Карл Маркс: Мировой дух

После этой встречи Маркс написал Фейербаху, чтобы снова выразить ему свое восхищение французским рабочим классом. Трепетное отношение к рабочим унаследовано Марксом от отца — оно сопровождало его всю жизнь. С другой стороны, он заинтересовался материализмом как таковым. Вслед за Фейербахом и Гегелем он сделал униженный и возмущенный пролетариат главным действующим лицом будущей эмансипации и революции.

Карл также беспрестанно пишет Женни, которая все еще находится в Трире у матери. Около 15 августа она отвечает ему, стараясь хоть немного передать атмосферу в их родном городе, путь в который ему заказан, с тех пор как издатели «Немецко-французского ежегодника» попали под опалу прусского короля: «Мой дорогой, я получила твое письмо в тот момент, когда звонили во все колокола, палили изо всех пушек, а благочестивая толпа толкалась в церквях, чтобы вознести хвалу Богу Небесному за чудесное спасение их Бога земного. Можешь себе представить, с каким особенным чувством я прочла стихи Гейне во время этой церемонии под трезвон хвалебных гимнов».

И тут пришла плохая новость: издатель Юлиус Фрёбель, финансировавшийся Руге, отказался участвовать в издании «Немецко-французского ежегодника». В тот же момент Руге отошел от дел, так и не выплатив Марксу обещанного жалованья, оставив все нераспроданные экземпляры своему компаньону. Тот обратился за помощью к кёльнскому другу Георгу Юнгу, который прислал ему еще 250 талеров в знак поддержки, но «Ежегоднику» пришел конец: у Карла не хватит денег на новые номера. У него нет ни финансовой поддержки, ни французских пайщиков, ни, самое главное, достаточно большой читательской аудитории.

Проживание в Париже отныне лишилось смысла. Но и Пруссия для него закрыта.

Поскольку «Ежегодник» больше не выходит, он пишет для газеты парижских немцев «Форвертс»[27]. 10 августа 1844 года он отдал туда статью о Вейтлинге, тоже нашедшем прибежище в Париже. Маркс назвал небольшую претенциозную работу этого портного, озаглавленную «Гарантии гармонии и свободы», «громадным и блестящим литературным дебютом немецких рабочих».

Двадцать восьмого августа произошло эпохальное событие: Фридрих Энгельс, мимолетная встреча с которым состоялась два года назад в Кёльне, явился на улицу Вано из Бармена, что под Вупперталем, где он работал на заводе своего отца; явился с идеей новой статьи для «Ежегодника», полагая, что журнал еще жив. Он намеревался проследить в ней развитие капитализма от меркантилизма до английской промышленной системы. Карл поражен, насколько глубоко знает мир труда этот молодой самоучка. Однако «самоучка» позже сможет похвастаться тем, что умеет читать и писать на двадцати четырех языках (главным его подвигом станет то, что он выучит персидский за три недели). С 28 августа до 6 сентября 1844 года молодые люди не расставались и, согласно легенде, которую они потом поддерживали, провели десять дней в попойках и бесконечных спорах.

Карл поведал Фридриху, как именно он рассчитывает вырваться из-под власти немецкой философии, которую столько лет изучал, вырваться, потому что она пренебрегает ролью соотношения социальных сил в анализе концепций: он намерен истолковать историю людей и государств через их отношение к экономике и собственности. Фридрих рассказал Карлу о своей сопричастности английскому чартизму и поделился своими планами написать историю рабочего класса (тема статьи, которую он явился предложить), соединив свои собственные наблюдения, сделанные на семейном предприятии, и информацию, извлеченную из отчетов парламентских комиссий и чиновников министерства здравоохранения — о существовании этих отчетов, которые впоследствии сыграют немалую роль в разработке теории стоимости, Карл впервые узнал именно от него. «Мой успех — в свидетельствах моих противников!» — объяснил Энгельс своему восхищенному товарищу. «Наконец-то, — сказал себе Карл, — есть хоть кто-то, кто знает мир труда, бывал на заводе и может простыми словами говорить как о философии, так и о реальной жизни людей!»

Карл никогда не будет жить, как представитель рабочего класса (даже терпя большую нужду), и ни разу не переступит заводской порог; чтобы понять пролетариат, он станет использовать те же материалы, что и Фридрих, — отчеты, прессу, чужие рассказы.

Много позже Фридрих так опишет их встречу: «Когда я навестил Маркса в Париже летом 1844 года, оказалось, что мы полностью согласны друг с другом во всех теоретических областях; с тех пор и началось наше сотрудничество. Маркс не только пришел к тому же мнению, что и я; он уже выразил его в „Немецко-французском ежегоднике“: в общем и целом, не государство управляет буржуазным обществом, а буржуазное общество управляет государством и определяет его политику; значит, нужно объяснять политику и историю, исходя из экономических условий и их развития, а не наоборот».

В самом деле, молодые люди были похожи и дополняли друг друга. У обоих была потребность иметь перед собой противника, некую мишень, что позволяло, уцепившись за какую-нибудь фразу, углубиться в теорию. И тот и другой, будучи журналистами в душе, опирались только на факты. Их отличия тоже весьма примечательны: один беден, склонен к теоретизированию, порвал связи с матерью после смерти почитаемого отца; другой богат, с практическим складом ума и очень привязан к матери, ненавидя отца. Один — доктор философии; другой был вынужден прекратить учебу, даже не поступив в университет. Один женат; другой не стремится обременять себя семьей (позже он будет жить с одной работницей, Мэри Бернc, но у него будет и много мимолетных связей, в том числе с родной сестрой своей спутницы жизни). Поистине, Карл нашел в Энгельсе своего рано ушедшего из жизни брата, с которым, кстати, тот был почти ровесником.

Фридрих и Карл отныне будут неразлучны как в жизни, так и в размышлениях и деятельности. Ученик и соратник, свидетель их отношений, Поль Лафарг[28], заметит: «Маркс и Энгельс осуществили в нашем веке идеал дружбы, воспетый античными поэтами».

Сразу же обнаружилось наличие у них общих врагов. Кстати, в те десять дней парижской встречи их беседы в основном сводились к злословию в адрес немецких философов, которых они терпеть не могли или в которых были разочарованы, — Гегеля, Бауэра и других, сегодня не столь известных. В частности, Карл только что прочел «Единственный и его собственность» некоего Макса Штирнера — псевдоним Иоганна Каспара Шмидта, молодого философа, преподававшего в Берлине и называвшего себя «гегельянцем-анархистом» — оксюморон, многое говорящий о смелости его мысли! Претензии Штирнера были безграничны; в частности, он писал: «Я Единственный», «Нет ничего выше Меня», «Ничто — вот на чем я построил свое дело». Он утверждал, что всякий институт — абстракция, реально только индивидуальное сознание, свободно определяющее свои потребности. Маркс предчувствовал, что из штирнеровской болтовни возникнет крупное политическое движение — анархизм. Нужно было любой ценой сразиться с ним, ибо, как он думал, оно не основано на какой-либо социальной действительности. Не говоря уже о том, что Карл пришел в ярость из-за того, что в книге его походя представили «учеником» Фейербаха. Он не может быть учеником кого бы то ни было! Никогда!

В тот самый момент, когда состоялась эта встреча, 29 августа 1844 года, Арнольд Руге, порвавший с Карлом, написал пророческие строки: «Я все еще полагаю возможным, что Карл Маркс напишет очень большую, не слишком абстрактную книгу, втиснув в нее всё им накопленное».

Через десять дней Энгельс должен был вернуться в Германию, на отцовский завод в Вуппертале. Оба решили поддерживать связь и вместе работать, вдали друг от друга, над общими статьями, направленными в первую очередь против современных им немецких философов.

В октябре 1844 года в Бармене Фридрих написал двадцать страниц на немецком, отправил их Карлу — и получил от него через несколько недель, к своему величайшему ошеломлению, триста страниц также на немецком, в которых развивались и уточнялись прошлогодние наброски об отчуждении. Книга сложилась быстро; они подумывали назвать ее «Критикой критической критики», но в итоге получилось название «Святое семейство». Перечитав ее тринадцать лет спустя, Маркс напишет Энгельсу: «Я был приятно удивлен, увидев, что нам не приходится краснеть за это сочинение, хотя культ Фейербаха, отправляемый в нем, теперь выглядит очень забавно».

Это язвительная и подчас смешная книга. Авторы отдают в ней должное Дидро, Гельвецию, Фурье (за эмансипацию женщин) и Прудону (которому они вменяют в заслугу «научный прогресс, совершивший переворот в политэкономии»). По их мнению, бóльшая часть английского и французского пролетариата осознает выпавшую на его долю историческую задачу. Они подчеркивают ограниченность позиции Прудона, который, по их мнению, критикует политэкономию «с точки зрения политэкономии» и, будучи рабочим, может выразить свое мнение только изнутри положения отчуждения, не имея возможности его преодолеть. Ссылаясь на материализм Фурье, Оуэна и Кабе, они приходят к выводу, что «французский материализм ведет прямиком к социализму и коммунизму». В книге почти дословно приводятся целые отрывки из черновых набросков Карла, сделанных прошлым летом: «Как имущему классу, так и классу пролетариата свойственно одно и то же человеческое самоотчуждение. Но первый чувствует себя в этом самоотчуждении удовлетворенным и утвержденным, воспринимает отчуждение как свидетельство своего собственного могущества и обладает в нем видимостью человеческого существования».

В ноябре 1844 года Карл предложил книгу в «Литературный прилавок» — издательство, возглавляемое Фрёбелем, основателем его покойного журнала. Но Руге, бывший одним из акционеров издательства наряду с несколькими уроженцами Кёльна, воспротивился этому проекту: «Пока я заинтересован в „Литературном прилавке“, вы должны запретить себе издавать любую книгу Маркса». Тогда Карл попросил Бернштейна, директора «Форвертс», передать рукопись издателю этой газеты. Безуспешно. Затем Маркс обратился к доктору Лёвенталю, соуправляющему франкфуртским литературным издательством, и тот согласился ее опубликовать, но в письме от 27 декабря 1844 года предложил другое заглавие: «Позвольте мне дать вашей книге более краткое и броское название: „Святое семейство“ [вместо „Критика критической критики“]. Оно произведет бóльший эффект, и надо надеяться, что содержание книги, зачастую выдержанной в юмористическом ключе, его оправдает».

Название заменили, но книга не имела никакого успеха: философская полемика никому не известных немцев в Париже никого не интересовала.

На заре 1845 года капитализм торжествовал по всей Европе, бунты успешно усмирялись. В Париже Анфантен, Лафитг и Ротшильд основали компанию для строительства железной дороги Париж — Лион. В Коррезе крестьяне воспротивились разделу и продаже общинных земель. В Пруссии были подавлены рабочие мятежи.

«Форвертс» из Парижа приветствовал покушение на Фридриха Вильгельма IV, и это стало последней каплей. 7 января 1845 года прусский король отправил к Луи Филиппу Александра фон Гумбольдта[29] с особым поручением. Тот вручил французскому монарху вместе с подарком длинное послание по поводу «цареубийственных» статей в парижской газете немецких эмигрантов. «Форвертс» закрыли 25 января, и Гизо даже пообещал подумать о высылке дирекции газеты.

Маркс не чувствовал над собой угрозы: хотя он и писал для газеты, но не имел ничего общего с руководством «Форвертс». Теперь он собирал воедино черновые наброски прошлого года, чтобы на их основе написать критическую историю политической экономии, и прежде чем взяться за дело, обошел всех немецких издателей. 1 февраля 1845 года он подписал с Карлом Леске из Дармштадта договор на издание книги «Критика политики и политической экономии», которую обязался предоставить к началу осени. По представлении рукописи он должен будет получить 1500 франков (420 талеров), что примерно соответствовало зарплате рабочего за три месяца; столько же он получит после выхода книги в печать. На самом деле Марксу выдали задаток уже по подписании договора, однако ход событий помешает ему представить рукопись вовремя; более того, он никогда ее не представит и не сумеет возместить издателю полученной суммы. Он опубликует несколько глав из этой книги, но гораздо позже. Одна из них увидит свет двадцать два года спустя в составе книги «Капитал».

Не прошло и двух суток, как Гизо приказал выслать из страны всех редакторов и сотрудников «Форвертс»: Бернштейна, Бернайса, Бюргерса, Руге, Бакунина, Гейне и… Маркса. Одновременно русские власти приказали Бакунину (который был отставным офицером) вернуться на родину. Беженцы оказались зажатыми в тиски.

Когда Карлу объявили, что он должен немедленно покинуть Францию, он словно свалился с небес на землю. Нельзя сказать, что общественность молчала: в среде французских либералов и в журналистских кругах звучали протесты. Список изгоняемых был пересмотрен и решили, что сотрудники газеты могут остаться. Все, кроме Маркса, поскольку он самый неистовый, самый непримиримый, самый лучший из всех и потому что в июле прошлого года на него уже обрушился гнев Пруссии.

Куда податься? Карл колеблется. Он не может вернуться в Пруссию, где со времен запрета журнала он находится под действием приказа об аресте. Он мог бы поехать в другие области Германии, но там засилье полиции столь же велико. В Лондон? Он не слишком хорошо знает язык. Остаются Швейцария и Бельгия: Швейцария враждебна, но Бельгия, раздираемая между Нидерландами и Францией, положившими глаз на ее земли, — не худший вариант. Находясь под властью государя немецкого происхождения Леопольда I, она радушно принимает беженцев при условии, что они откажутся от всякой борьбы. А Карл хочет только писать, а не бороться. Он поговорил об этом с Женни, которая проявила решимость последовать за ним, куда он пожелает, вместе с их дочерью, которой теперь уже два года. Итак — в Брюссель.

Чтобы покрыть расходы на переезд и обустройство, Энгельс прислал Марксу из Бармена 50 талеров, а затем еще 750, собрав их у друзей и сочувствующих в Кёльне. Это первый известный нам вклад Фридриха в материальную жизнь Карла.

Прежде чем съехать с улицы Вано, Маркс написал Гейне: «Из всех, кого я здесь покидаю, Вас я оставляю с наибольшим сожалением. Я хотел бы увезти Вас с собой». Они больше никогда не увидятся.

Третьего февраля 1845 года Карл прибыл в Брюссель вместе с Женни и с маленькой Женнихен. Женни на втором месяце беременности, Женнихен больна. Окончательного разрешения поселиться в Бельгии он добился только после того, как 22 марта подписал обязательство не заниматься политикой, которого требовали от всех эмигрантов. Он и в мыслях не имел искать работу (ему претило положение наемного работника), намереваясь жить литературным трудом. А пока собранные друзьями деньги пошли на обустройство просторного и удобного дома.

К всеобщему удивлению, в брюссельское изгнание к Марксам приехал Эдгар — младший брат Женни, теперь тоже завзятый демократ. Это был нерешительный юноша с неустойчивыми убеждениями. После учебы в Бонне и нескольких беззаботных лет он стал кандидатом права и получил место стажера в Трирском суде высшей инстанции. Он явился в бельгийскую столицу вместе со своей невестой, некоей Линой Шёлер, и получил небольшую должность в агентстве печати, возглавляемом эмигрантом Себастьяном Зейлером. Женни приютила его у себя, так же как и молодого прусского офицера-артиллериста Иосифа Вейдемейера, с которым Карл повстречался в Кёльне во времена работы над своим первым журналом; Иосиф только что вышел в отставку, чтобы привести жизнь в соответствие со своими коммунистическими убеждениями.

Мать Женни прислала к ним в марте служанку, Хелен Демут, которой тогда было двадцать пять лет, намереваясь сама платить ей жалованье. Хелен (или Ленхен, или Ним) была на два года моложе Карла и на шесть — Женни. Она была родом из Саарской области и говорила по-французски. Она состояла на службе у Вестфаленов с 1837 года, и Женни очень хорошо ее знала. Она останется с ними на всю жизнь. Поль Лафарг, познакомившийся с ней позже, напишет: «Госпожа Маркс относилась к Хелен как к близкой подруге, а Маркс выказывал к ней совершенно особенную дружбу: он играл с ней в шахматы, и ему часто случалось проигрывать. Хелен слепо любила семейство Марксов: всё, что Марксы ни сделают, хорошо, и не может быть иначе. Любой, кто смел критиковать Маркса, имел дело с ней. Она брала под свою материнскую опеку всякого, кого допускали в ближний семейный круг. <…> Она все умела: готовить, убирать, одевать детей, кроить одежду и шить ее — все это она делала вместе с госпожой Маркс. Одновременно экономка и домоправительница, она держала дом в своих руках <…>. Только благодаря ее изобретательности и заведенному ею распорядку и экономии семья никогда не испытывала недостатка в самом необходимом».

В Брюсселе Карл встретился с беженцами, только что уехавшими из Германии, в том числе со своим кёльнским другом Моисеем Гессом и другими, вынужденными по тем или иным причинам одновременно с ним покинуть Париж, как несколько лет назад покинул столицу Франции портной Вильгельм Вейтлинг.

Пятнадцатого марта 1845 года Энгельс опубликовал в Бармене свой первый труд, о котором за полгода до того говорил с Марксом: «Положение рабочего класса в Англии»[30]. Это был великолепный репортаж, цитирующий (некоторые скажут — копирующий) отчеты Фабричной инспекционной комиссии за 1833 год, Инспекции санитарных условий проживания рабочего населения за 1842 год, Комиссии по детскому труду за 1842–1843 годы и Комиссии по исследованию состояний больших городов за 1844 год. Энгельс лично посетил промышленный Ланкашир, район Манчестера, и главные промышленные города Йоркшира — Лидс, Бредфорд, Шеффилд.

Новый широкий жест Фридриха: он отказывается от авторских прав на свою книгу в пользу Карла, с которым мечтает работать вместе. Через три месяца после переезда Марксов в Брюссель он не выдержал и, выведенный из себя атмосферой, царящей в Бармене, решил распрощаться с ремеслом, которым его принуждали заниматься (он называл его «филистерским», это было одно из его излюбленных ругательств, которое вскоре переймет Карл), тем самым бросив вызов семье. Оставил завод, вытребовал себе небольшую ренту и уехал на жительство в Брюссель в апреле 1845 года в качестве писателя и журналиста на полную ставку. Энгельс так опишет их третью встречу: «Когда мы встретились в Брюсселе весной 1845 года, Маркс уже построил на этой основе материалистическую теорию Истории, завершив ее в основных чертах, и мы сочли своим долгом проработать подробно и в самых разных направлениях нашу новообретенную концепцию».

Маркс перебрался в дом 5 по улице Альянса, в предместье Сен-Жосстен-Нооде, по соседству с Энгельсом и на его же деньги. Женни (она была в Трире, когда Карл повстречал Фридриха сначала в Кёльне, а потом в Париже) наконец-то познакомилась с человеком, о котором столько слышала. Она подружилась с ним, хотя и относилась к нему всегда с некоторым предубеждением — с одной стороны, она слегка ревновала его к мужу, а с другой — ее немного коробило то, что он живет невенчанным с постоянно сменяющими друг друга женщинами.

Друзья сразу же заговорили о работе «Сущность религии», которую только что напечатал в Берлине их бывший кумир Фейербах и в которой он отошел от гуманизма, обращаясь к обедненной форме натурализма, где Бог — всего лишь отражение природы. Поскольку Карл не может удержаться от полемики, он откладывает написание книги, обещанной издателю, чтобы «свести счеты с прежней философской совестью» — на сей раз единственно с Фейербахом. Вместе с Фридрихом в мае 1845 года они работали над критической статьей без всяких планов публикации (опять-таки чтобы не расставаться со своим детищем).

Карл и Фридрих растоптали критику религии Фейербаха, отвергнув ее, поскольку она основана только на индивидуалистической концепции человека: «Сущность человека не есть абстракция, присущая отдельному индивиду. В своей действительности она есть совокупность всех общественных отношений <…>. Общественная жизнь является по существу практичной. Все мистерии, которые уводят теорию в мистицизм, находят свое рациональное разрешение в человеческой практике и в понимании этой практики». Они критикуют «старый материализм» Фейербаха, «созерцательный материализм»: «Самое большее, чего достигает созерцательный материализм, т. е. материализм, который понимает чувственность не как практическую деятельность, — это созерцание им отдельных индивидов в гражданском обществе». «Предмет, действительность, чувственность берется только в форме объекта, или в форме созерцания, а не как человеческая чувственная деятельность, практика, не субъективно». Всё это они сводят в одиннадцать сжатых и емких тезисов, самым известным и самым важным из которых является последний: «Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его». Это задаст направление всей их будущей работе.

Составив тезисы, друзья отложили их в сторонку: для них они были всего лишь способом внести ясность в собственные мысли. Карл был счастлив: наконец-то он нашел человека, который, как и он, не любил расставаться со своими произведениями и воспринимал, как и он, отчуждение труда во всех трех его проявлениях как нестерпимую муку.

В июле 1845 года Маркс поехал вместе с другом в Англию. Они провели там полтора месяца. Женни, которой в сентябре предстояло рожать, наверняка предпочла бы, чтобы супруг остался рядом с ней. Но эта поездка произвела на Карла ослепляющее впечатление: ему открылись свобода, царящая в Британском королевстве, и мощь английского капитализма. В Лондоне они повстречали множество немецких беженцев, в том числе довольно известного поэта Фердинанда Фрейлиграта, который теперь выступал против Фридриха Вильгельма IV и работал в одном банке в Сити; он станет одним из их ближайших товарищей. Энгельс представил Маркса лидерам рабочего движения, в том числе Джорджу Джулиану Гарни, руководителю «Союза справедливых», объявлявшему себя «революционным и интернациональным». Эта организация, изрядно выкошенная в Париже, реорганизовалась в Лондоне в 1840 году благодаря уцелевшим ее членам — часовщику Моллю, портному Эккариусу, Шапперу и Генриху Бауэру. Теперь в ней состояли несколько лондонских ремесленников и группа немецких социалистов, находившихся в изгнании в Лондоне; она имела подпольные отделения в десятке немецких городов и действовала там под прикрытием легального Просветительского общества немецких рабочих, занимавшихся народным просвещением. Гарни предложил друзьям писать для газеты чартистов «Северная звезда» (Northern Star). Te согласились, но отложили это на потом. Они наведались также в Манчестер, где у семейства Энгельсов был завод. Фридрих объяснил Карлу, как пользоваться богатствами городской библиотеки, о которых тот даже не подозревал. Вернувшись в Лондон, они примкнули к дискуссиям, предварявшим создание общества «Братские демократы»[31], которое будет основано как раз после их отъезда 22 сентября 1845 года членами «Союза справедливых» и эмигрантами всех национальностей.

Маркс и Энгельс находят, что идея интернациональной организации, объединяющей всех европейских революционеров, сама по себе интересна, однако ее практическое воплощение в «Союзе справедливых», Просветительском обществе немецких рабочих или обществе «Братские демократы» оставляет желать лучшего. По вечерам во время встреч, сопровождаемых обильными возлияниями, они мечтают объединить вокруг себя всех революционеров, рабочих и интеллигентов Франции, Германии, Англии, России и Италии. Они воображают себе Общество демократов всех народов — общество, которое позволяло бы обмениваться информацией между руководителями демократических и революционных движений всех стран и боролось бы за признание политических и социальных прав трудящихся.

Они вернулись в Брюссель перед самым рождением второй дочери Карла Лауры — 26 сентября 1845 года, как раз тогда, когда в печати вышли фейербаховская критика «Единственного» Штирнера и ответ Штирнера.

С появлением второго ребенка материальное положение Марксов ухудшилось. У Карла не было никаких источников дохода; его скудные сбережения истощились. Его мать по-прежнему не могла выплатить полагающуюся ему часть отцовского наследства. Что же до Энгельса, который помогал ему, как мог, то он, не имея доступа к финансам своей семьи, требовал отчета у своего друга каждый раз, когда тот приходил занять у него денег.

Как и многие немцы в то время, Карл собирался эмигрировать в США, где процветала экономика и расширялась колонизация отдаленных районов, особенно после аннексии Техаса, вызвавшей войну с Мексикой. 17 октября 1845 года Карл подал прошение бургомистру Трира о получении прусского паспорта для отплытия за океан, но получил отказ, поскольку приказ о его передаче следственным органам все еще был в силе. Тогда в письме от 10 ноября 1845 года он отказался от прусского гражданства. Теперь он человек без родины. Он решает не покидать Брюссель. Его жизнь будет неразрывно связана с Европой. Он снова взялся за работу над «Критикой политики и политической экономии», которую заказал ему издатель из Дармштадта Карл Леске четыре месяца тому назад, как раз накануне его депортации из Парижа.

Но в очередной раз, не желая расставаться с законченным произведением, он работает ни шатко ни валко и решает сначала разделаться с немецкой философией — своим собственным прошлым. Еще долго он будет выискивать различные предлоги, чтобы оттянуть завершение работы, которая выйдет в свет отдельными частями, причем первая из них — двенадцать лет спустя. Работа так и останется незавершенной. Близкие с некоторым укором констатировали: «Маркс никогда не бывает доволен написанным, то и дело вносит в рукопись изменения, вечно находит, что форма выражения недотягивает до уровня замысла…»

Биографы часто забывают отметить, что в начале 1846 года Маркс опубликовал очерк о самоубийстве в журнале «Зеркало общества», которым руководил Моисей Гесс. Когда после Второй мировой войны в Восточной Германии выпустили Полное собрание сочинений Маркса, об этой статье забыли. Возможно, потому, что она списана с книги француза Жака Пеше, полицейского архивариуса, умершего в 1830 году. На самом деле, Маркс основательно переделал эту книгу, переводя ее и цитируя. Пеше рассказывает о самоубийствах, последовавших за неудачами, вызванными личностными конфликтами или безудержными страстями, причем рассказывает в манере, чем-то напоминающей манеру любимого французского писателя Карла Оноре де Бальзака. Маркс, вероятно, прочел книгу Пеше в 1844 году, когда собирался писать о Великой французской революции. Он вычеркнул из текста Пеше разглагольствования на тему религии, заменив их данными собственного социального анализа. Он также придал оригиналу гораздо более революционный настрой. Зато он не стал преуменьшать значения, которое Пеше придает семейному опыту в жизни человека. Маркс пользуется этим, чтобы вставить замечание об «абсолютной власти отца», сравнивая ее с субординацией и зависимостью, превалирующими в гражданском обществе. Разумеется, ничто не позволяет сделать вывод, будто бы Маркс сам подумывал о самоубийстве, хотя нельзя пренебрегать и тем фактом, что он не раз впадал в депрессию. В предисловии Маркс представляет очерк как «пример того, каким образом современная общественная критика во Франции отражает противоречия и гнусности, присутствующие во всех аспектах современной жизни».

С сентября 1845 года по август 1846-го Карл и Фридрих написали новую статью против Фейербаха и Штирнера. Более жесткую, чем «Святое семейство», более конкретную: это «Немецкая идеология» — одна из самых важных их работ, которая так и не найдет издателя. Чуть позже Карл довольно проницательно объяснит мотивы, побудившие их взяться за перо: «Мы решили работать сообща, чтобы выявить антагонизм между нашим видением и идеологической концепцией немецкой философии, — по сути, свести счеты с нашим прежним философским сознанием… Фридрих Энгельс пришел иным путем (см. «Положение рабочего класса в Англии») к тому же результату, что и я, и когда он тоже поселился в Брюсселе весной 1845 года, мы решили изложить основополагающее различие между нашей концепцией и концепциями немецкой философии, то есть, по сути, порвать с собственным философским прошлым. Этот проект нашел свое выражение в форме критики послегегелевской философии».

Что касается критики немецкой идеологии, то в своей книге они обрушиваются в основном на Штирнера (ему посвящены 499 из 596 страниц оригинального издания!). Маркс и Энгельс укоряют его за то, что он ограничивается обличением институтов, не рассматривая того, что они зародились в конкретных социальных условиях. Они предлагают оценивать идеи и учреждения с точки зрения выражаемых ими материальных интересов. Корят немецких социалистов (бывших берлинских друзей, объединившихся вокруг Бауэра, так называемых «настоящих социалистов») за незнание «реальных условий производства и потребления», за представление о коммунизме как об абстрактной системе, не зависящей от потребностей определенной эпохи. «Коммунисты, — заявляют они в сокращенном варианте работы, — думают и действуют во времени, немцы — в вечности». История повинуется логике, которая являет собой ее движущую силу, поэтому коммунизм неизбежен, но воплотится лишь тогда, когда сознание рабочих в определенных исторических условиях позволит им стать революционерами. «Пролетарии находятся в прямой оппозиции к той форме, в которой индивиды, составляющие общество, до сих пор выражали себя как некоторое целое, а именно к государству, и должны низвергнуть государство, чтобы утвердить себя и стать личностями».

«Немецкая идеология» произвела переворот в европейской политической и социальной мысли по пяти причинам.

Во-первых, в этой работе впервые сформулирована концепция идеологии и названы социальные и интеллектуальные условия, необходимые для революции: экономическими факторами объясняется всё «в последней инстанции», и любую идею следует объяснять через исторический контекст, в котором она была сформулирована: «В любой идеологии люди и отношения между ними предстают перед нами в перевернутом виде, как в камере обскура». Маркс и Энгельс снова используют концепцию отчуждения — как они говорят, чтобы наше изложение было понятно философам, — делая ее основой своего анализа идеологий: общественная «надстройка» (религия, искусство, идеи) нужна для оправдания ее «базиса» (экономики, реальной жизни). Иначе говоря, надстройка организует отчуждение, которое определяется базисом. Карл и Фридрих добавляют к этому пункту еще четыре важных вывода, которые очень важны для понимания Маркса, но которыми большинство его последователей в большей или меньшей степени пренебрегали.

Прежде всего даже если главенствующее положение занимает идеология правящего класса (хозяев экономики), людская мысль и действие не являются заложниками экономических или социальных факторов; угнетенные могут восстать, проникнувшись «классовым сознанием». Точно так же могут существовать свободные произведения искусства, не связанные с экономическим соотношением сил, хотя и не бывает истории политики, права, науки, искусства, религии и т. д., существующей независимо от истории производства.

Далее: капитализм — обязательное предварительное условие коммунизма, ибо на всех предшествующих ступенях развития общества производство до того мало развито, что при смене строя повсюду наступит обнищание масс, а вместе с нуждой возобновится борьба за самое необходимое, и человечество опять будет барахтаться в той же грязи.

Кроме того, коммунизм — не идеальное общество с раз и навсегда определенными очертаниями, а «движение» к индивидуальной свободе, которую предстоит беспрестанно завоевывать и изобретать: «Коммунизм для нас не статичное состояние, не идеал, с которым должна сообразоваться действительность. Мы называем коммунизмом действительное движение, которое уничтожает теперешнее состояние <…> В коммунистическом обществе, когда никто не ограничен исключительным кругом деятельности, каждый может совершенствоваться в любой отрасли; общество регулирует всё производство и именно поэтому создает для меня возможность делать сегодня одно, а завтра — другое, утром охотиться, после полудня ловить рыбу, вечером заниматься скотоводством, после ужина предаваться критике, — как моей душе угодно, — не делая меня, в силу этого, охотником, рыбаком, пастухом или критиком». Поэтому, например, в коммунистическом обществе будут не живописцы, а люди, которые, среди прочего, занимаются живописью. Благодаря коммунистической революции и отмене частной собственности каждый индивид получит возможность пользоваться продукцией всего мира во всех областях (здесь прослеживаются рекомендации Генриха Маркса развивать не только умственные способности, но и физические, моральные, художественные и политические).

Наконец, коммунизм может быть только всемирным: «Коммунизм эмпирически возможен только как действие господствующих народов, произведенное „сразу“, одновременно, что предполагает универсальное развитие производительной силы и связанного с ним мирового общения». Таким образом, пролетариат не может существовать вне мировой истории; как и коммунизм, его задачи могут быть только «всемирно-историческими».

Итак, по Марксу и Энгельсу, мировой капитализм — необходимое предварительное условие для коммунизма, который станет возможным лишь благодаря восстанию против господствующей идеологии в завершающей фазе капитализма, ставшего мировым. Он установится как общепланетная система и будет претерпевать постоянные перемены, стремясь к большей индивидуальной свободе.

В этой работе угадывается радость открытия, ликование в связи с обнаружением способа сразиться с великаном Гегелем и избавиться раз и навсегда от всех его учеников — от Фейербаха до Штирнера. Однако этот фундаментальный труд, ознаменовавший собой беспрецедентный поворот в размышлениях человека о самом себе, не удалось опубликовать за неимением издателя.

Друзья об этом не жалели. Позже Маркс спокойно напишет: «Рукопись — в объеме двух толстых томов в восьмую долю листа — давно уже прибыла на место издания в Вестфалию, когда нас известили, что изменившиеся обстоятельства делают публикацию невозможной. Мы тем охотнее предоставили рукопись грызущей критике мышей, что наша главная цель — уяснение дела самим себе — была достигнута».

В очередной раз его охватило нежелание расстаться со своим детищем. Фридрих, который оказался не столь тверд духом, был разочарован больше Карла тем, что их совместный труд не дал результата.

Оправиться от неудачи помогло действие. Настал момент перейти к политической борьбе, о чем они мечтали с самого возвращения из Лондона. Они вознамерились стать в центре европейской революционной сети и даже — почему бы нет, они ни в чем не сомневаются, — возглавить ее. После того что они видели в Лондоне, уже не могло быть и речи о том, чтобы ограничиться теорией, пусть даже теорией действия. Нужно действовать. И не бояться конкуренции со стороны лондонских группировок.

В конце марта 1846 года Маркс присутствовал на съезде журналистов-коммунистов в Брюсселе. Там он выдвинул идею о том, что до наступления коммунистической революции общество должно пройти через этап, когда власть будет принадлежать буржуазии. Он намеревался произвести «очищение» коммунизма, сражаясь одновременно с «ремесленниками» и «философами». По словам Вильгельма Вейтлинга, представлявшего одно из этих двух течений и участвовавшего в собрании, Маркс был крайне возбужден и пылок. Съезд завершился в страшном шуме и гаме, Маркс вместе с другими кричал и размахивал руками.

В начале весны того же года, заканчивая работу над своей книгой, друзья основали в Брюсселе организацию по образу и подобию «Союза справедливых» (ранее «Союза изгнанников») Вейтлинга, назвав ее Коммунистическим корреспондентским комитетом. Хотя официальной целью новой ячейки (в ней всего четырнадцать членов) является «поддержание постоянных связей между „Союзом справедливых“ и всеми социалистическими организациями Европы», на самом деле она видит своей задачей заменить собой лондонский союз, чтобы оказаться в самом центре революционного движения в Европе. Карл и Фридрих предложили самым значительным брюссельским беженцам войти в число основателей их объединения. Публика подобралась самая разношерстная: немецкий портной Вильгельм Вейтлинг; кёльнский еврей-буржуа Моисей Гесс; прусский офицер-артиллерист в отставке Герман Криге; русский писатель Павел Анненков; прусский аристократ, брат Женни, Эдгар фон Вестфален. Таково было первое ядро будущего Коммунистического интернационала. К ним примкнул немецкий журналист из Нью-Йорка Карл Грюн.

Наловчившись налаживать механизмы власти, Карл установил для Коммунистического корреспондентского комитета правила, позволявшие ему исключать любого, кто отклонится от намеченной им линии. Исключения не заставили себя ждать.

Первым выбыл Вейтлинг, который теперь раздражал Маркса своим самодовольством. В самом деле, уже на первом собрании Карл потребовал от членов комитета отринуть «истинный социализм», то есть идею общего блага для всех людей. Вейтлинг и Грюн были с этим не согласны: вслед за Прудоном они полагали, что существует нечто вроде «блага человечества», что победа буржуазии и парламентской демократии сама по себе станет огромным шагом вперед и принесет пользу рабочим. Вейтлинг добавлял, что рабочие должны прочесть брошюру, недавно изданную им в Швейцарии, в которой он сравнивает себя с Иисусом Христом! Согласно Анненкову, который вел подробный протокол заседания, Маркс вспылил: «Скажите нам, Вейтлинг, вы ведь наделали столько шуму в Германии вашими коммунистическими проповедями, каковы теоретические основы вашей социал-революционной деятельности? На какой теории намереваетесь вы основывать ее в будущем? Без ясного учения народ не сможет сотворить ничего, кроме шума и бунтов, обреченных на поражение. А они только подрывают наше дело!» И когда Вейтлинг объяснил, что рабочим всего лишь нужно прочесть его собственные сочинения, Карл взорвался, стукнул кулаком по столу и проревел: «Невежество еще никому не помогло!» Вейтлинг хлопнул дверью, Грюн ушел за ним из чувства солидарности.

Месяц спустя в письме Гессу, присутствовавшему на собрании, Вейтлинг представил собственную версию разрыва с Марксом: «Я пришел к выводу, что в настоящий момент не может быть и речи об осуществлении коммунизма в Германии; сначала захватить власть должна буржуазия».

После Вейтлинга с Грюном из комитета вышел Гесс, напуганный тем, какой оборот приняло дело, и привлеченный другими авантюрами: некогда подсказав Марксу, в его первой работе о Гегеле, фразу, обличающую религию как «опиум для народа», он вскоре зарекомендует себя поборником еврейского национализма и провозвестником сионизма.

Маркс пытался придать своему комитету международный размах. 2 мая 1846 года он написал Прудону, только что опубликовавшему «Философию нищеты», предложив ему стать его корреспондентом в Париже. В своей новой книге Прудон писал, что История — это «работа по выравниванию», проходящая через четыре века: век языка, психический век, революционный век, «когда род людской выискивает теорию своих нравственных и экономических законов и пытается осуществить ее в политике и религии», и, наконец, социальный век, когда экономический принцип опирается «на два главных предшествующих принципа религии и управления». Он различает «собственность» и «обладание» и советует: для того, чтобы оградить личную свободу от общественного принуждения, «уничтожьте собственность, сохранив обладание, и этим одним-единственным изменением в принципе вы полностью измените законы, управление, экономику, общественные учреждения».

В своем письме к самому знаменитому из французских социалистов Карл не смог удержаться, чтобы не предостеречь его в постскриптуме от общения с Грюном, который пошел по стопам Вейтлинга. А ведь Грюн был другом Прудона.

Четвертым выбыл 11 мая 1846 года офицер Криге, исключение которого состоялось одновременно с утверждением ухода Грюна — под предлогом разногласий по поводу финансирования комитета.

История этого исключения заслуживает внимания. Герман Криге, поселившись в Нью-Йорке, основал там газету «Народная трибуна». Карл помпезно назвал его «корреспондентом» умирающего Союза коммунистов; Криге пришла в голову злосчастная идея разделить территорию Америки на равные наделы и передать их в безраздельную собственность крестьянам. Святотатство! Карл созвал заседание руководства союза, чтобы разоблачить Криге как апологета частной собственности; он составил «Циркуляр против Криге», на основании которого присутствующие приняли решение об исключении журналиста и сообщили об этом всему свету. 17 мая Прудон отказался примкнуть к комитету — если только, как объяснит он позже, Маркс не согласится путем «открытого и честного спора явить миру пример ученой и предусмотрительной терпимости». И добавил: «Ради бога, давайте не будем, уничтожив все догматы априори, в свою очередь делать догматами наши собственные взгляды!» Позиции обоих казались непримиримыми.

Так Карл нашел новую мишень для своего сарказма. После «Немецкой идеологии», вместо того чтобы вернуться к книге об экономике, обещанной издателю к июлю прошедшего года, он взялся составлять ответ на «Философию нищеты» Прудона. В тексте, иронично озаглавленном «Нищета философии», он начал с анализа грядущей бесклассовой демократии: «Значит ли это, что после крушения старого общества наступит новое главенство класса, выражающееся в новой политической власти? Нет!.. В процессе своего развития рабочий класс заменит старое гражданское общество объединением, которое исключит классы и антагонизм между ними, и не будет больше политической власти как таковой, поскольку политическая власть — это официальное выражение антагонизма в гражданском обществе… Не говорите, что общественное движение исключает движение политическое. Не бывает политического движения, которое одновременно не было бы социальным. Только при таком порядке вещей, когда не будет больше классов и классового антагонизма, социальные эволюции перестанут быть политическими революциями…»

Затем Маркс разрушает то, чему поклонялся еще несколько дней назад, выказывая крайнюю жестокость и бесконечную неискренность: «Во Франции за ним [Прудоном] признают право быть плохим экономистом, потому что там он слывет за хорошего немецкого философа. В Германии за ним, напротив, признается право быть плохим философом, потому что там он слывет за одного из сильнейших французских экономистом. Принадлежа одновременно к числу и немцев, и экономистов, мы намерены протестовать против этой двойной ошибки». В конце статьи Маркс заявит с еще большей злобой: «Он хочет парить над буржуа и пролетариями, как муж науки, но оказывается лишь мелким буржуа, постоянно колеблющимся между капиталом и трудом, между политической экономией и коммунизмом».

Маркс никогда не отречется от этих слов и заявит в 1880 году, что чтение «Нищеты философии» и «Манифеста Коммунистической партии» может служить введением к чтению «Капитала»: «„Нищета философии“ содержит в себе основы теории, развитой, после двадцати лет труда, в „Капитале“».

В то время как британский парламент отменил закон о торговле зерном, устанавливавший пошлину на импорт заграничного хлеба, возвещая тем самым зарождение свободной торговли в июне того же 1846 года, Карл предпринял попытку заменить выбывших членов комитета. Он встретился с Вильгельмом Вольфом — трогательным созданием, в будущем его самым преданным помощником. Сын сельских батраков из Силезии, Вольф вырос в нищете и страхе, будучи вечной мишенью для насмешек со стороны помещичьих отпрысков; с помощью одного священника ему удалось поступить в школу, потом в университет, там он изучал филологию и стал заправилой студенческого землячества Бреслау. Отсидев четыре года в тюрьме за пропаганду коммунизма, он выехал в Брюссель. «Редкий человек в невзрачной оболочке», — вынес свое суждение Энгельс с первой же их встречи. Вольф, которого Карл прозвал «Лупусом», переведя его фамилию с немецкого на латынь, сразу же вошел в брюссельский Коммунистический корреспондентский комитет. Позднее Маркс посвятит «Капитал» этому верному товарищу.

В двадцать восемь лет Маркс хотел быть уже не только литератором, но и человеком действия. По воспоминаниям одного из посетителей комитета, он «человек, созданный из энергии и непоколебимой убежденности… Говорил он всегда непререкаемым тоном, не терпящим никаких возражений. Его грубый, безапелляционный, категоричный тон выражал уверенность в том, что его назначение — повелевать всеми умами и устанавливать для них законы. Я видел перед собой воплощение „демократического диктатора“».

В октябре 1846 года Маркс потерял предпоследнего члена-основателя своей группы: Эдгар, брат Женни, решил уехать в Америку. Собрав некую сумму денег — часть из них была занята у сводного брата Фердинанда (который преуспевал в Берлине в самых реакционных кругах), — он отправился в Техас, бросив невесту в Брюсселе. Женни была очень огорчена отъездом брата. Карл же, скорее, испытал облегчение после отъезда человека, которого он называл теперь не иначе как «этот бездельник Эдгар».

В конце ноября краковские рабочие восстали и устроили бунты против своих хозяев, что повлекло за собой вмешательство Австрии, аннексировавшей город. В Париже Фредерик Шопен, уже будучи смертельно болен, сочинил самую красивую свою баркаролу в честь соотечественников. Маркс написал несколько статей в поддержку польских рабочих, борющихся как с русскими и австрийскими оккупантами, так и со своими польскими хозяевами. Многие руководители социалистов заговорили тогда о необходимости настоящей международной рабочей солидарности, чтобы противостоять подобным ситуациям. Как никогда раньше, Карл был уверен в том, что эту роль должен взять на себя его Корреспондентский комитет. Он должен создать международную сеть и взять под свою власть лондонский союз.

В конце года он послал Энгельса в Париж, чтобы создать из французских активистов и немецких беженцев парижский комитет, связанный с брюссельским. Заявив о своем намерении вывести их из-под влияния «ремесленного и философского коммунизма» Грюна и Прудона, Энгельс сколотил в Париже группу, назначил себя ее главой и вернулся в Брюссель.

В январе 1847 года руководство «Союза справедливых» в Лондоне заинтересовалось этим энергичным брюссельским комитетом и направило одного из своих членов в Бельгию, чтобы предложить комитету примкнуть к нему. Маркс и Энгельс согласились, убежденные в том, что смогут взять власть в союзе, как только в него войдут. В марте брюссельский Комитет официально влился в Центральное руководство «Союза справедливых» и стал называться «Брюссельский окружной комитет». В то же время Карл начал писать для немецкой газеты, издаваемой в Брюсселе, — «Дойче-Брюсселер цайтунг». И сразу же попал под надзор полиции — ведь он жил в Бельгии с условием, что не будет заниматься политикой.

В тот год общая экономическая ситуация ухудшилась. Низкие урожаи, вызванные в том числе болезнью картофеля и плохими погодными условиями, повлекли за собой рост цен на сельхозпродукцию; более полумиллиона человек в Европе умерли от голода. Этот новый кризис совсем не походил на прошлые, по преимуществу сельскохозяйственные кризисы, — добавилось перепроизводство промышленных товаров, банкротство фабрик, рост безработицы среди рабочих. В Англии кризис поразил хлопчатобумажную промышленность и железнодорожные компании. По всему континенту прокатилась волна беспорядков: во Франции — нападения на перевозчиков зерна, в Вюртемберге — голодные бунты, в Генуе — восстания с требованием хлеба, в Вене — разграбление булочных…

В то время как Абель Ньепс де Сен-Виктор, племянник Нисефора, сделал в Париже первую фотографию на стеклянной пластинке, о себе заявили «левые». Маркс напечатал в «Форвертс», которую снова разрешили, статью по случаю третьей годовщины восстания силезских ткачей по соседству со стихами Гейне на ту же тему:

В глазах угрюмых слезы не блещут, Сидят за станками, зубами скрежещут; Ткем мы, Германия, саван твой, Тройное проклятье плетем каймой, Ткем мы, и ткем мы!..

Первого июня 1847 года съезд «Союза справедливых» в Лондоне ратифицировал присоединение бельгийского комитета и поглотил общество «Братских демократов». Энгельс участвовал в работе съезда в качестве делегата от парижского отделения Брюссельского окружного комитета; последний представлял Вольф. За неимением денег Маркс остался в Бельгии, однако его влияние стало значительным, поскольку его люди действовали в союзе с позиции силы и помогли Иосифу Моллю подготовить собрание. Задача заключалась в том, чтобы «заменить смесь франко-английского коммунизма и немецкой философии, составлявшую тайную доктрину союза», научным видением, которое могло бы помочь рабочему авангарду в борьбе. «Союзу справедливых» следовало отказаться от заговорщических методов. По инициативе Маркса, он изменил название и стал называться Союзом коммунистов; таким образом произошло отмежевание от социалистов — как «истинных», так и «ложных». На конгрессе был принят устав Союза коммунистов. Союз изменил и свой лозунг: вместо «Все люди братья» поэта Роберта Бернса — «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», лозунг парижских рабочих восстаний. Энгельсу поручили составить «символ веры» новой организации.

Объясняя, почему Карл пользовался таким авторитетом, один из его будущих соратников, который тогда еще не был с ним знаком, приводит слова одного из его старых товарищей: «Члены Союза коммунистов называли его „папашей Марксом“, хотя ему не было еще и тридцати… Маркс, в самом деле, был крепко сложен: рост выше среднего, широкие плечи, хорошо развитая грудь; у него было пропорциональное тело, хотя туловище чуть длинновато в сравнении с ногами, что часто бывает у евреев. Если бы он занимался гимнастикой в юности, то стал бы чрезвычайно силен. Единственным физическим упражнением, которое он выполнял регулярно, была ходьба; он мог часами ходить или взбираться на холмы, болтая и куря, не чувствуя ни малейшей усталости… У себя в кабинете он работал на ходу, лишь изредка присаживаясь, чтобы записать то, что выработал его мозг, пока он расхаживал по комнате. Даже во время разговора он любил ходить, останавливаясь время от времени, когда спор оживлялся или беседа принимала важный оборот».

Для пополнения рядов своих сторонников и чтобы занять главенствующую позицию внутри нового Союза коммунистов, Маркс основал в Брюсселе в августе 1847 года Немецкое рабочее общество по образцу того, которое он видел в Лондоне и о котором думал уже два года. Это была массовая организация, предлагавшая неполитизированным немецким трудящимся, поселившимся в Бельгии, разные виды организации досуга, от общего и гражданского образования до игр, пения и театрального искусства. Председателем стал Моисей Гесс, еще сохранявший связь с Марксом, казначеем — Вильгельм Вольф. По средам общество устраивало дебаты по проблемам рабочих, а по воскресеньям — политические дискуссии (женщины могли на них присутствовать). Немецкое рабочее общество завязало отношения с фламандскими и валлонскими рабочими обществами и отрядило своих самых активных и политически ангажированных членов в Брюссельский окружной комитет Союза коммунистов.

В начале сентября 1847 года, когда в Брюсселе вышла «Нищета философии» — его критика Прудона, написанная сразу по-французски, — разрыв Маркса с французскими патриархами социализма стал окончательным. Книгу заметили, но она ничего не принесла своему автору. Карл занимал деньги направо и налево, чтобы как-то жить, и писал (жалуясь Павлу Анненкову, который тогда исполнял обязанности его секретаря), что «дохода жены недостаточно»: это свидетельствует о том, что она получала какую-то помощь из Трира.

В Париже республиканские настроения пробудились после семнадцатилетней спячки. 9 июля 1847 года «банкетная кампания»[32] активизировала в столице Франции всю республиканскую оппозицию с единым требованием: реформа избирательной системы. Банкет был формой досуга, позволяющей обойти полицейский запрет заниматься пропагандой.

В тот самый момент, когда в Лондоне Союз коммунистов выпустил первый номер своей газеты под девизом «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» — в сентябре 1847 года, — Карл был в Брюсселе на банкете, празднуя всемирное братство трудящихся. Гостей было сто двадцать: бельгийцы, немцы, швейцарцы, французы, поляки, один итальянец и один русский. По такому случаю было решено создать Демократическую ассоциацию за союз всех стран. Из немцев в нее вошли Карл Маркс, Моисей Гесс, Георг Веерт, оба Вольфа, Штефан Борн и фон Борнштадт. Первым важным мероприятием этого общества стало собрание в память о польском восстании 29 ноября. Маркс ввел Брюссельскую демократическую ассоциацию в Союз коммунистов и намеревался сделать из нее бельгийскую политическую партию «пролетарских революционеров».

И тут он получил лучшую новость, на какую только мог надеяться: у него родился сын, которого Женни решила назвать Эдгаром в честь брата, уехавшего в Америку. Карл уже давно мечтал о сыне, с которым смог бы поддерживать те же отношения, что и он когда-то со своим отцом.

В октябре в очень большой статье, опубликованной в «Дойче-Брюсселер цайтунг» под заглавием «Морализирующая критика». Маркс изложил идею, которую уже развивал, не вынося на суд публики: социалистическая революция произойдет гораздо позже революции буржуазной. Если пролетариат свергнет монархии, его победа станет только первым этапом в процессе самой буржуазной революции и послужит ее делу. Пролетариат сможет одержать настоящую победу над буржуазией только тогда, когда ход Истории создаст материальные факторы, которые породят необходимость покончить с буржуазными способами производства и, следовательно, с политическим господством буржуазии. Выступая против террора, Маркс красочно пишет: «Господство террора во Франции могло… послужить лишь тому, чтобы ударами его страшного молота были стерты сразу, как по волшебству, все феодальные руины с лица Франции. Буржуазия с ее трусливой осмотрительностью не справилась бы с такой работой в течение десятилетий. Кровавые действия народа, следовательно <…> расчистили ей путь». Политические дебаты, необходимые для возникновения политического сознания пролетариата, зародятся в рамках парламентской демократии: «В Англии рабочие образуют политическую партию под названием чартистов, в Северной Америке — политическую партию под названием национальных реформаторов; их боевой клич — вовсе не „монархия или республика“, а „главенство рабочего класса“ или „главенство класса буржуазии“. Именно в современном буржуазном обществе с соответствующими политическими формами — представительное, конституционное или республиканское государство — „вопрос о собственности“ стал важнейшим „социальным вопросом“».

Отсюда уже ясно, что то применение, которое нашли мысли Маркса, далеко от его истинных намерений: Маркс против террора, который, в его глазах, пойдет на пользу только буржуазии; он решительно против всякой революции в странах, где капитализм и демократия еще недостаточно развиты; он полагает, что революционное сознание рабочего класса может зародиться только в рамках парламентской демократии. Читая эти строки, можно понять, почему он никогда не поверит в успех коммунистической революции в России.

В октябре 1847 года Карл через своего зятя из Маастрихта Шмальгаузена ведет переговоры с матерью о возмещении ему части отцовского наследства. Все тщетно.

Пятнадцатого ноября он согласился стать вице-президентом Демократической ассоциации, председателем которой был бельгиец Люсьен Жоттран, а целью отныне открыто провозглашалось создать «постепенно в Бельгии сильную, единую и организованную демократическую партию». Маркс окончательно нарушил взятое им по приезде в Брюссель обязательство не вмешиваться в политику. Бельгийские власти пока еще не поставили ему это на вид, но надзор за ним усилился.

Двадцать девятого ноября в Париже, на банкете по поводу первой годовщины подавления восстания в Кракове и в память о польском восстании 1830 года, Бакунин, все еще находившийся во французской столице, призвал поляков и русских «объединиться против иностранного ига». Его выслали из Франции по требованию русского посла Киселева, и он укрылся в Швейцарии.

В тот же день в Лондоне открылся II съезд Союза коммунистов. В память о польском восстании 1830 года устроили митинг. На нем выступили и Маркс, и Энгельс: последний — от имени Парижского окружного комитета, первый — от имени Брюссельской демократической ассоциации (но не Брюссельского окружного комитета). Карл заявил: «По сравнению с другими странами Англия является страной, где противостояние пролетариата и буржуазии достигло своего апогея. В силу этого победа английских пролетариев над английской буржуазией имеет решающее значение для победы всех угнетенных над их угнетателями. Вот почему Польшу надо освобождать не в Польше, а в Англии». После долгих споров было решено, по предложению Энгельса, заменить «символ веры», о котором шла речь на прошлом съезде, «коммунистическим манифестом», который поручили написать Карлу на основе черновика, набросанного Фридрихом — тому не удалось пойти дальше двенадцати пунктов.

В декабре Энгельс снова в Лондоне, на собрании центрального комитета союза. Постановили, что целью организации является «свержение буржуазии, установление господства пролетариата, уничтожение старого буржуазного общества, основанного на классовом антагонизме, и установление нового общества, бесклассового и без частной собственности».

В январе 1848 года Энгельс приехал в Париж и увидел, что у товарищей по союзу — сплошная деморализация, междоусобное соперничество и мелочные придирки. Французские рабочие круги по-прежнему находятся под влиянием Прудона и Вейтлинга. 31 января Энгельс вернулся в Брюссель, изрядно упав духом.

Тем временем Маркс в Брюсселе еще не начал писать манифест, который у него довольно нетерпеливо требовал союз. Дело в том, что он был занят подготовкой двух важных речей, которые произнесет в начале января 1848 года и которые ознаменуют собой поворот в его мировоззрении.

Одна из них была посвящена свободной торговле. В то время как по поводу отмены законов о торговле зерном, защищавших английское сельское хозяйство, еще шли споры, Карл намеревался объяснить рабочим, почему свободная торговля и универсализация рынков желательны: ускорив развитие капитализма, глобализация откроет дорогу социализму. 9 января 1848 года в Брюсселе, выступая перед Демократической ассоциацией, он произнес важнейшую речь о свободной торговле, по содержанию опять-таки очень далекую от того, что многие даже сегодня вкладывают в его уста: «Приходится признать, что наиболее благоприятная ситуация для трудящегося — это рост капитала… В наше время протекционистская система чаще всего консервативна, а система свободной торговли — разрушительна. Она упраздняет национальные различия и доводит до предела антагонизм между буржуазией и пролетариатом. Одним словом, система коммерческой свободы приближает социальную революцию. Только в этом революционном смысле я выступаю, господа, за свободную торговлю». Таким образом, «мировой дух» не представлял себе социализм без универсализации рынка.

Вторая речь — об эксплуатации: она была произнесена перед Немецким рабочим обществом и позже получила известность под названием «Наемный труд и капитал». В этой работе Карл впервые в общих чертах намечает свою теорию прибавочной стоимости. В этом своего рода вводном курсе экономики для рабочих обрисованы его идеи о том, каким образом капиталисты присваивают себе ценность, создаваемую рабочими, оплачивая лишь издержки на их воспроизводство, а не то, что они производят. «Следовательно, заработная плата не является долей рабочего в произведенном им товаре. Заработная плата есть часть уже имеющихся налицо товаров, на которую капиталист покупает себе определенное количество производительного труда. Итак, труд есть товар, который его владелец, наемный рабочий, продает капиталу. Зачем он его продает? Чтобы жить».

Тем временем почти по всей Европе самодержавные монархии начали давать трещину. 12 января 1848 года мятеж в Палермо и Неаполе вынудил Фердинанда II предоставить своим подданным конституцию. С этого события начались революции 1848 года.

Двадцать шестого января Центральный комитет Союза коммунистов потерял терпение: он сообщил из Лондона в брюссельский окружной комитет о своем решении от 24 января, предписывающем Марксу представить рукопись «Манифеста» для печати до 1 февраля или вернуть документы, предоставленные в его распоряжение для его написания. Карл решился и за последнюю неделю января написал «Манифест Коммунистической партии».

Для него это работа на заказ, а не личное произведение. Поэтому он написал «Манифест» на одном дыхании, даже не перечитывая, и расстался с ним легко, а не мучился так, как если бы написанное было его детищем.

Невероятный январь 1848 года, когда он за месяц написал три важнейшие свои работы! Три работы, которые он согласился обнародовать: первые две потому, что это речи, а последнюю — потому, что не поставил под ней своей подписи.