, как буржуазия отступала перед реакцией. 25 сентября 1848 года в Кёльне было объявлено военное положение, а «Новая Рейнская газета» приостановлена. 27-го франкфуртский парламент, находящийся во все более строгой изоляции перед лицом монаршей власти, еще нашел в себе силы опубликовать «основные права немецкого народа, выражающие волю отменить привилегии и установить равенство в правах каждого гражданина по примеру французской и американской революций».

Двенадцатого октября «Новая Рейнская газета» снова начала выходить в свет, в то время как революция застопорилась, а революционеры перегрызлись. Газета Маркса обвинила Бакунина в том, что он агент царизма, ссылаясь на свидетельство Жорж Санд. Но французская писательница отрицала сомнения в верности русского революционера, и Марксу пришлось публично извиниться. В письме Георга Юнга Арнольду Руге от 18 октября передается впечатление, которое производил Маркс: «Совершенно отчаявшийся революционер».

Вскоре началось беспорядочное бегство. 22 ноября молодой Фердинанд Лассаль, очертя голову ринувшийся в революцию, был арестован вместе с другими в Дюссельдорфе за призывы к вооруженному сопротивлению государству. Энгельса, тоже ввязавшегося в вооруженную борьбу, разыскивала полиция, и он бежал во Францию, а оттуда в Швейцарию, и скрывался там, пока против его товарищей шел один судебный процесс за другим.

В Париже ситуация развивалась параллельно: избранные реакционные власти нашли, как и в Берлине, инструменты для возвращения к диктатуре. 10 декабря 1848 года Луи Наполеон Бонапарт был избран первым президентом Французской республики, победив генерала Кавеньяка, дискредитированного июньской бойней. Лидер монархистов Адольф Тьер убедил своих коллег поддержать будущего Наполеона III («кретина, которого легко будет повести за собой»), тем более что конституция Второй республики запрещала действующему президенту баллотироваться на второй срок, а новые выборы — через два года. Луи Наполеон Бонапарт принес присягу в парламенте и поклялся «перед Богом и французским народом, представленным Национальным собранием, хранить верность демократической республике, единой и неделимой, и исполнять все обязанности, налагаемые на него конституцией».

Пятнадцатого декабря Маркс бушевал против европейской буржуазии, которая «палец о палец не ударила, просто позволив народу сражаться за нее». Он предвидел худшее и знал, что оно случится (рано, слишком рано), но впору извлечь из случившегося урок: пролетариат должен самоорганизоваться ради самого же себя!

Под шум всех этих событий состоялось открытие, всё значение которого Маркс понял сразу: немец Густав Кирхоф доказал, что явления, сопутствующие электрическому току, той же природы, что и электростатические явления. Таким выводом он открыл путь к созданию электрических цепей. Карл увидел в этом провозвестие еще более значительной революции, чем приход в технику пара, и уж конечно более определяющей, чем политическая революция, в которой он увяз.

В январе 1849 года Энгельс все еще скрывался в Швейцарии, тогда как Маркс, несмотря ни на что, продолжал редактировать и издавать свою газету. Он выступал в ней против короля, против правительства, против армии, против судей, против налоговиков, против дипломатов. Подвергшись преследованиям за оскорбление должностных лиц и призыв не платить налоги, он сам провел свою защиту 7 и 8 февраля. На суде он заявил, что правительство нарушило законы, на которые должен опираться суд. Присяжные оправдали его, а председатель суда поздравил с умелой защитой.

Десятого февраля он опубликовал первую из серии статей, обличающих несправедливость в отношении его нового друга Фердинанда Лассаля, все еще находившегося в тюрьме: «Уже одиннадцать недель как Лассаль томится в тюрьме Дюссельдорфа, и только теперь завершилось следствие по простым фактам, которых никто никогда не отрицал». 3 марта Маркс и Энгельс отправились к главному городскому прокурору Николовиусу, чтобы выразить протест против переноса судебного процесса на более отдаленный срок.

Двадцать восьмого марта 1849 года все 568 членов франкфуртского Национального собрания большинством голосов возвели прусского короля Фридриха Вильгельма IV в достоинство императора в соответствии с конституцией, которую приняли двадцать восемь из тридцати немецких государств. Когда австрийский император выразил протест против пересмотра его традиционного главенства над немецкими землями, прусский король выразил собственное недовольство — он не желал «короны, подобранной на улице», отказался и от титула, и от конституции. Тогда парламент, который покинули либералы, перебрался в Штутгарт, откуда его вскоре прогнала армия Вюртемберга.

Народ поднялся снова, на этот раз чтобы восстановить конституцию. Восстание утопили в крови. В конце апреля 1849 года в Дрездене, во время мятежа, молодой музыкант Рихард Вагнер встретился с Бакуниным, который жил там тайно с середины апреля. Когда 6 мая прусская армия явилась туда навести порядок, Вагнер проводил по улицам города отряды ополченцев и сообщал временному правительству о продвижении прусских войск. Как только армия проникла в город, Бакунин был схвачен, а Вагнер бежал. Говорили, что первый послужил для второго прообразом Зигфрида.

Энгельс примкнул к войскам, восставшим в Бадене и Пфальце под руководством Виллиха. Тревожась из-за того, что его друзья уезжают с пустыми руками, Маркс потратил почти всю свою долю отцовского наследства (5 из 6 тысяч франков золотом), чтобы приобрести для них оружие. Бои были суровыми, погиб Моль — один из основателей Союза коммунистов в Лондоне, верный соратник Маркса. Энгельс пропал без следа; никто не знал, жив он или мертв. Гнет самодержавия придавил все Прусское королевство.

Во Франции в результате выборов 13 мая из 705 мест в парламенте 490 отошли к «партии порядка», 180 — монтаньярам и 80 — умеренным республиканцам. Бонапартизм завладел Французской республикой.

В Кёльне 16 мая Карл получил приказ покинуть территорию Пруссии «за то, что постыдным образом нарушил права гостеприимства», как говорилось в постановлении о высылке из страны. 18-го он выпустил последний номер «Новой Рейнской газеты», набранный красным шрифтом. На первой странице — прощальные стихи Фердинанда Фрейлиграта, бежавшего в Лондон:

Так прощай же, прощай, грохочущий бой! Так прощайте, ряды боевые, И поле в копоти пороховой, И мечи, и копья стальные! Так прощайте! Но только не навсегда! Не убьют они дух наш, о братья! И час пробьет, и, воскреснув, тогда Вернусь к вам живая опять я! И когда последний трон упадет, И когда беспощадное слово На суде — «виновны» — скажет народ, Тогда я вернусь к вам снова. На Дунае, на Рейне словом, мечом Народу восставшему всюду Соратницей верной в строю боевом, Бунтовщица гонимая, буду!

В целом, газета обошлась Карлу в семь тысяч талеров: он заложил одновременно остаток своего наследства и все семейное имущество, включая все книги, остававшиеся у него в Германии. Женни, укрывшаяся в Трире у своей матери, госпожи фон Вестфален, представила своих детей матери и сестрам Карла, а те пришли в ужас, узнав, что их сын и брат стал вожаком революционеров.

Сам же Карл сначала отправился во Франкфурт, потом в Мангейм, Людвигсхафен, Карлсруэ, Шпейре и Кайзерслау-терн — и всюду вел пропаганду. Он не чувствовал себя изгнанником, заявив одному журналисту из «Пресс»: «Оказавшись перед фактом запрета на пребывание в Пруссии, я сначала отправился в великое герцогство Гессен, где мне нимало не запрещали пребывать, равно как и в остальной Германии». Однако в Гамбурге его снова арестовали, а потом отпустили, и он получил там паспорт, действительный исключительно для вьезда в Париж. На сей раз ему действительно пришлось покинуть Германию, причем в указанном ему направлении.

Маркс прибыл во французскую столицу 3 июня 1849 года. Он не утратил веры в будущее. 7 июня он выразил надежду поработать во французской революционной прессе, не зная еще, что эту прессу душит цензура.

В Париже тогда бушевала эпидемия холеры. Русский писатель-демократ Александр Герцен писал: «Холера свирепствовала в Париже; тяжелый воздух, бессолнечный жар производили тоску; вид испуганного несчастного населения и ряды похоронных дрог, которые, приближаясь к кладбищам, пускались в обгонки — все это соответствовало событиям». Политический климат тоже стал душным. Президент Луи Наполеон Бонапарт отправил в Италию экспедиционный корпус, чтобы помочь папе сражаться с республиканцами, и 11 июня вождь Горы Ледрю-Роллен потребовал у Национального собрания предъявить ему обвинение в нарушении конституции, согласно которой «Французская республика никогда не использует свои силы против свободы любого другого народа». Речь Ледрю-Роллена, как напишет Маркс, была «голой, без прикрас, основанной на фактах, насыщенной, мощной»; но парламент отложил обсуждение его предложения.

Тринадцатого июня демонстрация протеста, устроенная монтаньярами, потерпела неудачу. 19-го свобода объединений была приостановлена на год; свобода печати — отменена. Все газеты, на которые рассчитывал Маркс, были закрыты. Ледрю-Роллен бежал в Англию, Луи Блан тоже. Прочих арестовали. В тот же день Германия выдала Бакунина Австрии, а затем он был экстрадирован в Россию, где провел восемь лет в тюрьме и был сослан в Сибирь.

Девятнадцатого июля государь-президент дал Марксу вид на жительство в департаменте Морбиан — «Понтийских болотах Бретани». Карлу не хотелось туда ехать. В тот ужасный август 1849 года Кабе, которого тоже изгнали, покинул Францию и уехал в Техас, в колонию икарийцев, а год спустя умер в Сент-Луисе.

Каждый чувствовал, что мечте о единой европейской демократии не суждено сбыться. Однако Виктор Гюго, депутат Национального собрания от Парижа, 21 августа великолепно изложил эту мечту в своей речи на открытии Международного съезда мира в Париже: «Настанет день, когда вы, Франция, вы, Россия, вы, Италия, вы, Англия, вы, Германия, — вы все, народы Европы, не утратив своих отличительных черт и своей славной индивидуальности, тесно сольетесь в высшее единство и образуете европейское братство!»

Маркс не знал, куда ему ехать: в Швейцарию? В Америку? Вспомнив о своей поездке 1845 года, он решил — в Лондон. 27 августа он покинул Францию и отплыл в Англию — в страну, на языке которой он говорил плохо и где никто его не ждал. Ему исполнился тридцать один год. У него не было больше ни гроша, ни одного союзника, никакой поддержки, никакой профессии. Он ничего не знал о жене и троих детях; его лучший друг, возможно, погиб в последних судорогах неудавшейся революции. Груз небытия обрушился на него.

Глава третья

АНГЛИЙСКИЙ ЭКОНОМИСТ (1849–1856)

Великобритания, куда Карл Маркс прибыл 26 августа 1849 года, с пренебрежением наблюдала за потрясениями на континенте. В условиях кризиса, свирепствовавшего в Европе, она оставалась самой богатой, самой передовой, самой перспективной страной. Промышленная революция, начавшаяся здесь в конце XVIII века, поставив уголь на службу машинам, продолжала проводить глубинные изменения в экономике. С развитием железных дорог промышленность, в первую очередь текстильная, пошла на подъем. Железные дороги стали главным потребителем угля, железа и, следовательно, стали. Производство стали вскоре резко возрастет благодаря изобретению бессемеровского конвертера, а затем — печи с прямоточной топкой. Протянувшись на 6 тысяч миль, железнодорожные пути опутали своей сетью всю страну; торговцы и товары отныне могли перемещаться из города в город. Появились предприниматели нового типа, в большинстве своем выходцы из среднего класса. Производство угля и железа было в руках лорда Эльхо, путепроводы и железные дороги строил Томас Брассей, пиво производили братья Басе, а некий Сэмюел Морли стал королем трикотажа. В Манчестере, Ливерпуле и Глазго открылись биржи в дополнение к бирже лондонского Сити, способствуя возникновению по всей стране новой категории акционеров, рантье или коммерсантов; их сбережения оказались слишком велики, чтобы вкладывать их целиком внутри страны, и поэтому вывозились за границу, в частности в Северную Америку и континентальную Европу, для того, чтобы финансировать строительство железных дорог с использованием британских материалов и оборудования. Томас Брассей, например, построил за четверть века 7 тысяч километров путей и путепроводов на четырех континентах, в том числе половину французских железнодорожных линий. На него работали десять тысяч человек, а его личное состояние превышало 3 миллиона фунтов. Это был первый крупный капиталист.

Великобритания тогда мало вмешивалась в мировую политику, предоставляя остальным правительствам на континенте наводить там порядок. Она почти никогда не ввязывалась в войны, приберегая своих солдат для завоевания колоний и защиты торговых путей. В частности, в Индии, благодаря своей военной мощи и продажности местных князьков, Британская империя аннексировала Пенджаб.

Хотя аристократия сохраняла здесь прежний авторитет в обществе, буржуазия установила новую идеологию, характерную для Викторианской эпохи, начавшейся десятью годами раньше: подавление сексуальности, чувство долга, апология семьи, прославление экономии и труда.

Когда в Лондон приехал Маркс, там проживало 2,4 миллиона жителей. Это был одновременно самый роскошный город в мире и ад для бедноты, условия проживания которой оставались чудовищными. В рабочих кварталах отсутствовала всякая гигиена — на 125 человек была одна уборная; каждый второй ребенок умирал, не дожив до пяти лет.

В противоположность государствам на континенте, которые одно за другим вновь попадали под власть диктатуры, Англия оставалась относительно демократичной страной. Из представителей буржуазии образовались две большие партии — либералы и консерваторы, наследники вигов и тори. Богатые люди (только они имели право голоса) избирали парламентариев, полномочия которых росли, несмотря на робкие попытки упрочить свою власть со стороны Виктории и ее супруга принца Альберта, немца по рождению. Право голоса постепенно приобретали некоторые рабочие. Женщины и бедняки по-прежнему были его лишены. В рабочем мире движение чартистов (на которое Маркс возлагал столько надежд во время своего первого пребывания в Лондоне в 1845 году) выдыхалось, не выдерживая конкуренции с профсоюзным движением, которое выступало за свободу торговли, за диалог с хозяевами и за реформы.

Первые профсоюзы добились от некоторых промышленников удовлетворения двух из своих главных требований: «английской недели» (то есть прекращения работы в субботу с 14 часов) и учреждение (хотя бы в теории) контроля над условиями труда на заводе со стороны инспекторов, назначаемых государством. Условия жизни рабочих от этого не улучшились: средняя рабочая неделя по-прежнему составляла 64 часа, а заработка едва хватало, чтобы прокормить рабочего и его семью.

Британская пресса была гораздо более свободной, чем на континенте. В Великобритании газеты продавали открыто, в розницу. Их распространяли уличные газетчики (подобное было только в Соединенных Штатах). В Лондоне самый крупный печатный орган — газета «Таймс» — был более или менее независим от партий; в провинции существовали даже газеты, поддерживающие социалистические идеи, например, «Манчестер адвертайзер». Повсюду во множестве выходили более радикальные издания, которые подвергались преследованиям только в случае клеветы на короля или английских министров. О неуспехе социалистов говорил тот факт, что газета чартистов «Северная звезда» («Норзерн стар»), расходившаяся в 1839 году тиражом в сорок две тысячи экземпляров, к 1849 году сократила тираж до шести тысяч.

Когда закончилась либеральная аномалия на континенте, начавшаяся годом раньше, множество активистов-демократов — французов, немцев, поляков, австрийцев, итальянцев, — преследуемых полицией и монархами, волнами хлынули в Англию. Изгнанников принимали свободно, лишь бы они не угрожали британской короне. Но условия жизни, которые им предоставляли, были просто невероятными: они платили за жилье дороже, чем англичане, и их могли выслать из страны без предупреждения. Тем, у кого было недостаточно денег, приходилось соглашаться на работу за нищенскую плату и жить в трущобах, в меблирашках, расположенных подальше от центра Лондона.

Самые знаменитые лидеры либералов зачастую являлись с континента с пустыми карманами. Среди них были итальянец Джузеппе Мадзини, француз Луи Блан, немец Готфрид Кинкель (совершивший эффектный побег из прусской тюрьмы Шпандау), венгр Лайош Кошут, страстно ненавидимый австрийцами. Вместе с ними потоком прибывали тысячи других, никому не известных, примыкавших к тем, кто уже поселился здесь еще с 1830-х и, как мы видели, основал «Союз справедливых» — одну из мириад других организаций. Во всех тавернах собирались революционные комитеты, составлялись правительства в изгнании; в каждом доходном доме задумывались и осуществлялись самые изощренные государственные перевороты. Спорили о демократии, социализме, коммунизме — это слово после выхода «Манифеста Коммунистической партии» использовалось уже не только для обозначения мелких утопических обществ, но и подразумевало захват государственной власти рабочим классом.

Когда Карл прибыл в Лондон 26 августа 1849 года, он уже скатился на самое дно финансовой пропасти. У него не было почти ни гроша; остатки его имущества, даже книги, были заложены для финансирования его кёльнской газеты. Его жена и трое детей (Женни, Лаура, Эдгар), которым он сумел отправить весточку в Трир, скоро собирались приехать к нему вместе с Хелен Демут, а у него не было средств, чтобы снять приличное жилье. Энгельс, столь щедро ему помогавший, завяз где-то в последних сражениях в Швабии (если только не погиб).

И все же Карл ни на минуту не задумался о том, чтобы перестать писать, перестать действовать; не приходила ему в голову и мысль о том, чтобы подыскать себе работу. Кроме того, хотя он правильно говорил по-английски, но писать на этом языке практически не умел, а потому трудиться смог бы разве что рабочим. Но доктор философии даже представить себе такого не мог. И даже если бы представил, то не нашел бы работы.

Так что он продолжит издавать в Лондоне, на немецком языке, свою «Новую Рейнскую газету», предназначенную для немецких читателей. Он также возобновит политическую деятельность в Союзе коммунистов, если удастся восстановить из него хоть что-нибудь, после того как Карл перенес его в Париж и забыл там год назад.

Он все еще верит в неизбежность революции, предвидит экономический кризис и грядущее вмешательство России в немецкие дела. Но надеяться на революцию преждевременно — рабочие массы еще не прониклись революционным сознанием, в чем он только что убедился на собственном горьком опыте. В частности, он больше не возлагает никаких надежд на английский рабочий класс: низкая раскупаемость газеты чартистов и немноголюдность собраний, которые они организовывали, убедили его в том, что, напуганные возможностью остаться без работы, британские рабочие на самом деле поддерживают капитализм и буржуазию. Он даже предчувствовал, что в Лондоне антагонизм между протекционистами и сторонниками свободного рынка, между крестьянами и торговцами вскоре вновь приведет к власти правых, которые пока находились в оппозиции к либеральному правительству. Он помечал: «Все это породит крупный конфликт, и тори вернутся к власти, сменив вигов». Он верил только во Францию и не переставал надеяться, что вскоре вновь поселится на улице Вано. Он знал, что в Париже только что избранный президент Французской республики Луи Наполеон Бонапарт должен скоро освободить свое место, поскольку срок его полномочий составляет только два года и не может быть продлен. Когда эта посредственность лишится власти, изгнанники смогут вернуться. Карл по-прежнему убежден, что именно из французской столицы выступит маршем европейская революция, которая сначала восстановит демократию, а затем установит коммунизм. Позже Энгельс напишет: «Маркс не только с особой любовью изучал историю прошлого Франции, но и следил во всех подробностях за историей ее настоящего, собирал материалы, чтобы использовать их позже, а потому события никогда не заставали его врасплох <…>. Франция — это страна, где классовую борьбу каждый раз, как нигде больше, доводили до окончательного решения и где, следовательно, меняющиеся политические формы, внутри которых она происходит и в которых выражаются ее результаты, принимают самые четкие очертания».

Карлу тридцать один год, и он не чувствует себя созданным ни для этого британского изгнания, ни для этой пролетарской нищеты. Как социализм рано или поздно найдет воплощение, так и он сам рано или поздно избавится от неудач. Беспрестанно, в горе и в радости, он связывает свое собственное положение с положением своего близкого круга.

Семнадцатого сентября, благодаря неустанной заботе Хелен Демут, к нему приехала Женни — измотанная и больная, с тремя детьми и беременная четвертым, как она ему объявила. В Трире она смогла раздобыть немного денег у его матери (это была еще одна небольшая часть отцовского наследства) и забрать великолепный набор столовых приборов из серебра, унаследованный от своих шотландских предков, который было нельзя продать, но при случае можно заложить. Это позволило им поселиться в Челси, где они обосновались вшестером в одной комнате, в доме 4 на Андерсон-стрит, возле Кингс-роуд. Квартал был небедный, но жилище тесное. Поскольку квартирная плата оказалась просто огромной, Карл уже знал, что вскоре не сможет платить за него. Но не беспокоился сверх меры: всё это не может длиться долго, а значит, и не продлится.

Сразу по приезде, чтобы создать себе пусть временную, но полноценную рабочую базу, он перенес из Брюсселя в одно-единственное помещение (Грейт-Виндмилл, 20) редакцию своей газеты и штаб-квартиру Союза коммунистов и Просветительского общества немецких рабочих, которые двумя годами раньше перебрались из Лондона в Брюссель. Редакция газеты состояла из него одного; что касается обеих организаций, то они были не более чем призраками. Поэтому Карл попытался сблизиться с теми, кому он был нужен, — с поэтом-банкиром Фрейлигратом и с рабочим Вольфом по прозвищу «Лупус», некогда последовавшими за ним в Брюссель и в Кёльн и вернувшимися вместе с ним в Лондон, терпя те же унижения. Вместе они познакомились с несколькими французскими беженцами, в большинстве своем бланкистами, и членами Комитета помощи немецким эмигрантам, который Маркс сблизил со своим; он читал там бесплатные лекции по философии, немецкому языку и политэкономии, что помогло ему завязать кое-какие личные связи.

Как он и опасался, материальное положение семьи очень скоро стало тяжелым, и Женни приходилось творить чудеса, чтобы успокоить кредиторов. Но в октябре, когда у Карла уже не было возможности платить ни за жилье, ни за пропитание для детей, ни за врача для жены, которой предстояло рожать, появился Фридрих Энгельс.

Молодой человек (ему было тогда двадцать девять лет) сумел выехать из Германии, оставив на полях сражений многих своих товарищей, в том числе одного из самых первых членов руководящего комитета Союза коммунистов, встреченного в Лондоне в их первый приезд в 1845 году, — прусского часовщика Иосифа Моля. С Фридрихом приехали несколько товарищей по борьбе, в том числе Вильгельм Ротекер, Конрад Шрамм и Август фон Виллих — офицер, которого он представил Карлу как своего командира во время баденского похода, солдафон, выдающий себя за великого военного и политического стратега.

Фридрих поселился в Лондоне, чтобы издавать вместе с Карлом «Новую Рейнскую газету», к большой досаде своей семьи, которая хотела, чтобы он отправился в Манчестер, на отцовскую текстильную фабрику, раз уж ему отныне запрещено проживать в Пруссии. Тем не менее, хотя он и отверг манчестерскую золотую клетку, родители регулярно выплачивали ему небольшие суммы денег, что позволило хоть немного сократить долги Карла. Друзья встречались каждый день — либо в редакции газеты, либо дома у Карла, либо у Фридриха, который устроился с комфортом и часто приглашал Марксов на ужин. Много позже писатель Поль Лафарг (он станет зятем Карла) напишет, что с того времени «дочери Маркса стали называть его вторым отцом. Он был alter ego Маркса».

Пятого ноября 1849 года Женни родила второго мальчика, Генри (англицизм от Генриха — имени отца Карла) Эдварда Гая. Ему начали подыскивать прозвище. У каждого члена семьи была кличка: у Женнихен — «Ци-Ци», китайский император, из-за ее интереса к Востоку; у Лауры — «Готтентот» или «Какаду». Карла «дочери называли не „отец“, а „Мавр“ — из-за смуглого лица и черных бороды и волос». По словам Вильгельма Либкнехта, Женни также порой называла Карла «мое большое дитя». Новорожденный быстро получил прозвище на основе своего третьего имени — Гвидо, или Фокс (лиса). Это была игра слов; мальчика называли так в честь Гая Фокса — бунтовщика, казненного в 1605 году за то, что он хотел взорвать английский парламент во время его посещения королем Яковом I. Теперь Марксы жили всемером в одной комнате.

Карл сумел получить от Фридриха деньги на выпуск своей «Новой Рейнской газеты», но она теперь выходила только раз в месяц; во Франкфурте она распространялась через «Нойе дойче цайтунг» — журнал его друга Иосифа Вейдемейера, который сумел остаться в Пруссии, постоянно терпя притеснения со стороны полиции, — в условиях всё большей нестабильности.

Экономический кризис свирепствовал по-прежнему. Маркс опасался, что революция разразится слишком рано. Об этом он в декабре сообщил Вейдемейеру, бывшему офицеру, укрывавшемуся у него в Брюсселе и ставшему издателем в Кёльне: «Начинается промышленный, торговый и сельскохозяйственный кризис. Если революцию на континенте отложить до этого кризиса, Англия может стать союзницей революционного континента. Если революция разразится раньше, то (за исключением случая, если ее вызовет русское вторжение) это будет катастрофа, поскольку торговля переживает подъем, а рабочие массы во Франции, Германии и т. д. революционны только на словах». Однако в глубине души он был убежден, что ему вскоре придется вернуться к политической деятельности: «Я думаю, что прежде чем выйдет третий месячный номер [моей газеты], разразится мировой взрыв, и у меня уже не будет времени работать над политической экономией…» Ему невыносимы это молчание, эта нищета, это бездействие. Ему тридцать один год, и он не желает замуровывать себя в изгнании.

Однако в этот момент История решила за него: экономический кризис, начавшийся два года назад, вдруг пресекся. Цены, достигнув в 1849 году самого низкого уровня, снова начали подниматься благодаря обнаружению месторождений золота в Калифорнии и Австралии и развитию железных дорог. Вместе с ценами окрепло производство и выросла занятость. Социальные конфликты приутихли. Диктатуры стабилизировались вместе с рынком. Революция откладывалась.

Карл осознал, что с демократией еще придется повременить как во Франции, так и где-либо еще. Он понял, что у него будет сколько угодно времени, чтобы поработать над политической экономией в Лондоне, если он захочет за это взяться и если материальное положение позволит. Но где и как вести свои исследования, когда он, не имея ни гроша, должен содержать шесть человек, живущих в одной комнате?

В одном панегирическом тексте, заложившем основы «марксизма-ленинизма» («Карл Маркс и его учение»), Ленин напишет гораздо позже, в 1914 году, об этом периоде в жизни Маркса: «Когда эпоха революций 1848–1849 годов завершилась, Маркс восстал против всяких попыток играть в революцию», требуя, чтобы в новый период, под прикрытием внешнего «мира», готовить новые революции. Но он отдавал приказы и инструкции только самому себе.

Мужественно продолжая исполнять роль главного редактора газеты, не зная, будет ли ее хоть кто-нибудь читать, Маркс просит Вейдемейера «описать вкратце для нашего издания, в общих чертах, положение в Южной Германии». Он тоже решает написать и опубликовать в ней несколько статей — и прежде всего историю Второй республики от падения Луи Филиппа до восхождения Луи Наполеона Бонапарта на пост президента. Он намеревается впервые применить свою теорию классовой борьбы к недавнему и конкретному историческому событию.

Любопытно, что он пишет не на основе собственных впечатлений — а он пережил в Германии необычайный год, — а на основании того, что лишь мельком видел в Париже. Потому что по-прежнему верит, что судьба Европы решится во Франции, а не в Пруссии. И потому что думает, что еще возможно восстановить свободы Второй республики, и не ждет никаких перемен по ту сторону Рейна.

С января по октябрь 1850 года, выживая в крайней нищете лишь благодаря щедрости Энгельса, Маркс сумел подготовить к печати и выпустить четыре номера «Новой Рейнской газеты». В них были помещены четыре его статьи, посвященные революции 1848 года во Франции: «Поражение в июне 1848 года», «13 июня 1849 года», «Последствия 13 июня» и «Наполеон и Фуль». Как и прежде, Женни обсуждала с ним и комментировала его мысли, переписывала его неразборчивые рукописи и, надеясь хоть на какое-то вознаграждение, посылала их во Франкфурт к издателю. Эти статьи выйдут одной книгой только после смерти Маркса под заглавием «Классовая борьба во Франции с 1848 по 1850 г.».