Погоня за "Энигмой". Как был взломан немецкий шифр

В августе 1940 года немцы начали собирать все баржи, которые могли найти на европейских реках, — от больших самоходных, курсировавших по Рейну, до мелких, которые обычно переправлялись по французским и бельгийским рекам и каналам группами по три-четыре с помощью мощных буксиров. Однако вскоре оказалось, что имевшихся в наличии барж совершенно недостаточно. В дешифровках замелькали данные о том, что немцы лихорадочно ищут в Бельгии, Германии, Голландии и Франции суда всех видов. Потом выяснилось, что среди собранных барж слишком мало самоходных. Последовало еще одно паническое распоряжение, зашифрованное с помощью «Энигмы» и прочитанное в Блетчли-Парке. В нем приказывалось отыскать подходящие двигатели. Но их тоже оказалось недостаточно, и в некоторых случаях немцам пришлось ставить на баржи авиационные моторы. Неразбериха, ставшая очевидной даже для англичан, неизбежно должна была заставить Гитлера задуматься над вопросом: а суждено ли было состояться вторжению вообще?

Черчилль считал, что не суждено. 10 июля 1940 года он выступил перед кабинетом министров, заявив, что считает вторжение противника с моря маловероятным, поскольку «это была бы крайне опасная и самоубийственная операция, подвергающая немецкую армию огромному риску при наличии наших многочисленных вооруженных патрульных сил».

Однако Геринг по понятным причинам придерживался совершенно иного мнения. Он объезжал авиационные части, стремясь поднять боевой дух летчиков перед решающим сражением; посылал шифровки командирам летных частей и соединений, сообщая, кого из них планирует посетить. Из этих шифровок следовало, что в немецких эскадрильях царит далеко не идеальный порядок.

8 августа 1940 года Геринг отдал приказ о проведении операции «Орел»:

«От рейхсмаршала Геринга всем частям 2, 3 и 5-го воздушного флотов. Операция „Орел“. Через короткое время вы очистите небо от английской авиации. Хайль Гитлер».

Через час в дешифрованном виде этот приказ Геринга был доложен начальникам штабов всех видов вооруженных сил Англии и ее премьер-министру. Копию приказа получил и главный маршал авиации Хью Даудинг. Черчилль затребовал вторую копию приказа Геринга и отнес ее в королевский дворец. Хотя сигнал был дан, массированных налетов, ожидавшихся 11 августа, не последовало. Погода была облачной, появившиеся группы немецких самолетов ограничились бомбардировкой английских судов и прибрежных аэродромов.

12 августа Геринг прибыл на побережье Франции, чтобы оттуда руководить налетами немецких эскадрилий на Англию. Утром 12 августа начались бомбардировки английских радиолокационных станций и аэродромов. И хотя дешифрованные приказы Геринга своевременно доходили до Даудинга, о конкретных объектах налетов англичане заранее ничего не знали, поскольку эти объекты указывались на местных инструктажах и не фигурировали в шифровках. Тем не менее разведывательные данные, которые Даудинг получал из Блетчли-Парка, помогали ему составить общее представление о направлении и силе ударов противника. Эти данные давали Даудингу бесценную общую картину вражеского наступления и скрывавшейся за ним стратегии. Кроме того, они позволяли получать сведения об истинных потерях противника — это становилось ясно из заявок на пополнение самолетами и экипажами различных соединений. Причина проведения операции «Орел» была совершенно ясна: высадка в Англии не может состояться, пока не будет полностью уничтожена английская авиация.

12 августа 1940 года в Блетчли-Парке было дешифровано сообщение Геринга, в котором указывался день проведения операции «Орел» — 13 августа. Но утром 13 августа Геринг неожиданно приказал отложить налеты до второй половины дня: он хотел выехать на побережье, чтобы лично наблюдать, как полетит его небесная армада. Приказ Геринга внес сумятицу в действия немецкой авиации. Этот приказ, видимо, не дошел до некоторых эскадрилий люфтваффе, и утренний налет, хотя и состоялся, но прошел очень неорганизованно. Тем не менее к концу дня у английской авиации значительно прибавилось хлопот.

Следующий день оказался спокойнее, но вечером Геринг решил устроить большое сражение в воздухе. Оно не состоялось 11-го из-за плохой погоды, а 13-го — из-за неразберихи с приказом. Теперь Геринг сам руководил операцией и на этот раз рассчитывал не допустить ошибок. В перехваченной и прочитанной шифровке Геринга перечислялись воздушные силы, которым предстояло участвовать в налете. Предполагалось, что удары будут тщательно спланированы по времени, чтобы весь день держать английские силы обороны в напряжении.

Эти налеты имели, целью поднять в воздух как можно больше английских истребителей и быстро расправиться с ними. Если бы Даудинг попался на удочку, потери были бы значительно больше, чем могли себе позволить английские военно-воздушные силы. Но Даудинг решил отражать каждый налет ограниченным числом своих истребителей.

«Битва за Англию»[12] была в самом разгаре. Одновременно немцы готовились к проведению операции «Морской лев». Дешифровки «Энигмы» указывали на продолжавшееся отсутствие взаимодействия и сотрудничества между командованием сухопутных войск и командованием военно-морских сил Германии. Они никак не могли договориться между собой о планах десантной операции на побережье Англии. Причем командование сухопутных войск регулярно сталкивалось с препятствиями в осуществлении мероприятий по транспортировке своих сил к месту высадки.

Геринг был убежден, что сможет выполнить поставленную перед ним задачу исключительно силами люфтваффе и не проявлял особого интереса к планам командования сухопутных войск. Тем не менее из дешифровок «Энигмы» следовало, что немцы продолжают передислоцировать свои войска ближе к берегу и ведут сосредоточение транспортных самолетов для крупных перебросок по воздуху. При этом грузы снабжения регулярно терялись во время перевозок, по железным дорогам и никак не удавалось преодолеть трудности с получением двигателей и установкой их на баржи, а командование военно-морских сил Германии не могло добиться рассредоточения барж, чтобы обезопасить их от ударов английской авиации.

Геринг был недоволен ходом операции «Орел», о чем свидетельствует шифровка от 17 августа 1940 года. В этой шифровке Геринг вызывал командующих в свой штаб и требовал объяснить неспособность уничтожить английские военно-воздушные силы.

Утром 18 августа из дешифровок «Энигмы» стало известно, что ожидается новый массированный налет немецкой авиации. Даудинг был своевременно предупрежден, и в воздух поднялись английские самолеты. В этом сражении немцы понесли самые тяжелые потери за всю войну. Тогда Геринг решил изменить стратегию, применяемую люфтваффе. Он отдал распоряжение «о переносе воздушных ударов в глубь страны, чтобы втянуть в неравный бой всю английскую авиацию». Это распоряжение было перехвачено и оперативно дешифровано в Блетчли-Парке.

30 и 31 августа Геринг начал терять терпение. Он снова взял в свои руки командование воздушным флотом. Положение английских военно-воздушных сил стало просто отчаянным. Если бы немцы сумели выдержать темп проведения операции «Орел» еще одну-две недели, то Англия оказалась бы перед лицом катастрофы. Однако из дешифровок «Энигмы» англичане знали, что немцы с трудом зализывают нанесенные им раны: организация ремонта и снабжения оказалась не рассчитана на такой темп ведения военных действий. Изначально Геринг планировал закончить «Битву за Англию» максимум за две недели с небольшими потерями для люфтваффе. Но к концу августа 1940 года у немцев оставалось в строю не более половины самолетов. Наступательный порыв люфтваффе сломлен.

Пытаясь переломить ход событий, Геринг совершил крупнейшую за всю войну ошибку. Если бы он продолжал бомбить английские аэродромы, то вполне мог бы уничтожить все оставшиеся английские истребители. Но 7 сентября в 11 часов Геринг отдал приказ, перехваченный и дешифрованный в Блетчли-Парке, — произвести налет 300 немецких бомбардировщиков на лондонские доки, обеспечив массированное прикрытие истребителями. Этот налет был назначен на конец дня и должен был, по мнению Геринга, привести к уничтожению последних английских истребителей.

Приказ Геринга попал в руки Даудинга через считанные минуты после отправки. Высказывалось множество догадок, почему немецкая авиация перенесла свои действия с аэродромов английской истребительной авиации на столицу Англии. Был ли это решающий удар со стороны немцев? Или Геринг считал, что с английской авиацией почти покончено? Может быть, Геринг решил отомстить за недавно состоявшийся воздушный налет англичан на Берлин, который опроверг его хвастливые заявления, что этого никогда не случится? Но, каковы бы ни были причины, такая перемена в действиях немецких военно-воздушных сил оказалась в корне ошибочной.

Черчилль решил лично наблюдать за немецким налетом. Из дешифровок «Энигмы» следовало, что налет должен начаться между 16 и 17 часами. Предвечернее багровое солнце осветило сотни вражеских бомбардировщиков, летевших высоко над Темзой в направлении доков — цели, указанной в приказе Геринга. Несмотря на присутствие английских истребителей в небе над Лондоном, численное превосходство давало немцам возможность бомбить наиболее важные части города. Над доками поднялись огромные столбы черного дыма, оглушительный грохот рвавшихся бомб сотрясал всю столицу. Лондон впервые с начала войны переживал массированную бомбардировку.

Перенацеливание немецких бомбардировок на лондонские доки спасло оставшиеся английские истребители от уничтожения. Геринг так и не достиг полного господства в воздухе. Однако он считал, что добился достаточного успеха, чтобы дать Гитлеру зеленый свет для высадки в Англии. Немецкий флот вторжения находился в максимальной боевой готовности. Поэтому 7 сентября 1940 года в Англии была объявлена готовность номер один к вторжению. Это означало, что высадки немецкого десанта в Англии ожидали в течение ближайших двенадцати часов. Войска и отряды местной самообороны были приведены в состояние немедленной готовности. Ночью английские бомбардировщики нанесли удар по скоплениям немецких барж у берегов Франции. В ту же ночь немцы вновь бомбили Лондон.

10 сентября небо затянули облака и пошел дождь. Такая погода сохранялась в течение четырех дней. Утром 11 сентября был перехвачен приказ Геринга о проведении ранним вечером налета более 200 бомбардировщиков на Лондон. Но на этот раз английские истребители встретили врага к югу от английской столицы, и лишь немногим немецким самолетам удалось прорваться к городу. Однако ночью бомбардировщики появились опять.

Дешифровки «Энигмы» подсказывали, что немецкие баржи продолжают оставаться в портах. После того как Геринг перенес свои удары с аэродромов на Лондон, у английских военных, которые регулярно знакомились с содержанием немецких шифровок, создалось впечатление, что время для проведения операции «Морской лев» упущено. Было ясно, что Гитлер не рискнет начать высадку войск в Англии, пока существуют английские военно-воздушные силы. Вероятность немецкого вторжения становилась все меньше.

Прошел месяц со дня начала операции «Орел». 14 сентября дожди стихли. Но погода еще не настолько улучшилась, чтобы можно было ожидать массированного налета немцев. Следующий день был идеальным для немецких самолетов — облачный, но с достаточными разрывами, чтобы не сбиться с курса. К середине дня бомбардировщики, волна за волной, пошли на английскую столицу.

Благодаря дешифровкам «Энигмы» Даудинг правильно оценил создавшуюся обстановку. Зная о низком моральном духе немецких летчиков, об отсутствии достаточного прикрытия и о том, что операция «Морской лев» могла состояться только теперь или никогда, Даудинг бросил в бой все, что имел. Непредвиденно большое количество английских истребителей в воздухе над Лондоном явилось полной неожиданностью для немецких летчиков, которым постоянно внушалось, что у англичан почти не осталось боевых самолетов. Они в панике повернули назад.

Геринг приказал повторить налет и довести начатое дело до конца. Его радиограмма была перехвачена, прочитана и своевременно доведена до сведения Даудинга. Английские истребители во всеоружии встретили вторую волну немецких бомбардировщиков, и те, сбросив бомбы где придется, снова спешно ретировались.

В то время англичане еще не знали, возобновятся ли массированные воздушные налеты противника и насколько серьезна угроза вторжения. Одним из главных признаков подготовки немцев к высадке войск в Англии служили широкие приготовления к загрузке транспортных самолетов, которые велись на бельгийских и голландских аэродромах. Немцы считали, что в самое ближайшее время эти самолеты смогут беспрепятственно доставлять войска и грузы снабжения в Англию.

Утром 17 сентября в Блетчли-Парке была прочитана шифровка, в которой приказывалось приступить к демонтажу оборудования, предназначенного для загрузки самолетов на голландских аэродромах. Шифровка была довольно короткой, но ее значение трудно было переоценить: если погрузочное оборудование приказано демонтировать, значит, высадке немецких войск в Англии не суждено состояться.

Угроза вторжения миновала, но дел у английских дешифровальщиков не убавилось. В конце сентября, чтобы спасти свою репутацию, Геринг приказал начать массированные ночные бомбардировки Лондона. Добраться по воздуху до английской столицы было легко — естественным ориентиром для немецких бомбардировщиков служила Темза, а бомбы, куда бы они ни падали, всегда наносили ощутимый ущерб городу. Налеты на Лондон продолжались весь октябрь. В ноябре Геринг решил приступить к бомбардировкам других больших городов. Иногда, благодаря дешифровкам «Энигмы», англичанам удавалось заранее узнать о налете. Однако точное наименование объекта бомбардировки засекречивалось с помощью кода, который английские криптоаналитики никак не могли взломать.

14 ноября около 15 часов в Блетчли-Парке была прочитана немецкая шифровка, в которой вместо обычного кодового обозначения города было в открытую приведено его название — Ковентри. До налета оставалось не более пяти часов. Содержание шифровки было доведено до сведения Черчилля. Однако он приказал привести в повышенную готовность только службы спасения — пожарные команды, «скорую помощь» и полицию. Какие-либо дополнительные меры, чтобы заранее подготовиться к отражению налета на Ковентри, приняты не были. Споры о том, насколько правильным было это решение, не утихают до сих пор.

Из тупика

Осенью 1940 года немецкий подводный флот все тесней сжимал кольцо блокады вокруг Англии. Однако сколь совершенной ни была тактика, которой придерживались немецкие субмарины, она имела один весьма существенный недостаток. Немецкие подводные лодки должны были регулярно сообщать о своем местонахождении в штаб-квартиру, которая сначала находилась в Париже, а в октябре 1940 года переехала в поместье Керневаль недалеко от французского города Лориента. Если бы в английском дешифровальном центре в Блетчли-Парке сумели каким-то образом прочесть шифровки, которыми немецкие подводные лодки обменивались со своей штаб-квартирой в Керневале, можно было бы заранее предупреждать английские караваны судов о грозившей опасности.

Ключевую роль в решении этой задачи суждено было сыграть Тьюрингу. К осени 1940 года большинство сотрудников Блетчли-Парка уже знало, что Тьюринг — выдающаяся личность, хотя мало кто мог внятно объяснить, чем он заслужил такое к себе отношение. Было известно, что в 22 года он стал младшим научным сотрудником[13] в Королевском колледже.[14] Когда началась Вторая мировая война, Тьюрингу едва исполнилось 26 лет. Помощники уважительно называли его профессором, ветераны с неодобрением относились к его несобранности и недисциплинированности. Дилли Нокс, который руководил группой английских криптоаналитиков, безуспешно пытавшихся взломать «Энигму» перед войной, в конце 1939 года написал Деннистону письмо, в котором, в частности, говорилось:

«Тьюринга очень трудно заставить заниматься чем-то одним. Он очень умен, но довольно безответствен и дает слишком много указаний разной степени полезности. У меня пока достаточно авторитета — но только пока — и способностей, чтобы заставить его до некоторой степени соблюдать порядок и дисциплину».

Тьюринг действительно не был похож ни на кого из своих коллег в Блетчли-Парке. Во-первых, он был гомосексуалистом, что представляло, помимо моральной стороны, серьезную угрозу безопасности: пойманный с поличным, Тьюринг мог стать объектом вербовки в результате шантажа. Неизвестно, знал ли о его нетрадиционной сексуальной ориентации Деннистон, но некоторым коллегам Тьюринга она была хорошо известна.

Во-вторых, Тьюринг отличался большой эксцентричностью. Многие годы спустя один из его бывших помощников высказал мнение, что, по меркам сегодняшних представлений о психических заболеваниях, у Тьюринга несомненно диагностировали бы аутизм в острой форме. Людям, страдающим аутизмом, приходят в голову блестящие идеи, но в то же время они не знают, как общаться с другими людьми, и не отдают себе отчета в том, что остальные могут подумать об их поведении, они одержимы своей работой и предпочитают выполнять ее в одиночку. Достоверно установить, страдал ли Тьюринг аутизмом, не представляется возможным, однако у него наличествовали все симптомы этого психического заболевания. Он был очень одинок как в частной жизни, так и в своих научных исследованиях. Еще в 1934 году, будучи студентом Королевского колледжа, Тьюринг доказал одну математическую теорему, а когда поделился своим открытием с научным руководителем, то узнал, что эта теорема была доказана двенадцать лет назад. В Блетчли-Парке Тьюринг занялся военно-морской «Энигмой», как он сам выразился, «потому, что никто другой не уделял ей внимания и она была в моем распоряжении». Всякий раз, перед тем как сказать что-нибудь, по его мнению, важное, он издавал пронзительный вопль, заставляя окружающих вздрагивать и воздерживаться от замечаний, которые могли помешать ходу его мыслей. Тьюринг не любил светской беседы, редко шутил, чужим же шуткам улыбался, только заметив, что им смеются остальные. Чтобы ни с кем не разговаривать, обычно ходил не поднимая головы, чурался любых попыток заговорить с ним.

Больше всего Тьюринг не любил иметь дело с людьми, которых считал ниже себя по интеллекту. С женщинами — особенно. Он жаловался своим коллегам:

— Мне так тяжело общаться с женщинами. Я не знаю, в чем дело, — в их образовании, в их происхождении или в чем-то еще. Но как только они начинают говорить банальности, мне кажется, будто у них изо рта выпрыгнула жаба.

Единственный случай, когда Тьюринг сблизился с женщиной, произошел в 1941 году. Он обручился с Джоан Кларк, способной женщиной-криптоаналитиком, работавшей в Блетчли-Парке над взломом военно-морской «Энигмы». Однако через несколько месяцев разорвал помолвку, объяснив свое решение тем, что накануне ему приснился сон, в котором матушка не одобрила его выбор. А против воли матери он пойти никак не может. Но наиболее странно Тьюринг начинал вести себя с наступлением лета. Он страдал аллергическим насморком, однако, вместо того чтобы сидеть дома в разгар цветения растений, гонял по округе на велосипеде, натянув на себя противогаз. Цепь на его двухколесной машине была неисправна, но Тьюринг отказывался ее чинить и развлекался тем, что считал количество оборотов, которые делала цепь, прежде чем начинала вести себя неустойчиво, а затем крутил педали назад до тех пор, пока она снова не начинала нормально работать. Тьюринг мог бросить свой велосипед в любом месте, но кружку, из которой пил чай, приковал железной цепью к батарее.

В Блетчли-Парке надеялись, что чудной, но изобретательный Тьюринг найдет способ взломать военно-морскую «Энигму». Больше всех этого хотел его непосредственный начальник Фрэнк Берч. Ведь в самом начале войны в Блетчли-Парке преобладало мнение, что «Энигму» взломать невозможно. Узнав о том, что были прочитаны шифровки люфтваффе, Берч очень огорчился, что такого же успеха не удается добиться для военно-морской «Энигмы». Накопившееся по этому поводу раздражение он излил 21 августа 1940 года на страницах своего письма первому заместителю Деннистона Эдуарду Тревису:

«Тьюринг и Твинн — выдающиеся люди, но, подобно многим другим выдающимся людям, они непрактичны. Они неопрятны, они теряют вещи, они не могут ничего правильно скопировать, они мечутся между теорией и „подстрочником“. И они не обладают целеустремленностью людей практичных».

Берч опасался, что Тьюринг и Твинн далеко не лучшим образом используют «подстрочник», который получают от него. По мнению Берча, они занимаются отсебятиной, изменяя «подстрочник», чтобы быстрее вскрывать ключевые установки для «Энигмы». Об этом Берч сообщил Деннистону в своем письме от 21 августа 1940 года:

«Быстрее! Так я и поверил! До сих пор никакого результата добиться не удалось. С помощью более „медленного“ метода можно было бы уже выиграть войну».

Берч полагал, что Тьюринг и Твинн добьются значительно больших успехов, если будут консультироваться с ним и его подчиненными, прежде чем вносить любые изменения в «подстрочник». В таком случае, полагал Берч, можно протестировать все возможные варианты более методично и целенаправленно. Берч уподобил Тьюринга и Твинна людям, которые живут в ожидании чуда, но сами в чудеса нисколько не верят. Недовольство было обоюдным. Тьюринг и Твинн, в свою очередь, обвиняли Берча в неспособности предоставить в их распоряжение правильный «подстрочник».

Берча также раздражала позиция руководства. Оно, по мнению Берча, не выделяло достаточно ресурсов для работы над взломом военно-морской «Энигмы». Обеими «Бомбами», установленными в Блетчли-Парке, почти монопольно распоряжались сотрудники секции № 6, которые занимались чтением шифровок люфтваффе. Несмотря на эскалацию военных действий на море, подчиненным Берча лишь иногда выделяли одну «Бомбу». Берч справедливо опасался, как бы все новые «Бомбы», которые в ближайшее время должны были поступить в Блетчли-Парк, также не были отданы в секцию № 6, и в письме Деннистону писал:

«Суть в том, что военно-морским силам не уделяется достаточного внимания. Да и вряд ли будет уделяться. Считается, что большое количество „Бомб“ обойдется очень дорого, потребует значительных трудозатрат опытного персонала, чтобы изготовить и использовать, а также электропитания, которым мы в настоящее время не обеспечены. А на самом деле, предмет спора прост. Суммируйте все трудности и сопоставьте их с важностью взлома действующей „Энигмы“ для всей нации».

Некоторые жалобы Берча нельзя назвать необоснованными, и в первую очередь это касалось отсутствия достаточного количества «Бомб».

Учитывая тот факт, что военно-морскую «Энигму» никак не удавалось взломать при помощи обычных криптоаналитических методов, в Блетчли-Парке принялись искать другие, менее традиционные способы. Например, Берч предложил послать сообщение, представлявшее собой бессмысленный набор букв, на одной из частот, на которых работали радиостанции на немецких подводных лодках. Он надеялся, что это спровоцирует прогнозируемый ответ, который потом можно будет использовать в качестве «подстрочника». А Дилли Нокс хотел, чтобы была послана не какая-то абракадабра, а фальшивое сообщение, в котором запрашивались бы ключевые установки для «Энигмы».

Капитаны английских военных судов были проинструктированы на случай захвата «Энигмы» на вражеском корабле. В приказе, изданном 29 августа 1940 года, в частности, говорилось:

«Известно, что многие немецкие военно-морские сообщения шифруются с помощью машины. Фотография машины для шифрования прилагается. Любая машина данного типа, обнаруженная на борту немецкого военного корабля, должна быть тщательно упакована и самым коротким маршрутом направлена в сопровождении офицера начальнику военно-морской разведки адмиралтейства. Важно, чтобы к машине не притрагивались и не пытались с ней что-либо делать, за исключением действий, совершенно необходимых для ее изъятия и доставки по назначению».

Начальник военно-морской разведки Джон Годфри занял в этом вопросе более активную позицию и приступил к созданию специальной разведгруппы, которая должна была придумать, как добыть военно-морскую «Энигму». 12 сентября 1940 года Ян Флеминг, один из помощников Годфри, написал на его имя меморандум, в котором изложил собственный план захвата «Энигмы»:

«Я предлагаю захватить трофейный экземпляр „Энигмы“ следующим образом:

1. Получить в министерстве авиации пригодный для совершения полетов немецкий бомбардировщик.

2. Подобрать сплоченную команду из пяти человек, включая пилота, радиста и человека, в совершенстве владеющего немецким языком. Одеть их в форму немецких военно-воздушных сил, дополнив ее пятнами крови и бинтами.

3. Разбить самолет в районе пролива Ла-Манш, предварительно послав О/Т[15] сигнал бедствия службе спасения.

4. Оказавшись на борту спасательного судна, перестрелять немцев, выбросить за борт, привести судно в английский порт.

В случае пленения немцы расстреляют их на месте как диверсантов, и это событие можно будет с успехом использовать в пропагандистских целях. Они расскажут, что атака была предпринята ради шутки группой молодых горячих парней, которые посчитали войну слишком пресной и хотели помериться силами с врагом. Они украли самолет, и по возвращении обратно их ждали крупные неприятности. Это не позволит зародиться подозрениям, что группа планировала захватить более ценный трофей, чем простой спасательный корабль».

Флеминг также добавил, что пилот должен быть неженат, уметь хорошо плавать. Операция получила кодовое название «Жестокость». Флеминг отправился в Дувр, где занялся набором кандидатов в призовую команду. Однако 16 октября Годфри отдал приказ отложить проведение операции «Жестокость»:

«Два разведывательных полета, совершенные самолетами береговой авиации, не выявили наличия подходящего судна, действующего по ночам. Радиоразведка также дала отрицательный ответ. Считаю, что операцию не следует отменять, а надо просто заморозить. Возможно, что район Портсмута более благоприятен для ее проведения. Капитан-лейтенант Флеминг должен прибыть в адмиралтейство сегодня в среду в 18.00».

20 октября в Атлантике немецкие подводные лодки осуществили одну из самых своих успешных атак на английские морские караваны. В тот день Берч сделал запись в своем дневнике:

«Тьюринг и Твинн пришли ко мне как два гробовщика, которых лишили чудесного трупа. Они пребывали в очень возбужденном состоянии по поводу отмены операции „Жестокость“. В основе их истерии лежала необходимость добыть „Энигму“ любым способом. Неужели наше руководство не понимает, что, после того как 1 июня немцы изгадили свой шифратор, очень мало надежды на то, что удастся взломать действующую или близкую к действующей „Энигму“ в течение нескольких месяцев, да и вообще когда-либо? Напротив, если будет добыта „Энигма“ и прочитана немецкая шифрпереписка хотя бы за сутки, можно быть уверенным, что после первоначальной задержки можно будет продолжать это делать изо дня в день… Первоначальная задержка будет прямо пропорциональна успеху операции по захвату. Если удастся захватить все целиком, то задержки не будет вовсе. Тьюринг и Твинн добавили (хотя это очевидно), что они не могут гарантировать, что в ближайшем или отдаленном будущем немцы опять не изгадят свой шифратор и не потребуется новый захват. Правда, есть и альтернативные методы. Я сам внес одно предложение, и, скорее всего, можно придумать множество других способов, еще лучше. Что-то наклевывается? Носом чую, что да».

Флеминг, раздосадованный тем, что тщательно разработанная им операция не состоялась, заявил, что по-прежнему считает жизненно необходимым захватить «Энигму», однако не смог предложить что-либо конкретное. Оставалось уповать на чудо…

День «X»

Дилли Нокс руководил «итальянской» секцией английского дешифровального центра в Блетчли-Парке. Она размещалась в перестроенной конюшне этого старинного викторианского поместья.

Задача взлома итальянской «Энигмы», стоявшая перед Ноксом и его подчиненными, оказалась несколько проще, чем аналогичная проблема, которую решали Тьюринг и его коллеги. Дело в том, что, в отличие от немцев, итальянцы не использовали коммутационную панель, и англичанам в Блетчли-Парке приходилось перебирать значительно меньше вариантов, чтобы найти среди них искомые ключевые установки для итальянской «Энигмы». С другой стороны, итальянские военно-морские силы использовали свою «Энигму» не столь интенсивно, как немецкие, и поэтому Ноксу приходилось доказывать свой высокий профессионализм, довольствуясь значительно меньшим числом перехваченных шифровок.

А Ноксу было что доказывать. Его авторитет в Блетчли-Парке сильно пошатнулся после того, как в июле 1939 года польские криптоаналитики продемонстрировали своим английским коллегам, как взломать «Энигму». Видя успехи Тьюринга и других молодых английских математиков, Нокс испытывал горечь от того, что его методы криптоанализа, основанные на интуиции, явно недооценивались. Нокс, которому уже исполнилось 55 лет, когда разразилась Вторая мировая война, принадлежал к криптоаналитикам старой закалки. Он был настоящим эрудитом, однако больше полагался на здравый смысл, чем на знания математики. В 1917 году ему удалось взломать немецкий военно-морской код после того, как он заметил, что биграмма EN встречается пять раз в 70-буквенном кодированном сообщении. Единственное разумное объяснение этому факту, по мнению Нокса, состояло в том, что сообщение содержит отрывок из поэмы. Вскоре Нокс отыскал поэму Шиллера, из которой был позаимствован этот отрывок.

И все же у Нокса и Тьюринга было много общего. Оба закончили Королевский колледж, оба отличались весьма эксцентричным поведением. Нокс, например, за рулем автомобиля любил читать вслух стихи и бросал руль, чтобы сопровождать декламацию подходящими жестами. Приближаясь к перекрестку, он, вместо того чтобы сбросить скорость, прибавлял газу, поскольку считал, что при быстрой езде шанс налететь на препятствие меньше, чем при медленной. Кроме того, он часто брал с собой топор, которым рубил ветки на встречавшихся по пути деревьях. Прогулки Нокса на мотоцикле были столь же опасными, как и на автомобиле. Но однажды он попал в аварию, сломал ногу и был вынужден продать мотоцикл. После аварии Нокс заметно прихрамывал при ходьбе. Перед самой войной у него обнаружили рак. И хотя в результате своевременно принятых мер болезнь перешла в состояние ремиссии, Нокс постоянно опасался, что она в любой момент может возобновиться. Хотя Нокс отклонил предложение стать профессором и остановил свой выбор на карьере криптоаналитика, он сохранил в себе все черты чудаковатого ученого. Всякая работа в «итальянской» секции прекращалась, когда Нокс терял свою трубку, а его подчиненные бросали свои дела, чтобы отыскать пропажу. Иногда коллегам приходилось напоминать Ноксу, чтобы он перестал набивать трубку мякишем хлеба, который отламывал от лежавшего под рукой бутерброда. Однажды Нокс пошел в ванную комнату и задержался там так долго, что молодой человек, терпеливо ожидавший своей очереди, забеспокоился и, открыв дверь, обнаружил Нокса, но отнюдь не принимавшего ванну и не покончившего жизнь самоубийством, а мирно размышлявшего в облаках пара о чем-то своем, глядя на краны, из которых вовсю хлестала вода. Нередко сослуживцы видели Нокса разгуливавшим по Блетчли-Парку в халате, поскольку, покидая свое жилище, он не всегда осознавал, что не оделся как подобает.

Но в отличие от Тьюринга, Нокс был большим любителем женщин. Его нельзя было назвать бабником, просто он очень любил, чтобы вокруг было как можно больше прелестных созданий. Заметив на территории Блетчли-Парка хорошенькую девушку, он немедленно давал своим подчиненным задание взять ее на работу. Особенно Нокс был неравнодушен к Мэвис Левер, которая поступила на работу в Блетчли-Парк из Лондонского университета. В биографических данных мисс Левер был существенный изъян. Она помогала еврейским беженцам из Германии устроиться в Англии, и двое таких беженцев оказались немецкими шпионами. Тем не менее Левер сначала была принята на работу в министерство иностранных дел, а в апреле 1940 года переведена в Блетчли-Парк под начало Дилли Нокса.

Несмотря на разницу в возрасте, Нокс и Левер быстро достигли полного взаимопонимания. Она была весьма привлекательной особой, и кроме того Нокса покорило ее искреннее простодушие, дополненное любовью к литературе, особенно к лирической поэзии.

Стремясь поближе познакомиться с Левер, Нокс пригласил ее отобедать в близлежащем отеле. Несмотря на то что Нокс годился мисс Левер в отцы, ей льстило, что из множества девушек, работавших у него, он выбрал именно ее. Их отношения были чисто платоническими. Нокс даже и не думал по-настоящему ухаживать за Левер, однако был достаточно привязан к ней, чтобы испытать муки ревности, когда она сказала, что обручена с Кейтом Бейти, математиком из секции № 6. Поначалу Нокс пытался отвадить ее от Бейти, повторяя, что он один из кембриджских ловкачей. Но видя, что девушка всерьез увлечена своим женихом, оставил все попытки их разлучить. Когда в ноябре 1942 года Мэвис и Кейт поженились, Нокс преподнес им шикарный свадебный подарок.

Но все это случилось позже. А в 1940 году, приступив под руководством Нокса к работе над взломом военно-морской «Энигмы», Левер в первую очередь научилась разбирать беспорядочные записи своего начальника, которые тот обычно делал тупым карандашом. Она сразу поняла, что может многому научиться у Нокса.

Нокс хотел, чтобы Левер применила «армирование» для взлома итальянской военно-морской «Энигмы». Свое название данный метод получил, когда английские криптоаналитики начали составлять таблицы, чтобы фиксировать и наглядно отображать путь, который электрический ток проделывал, проходя через диски «Энигмы». Строки этих таблиц обычно записывались на длинных полосках картона, которые англичане прозвали «арматурой». «Армирование» считалось в Блетчли-Парке лучшим методом взлома модификаций «Энигмы», в которых не использовалась коммутационная панель. С помощью «арматуры» английские криптоаналитики определяли сначала порядок следования дисков, а затем и их начальное состояние, что позволяло читать все сообщения, перехваченные за сутки.

Однако «армирование» было эффективно только при наличии у криптоаналитиков «подстрочника». Нокс поделился с Левер своей догадкой относительно содержания одной из перехваченных итальянских шифровок. Он считал, что эта шифровка начинается с PERX, где PER по-итальянски означало ДЛЯ, а буква X символизировала пробел между словами. Левер безуспешно пыталась использовать догадку Нокса, чтобы прочесть шифровку, пока однажды ее саму не осенило. В сентябре, задержавшись на работе допоздна, она предположила, что первыми четырьмя буквами шифровки были не PERX, a PERS. Скорее всего, это начальные буквы слова PERSONALE.[16] При помощи «арматуры» Левер удалось отгадать еще несколько букв, которые она сложила в следующую фразу:

PERSONALE PER SIGNOR…[17]

Этот «подстрочник» позволил Левер вскрыть порядок следования дисков в «Энигме» и разовый ключ к ней. В результате удалось прочесть несколько итальянских шифровок, найти еще несколько «подстрочников» и продолжать взламывать «Энигму», пока летом 1941 года итальянские военно-морские силы не отказались от ее использования.

Однако с итальянской «Энигмой» не все было так гладко, как это может показаться на первый взгляд. Через три месяца после успеха, достигнутого Левер, итальянцы заменили один из дисков в своем шифраторе. И опять Левер удалось вскрыть ключевые установки, благодаря своей исключительной наблюдательности. В перехваченной шифровке она заметила полное отсутствие буквы L. Как уже говорилось, если на клавиатуре «Энигмы» нажать клавишу, соответствующую какой-то букве, то на ее световой панели загорится лампочка, помеченная другой буквой. Левер предположила, что текст сообщения изначально (до зашифрования) состоял из одних букв L. Предположение оказалось верным. Скорее всего, итальянскому оператору «Энигмы» было приказано послать ничего не значащее сообщение. Это необходимо, чтобы сбить с толку противника, следящего за активностью операторов. Если этого не делать, то по всплеску переданных сообщений всегда можно сделать вывод, что враг что-то замышляет.

Поначалу взлом итальянской «Энигмы» не принес ощутимых результатов. Однако 25 марта 1941 года итальянский оператор «Энигмы» отправил шифровку, начинавшуюся с известного в Блетчли-Парке «подстрочника» — SUPERMARINA.[18] С помощью «армирования» эту шифровку удалось быстро прочесть. Ее содержание было доведено до сведения английского адмиралтейства. Шифровка была послана из Рима и адресована итальянскому командующему, находившемуся на греческом острове Родос. В ней говорилось:

«В ответ на сообщение № 53148, датированное 24 марта. Сегодня 25 марта — день „X“-3».

В обычных условиях на эту шифровку никто не обратил бы особого внимания. Однако в Блетчли-Парке уже знали, что враг что-то затевает. На западе Средиземноморья участились полеты немецкой разведывательной авиации. А из прочитанных шифровок люфтваффе стало известно, что немцы и итальянцы запланировали на конец марта высадку войск на побережье Ливии. Наконец, в немецкой шифровке от 25 марта содержался приказ немецким истребителям перебазироваться в город Палермо в Сицилии для проведения специальных операций (в шифровке не уточнялось, каких именно).

Через несколько часов после прочтения итальянской шифровки английское адмиралтейство послало командующему Средиземноморским флотом Англии Эндрю Каннингхему следующую депешу:

«Рим проинформировал Родос о том, что сегодня, 25 марта, — это день „X“ минус три. Пояснение. В сообщении содержится ссылка на другое сообщение, отправленное с Родоса в Рим 24 марта. Возможно, последует дополнительная информация».

Сообщение от 24 марта, упомянутое в сообщении от 26 марта, было прочитано в Блетчли-Парке лишь утром 26 марта. Его содержание также было доведено до сведения Каннингхема. Итальянскому командующему на Родосе было приказано в течение трех дней, начиная с 26 марта, провести разведку по маршрутам, соединявшим Александрию, Крит и город Пирей в Греции. Также сообщалось, что аэропорт на Крите будет подвергнут бомбардировке в ночь, предшествовавшую дню «X», и на рассвете в день «X».

Было и третье сообщение, о котором в английском адмиралтействе ничего не знали. Оно было послано из Рима 23 марта и адресовано адмиралу Анджело Ячино. В этом сообщении впрямую говорилось об операции, намеченной на 28 марта. Итальянский флот должен был патрулировать районы к северу и к югу от Крита, а в случае обнаружения противника при благоприятных условиях атаковать его. Таким образом, итальянцы собирались атаковать английские транспортные суда с войсками на борту, которые должны были отплыть из Александрии в Пирей, чтобы помешать оккупации Греции Германией. Однако сообщение от 23 марта, равно как и два более поздних сообщения (от 25 и 27 марта), которые имели к нему отношение, не были посланы по радио, а потому и не были перехвачены англичанами и прочтены в Блетчли-Парке.

26 марта во второй половине дня Каннингхем вкратце изложил вице-адмиралу Придхему-Уиппелу полученные из Блетчли-Парка разведывательные данные о готовившейся операции противника:

«Я предполагаю, что эта операция представляет собой полномасштабную атаку на наши морские караваны или рейд надводных кораблей в районе Эгейского моря… В мои намерения… входит отступление из данного района с тем, чтобы враг нанес свой удар в пустоту, а мы приложим все усилия, чтобы причинить ему ущерб в ходе нанесения удара».

Час спустя Каннингхем приказал Придхему-Уиппелу 28 марта передислоцироваться в район Эгейского моря к северу от Крита, где ожидать дальнейших указаний. Английскому каравану «АГ-9» было приказано 27 марта под покровом темноты развернуться и следовать обратно в Александрию, а каравану «ГА-9» следовало задержаться в порту Пирея. В приказе Каннигхема, в частности, говорилось:

«Ваши дальнейшие действия зависят от сложившейся обстановки. Вы должны занять позицию, которая позволит отступить перед лицом превосходящих сил противника или осуществить перехват его военных кораблей, когда они будут возвращаться с задания».

Ранним утром 27 марта Каннингхем получил еще одно сообщение из адмиралтейства. В нем содержалось предупреждение о том, что целью вражеской операции были вовсе не английские морские караваны, а атака с использованием сухопутных подразделений и десантных кораблей, переброска которых в Центральное Средиземноморье началась 26 марта.

Таким образом, ни адмиралтейство, ни Каннингхем не имели точного представления о том, что же на самом деле должно произойти 28 марта. Поэтому им оставалось только строить догадки. 27 марта на борту флагманского корабля «Враждебный» в Александрийском заливе Каннингхем провел совещание с десятью высокопоставленными офицерами, чтобы выработать стратегию для успешного отражения вражеской атаки. Каннингхем кратко изложил свои соображения относительно того, что должно было случиться на следующий день: итальянский флот отправится либо в Триполи, либо на Родос, либо на перехват английских караванов, направлявшихся к берегам Греции. В самом конце совещания Каннингхем предложил всем высказаться, какой из перечисленных им сценариев развития событий наиболее вероятен. Единогласно было решено, что, скорее всего, итальянцы совершат нападение на английские караваны. Каннингхем поддержал это решение и раздал присутствующим приказ, который заранее подготовил. Корабли сопровождения должны были на рассвете присоединиться к «Враждебному» и авианосцу «Грозный» на выходе из Александрийского залива.

29 марта Каннингхем подвел итог проведенной им операции:

«Пять кораблей вражеского флота потоплены, сожжены или иным образом уничтожены… За исключением гибели одного самолета в бою, наш флот не имеет ни потерь, ни раненых. Мало кто сомневается в том, что трепка, которую мы задали противнику, сослужила нам хорошую службу при последующей эвакуации из Греции и с Крита».

Вечером 29 марта начальник военно-морской разведки Джон Годфри позвонил в Блетчли-Парк и попросил соединить его с Дилли Ноксом. Когда Годфри сказали, что не могут этого сделать, поскольку Нокс ушел домой, он оставил следующее сообщение:

«Скажите Дилли, что мы одержали крупную победу в Средиземноморье, и этой победой мы обязаны исключительно ему и его девушкам».

В следующий свой приезд в Лондон Каннингхем посетил Блетчли-Парк, чтобы лично поблагодарить английских криптоаналитиков за их вклад в одержанную победу над противником. Воспользовавшись представившимся случаем, Левер и ее подруги не удержались и сыграли с Каннингхемом довольно злую шутку. Заметив, что он одет в безупречно белую морскую форму, они обступили Каннингхема, вынудив его сделать несколько шагов назад и прижаться спиной к недавно покрашенной стене.

Возможно, Нокс со своими «девушками» действительно помог английским военным морякам одержать историческую победу над итальянцами на Средиземноморье, однако в закулисной борьбе в Блетчли-Парке он оказался менее удачлив. Ноксу очень не нравилось, что ему не разрешалось заниматься самостоятельной рассылкой разведывательной информации, которую добывал он и его подчиненные. Согласно приказу Деннистона, все данные, имевшие отношение к военно-морским силам противника, должны были стекаться в военно-морскую секцию в Блетчли-Парке. Там на их основе составлялись обобщенные сводки и пересылались в адмиралтейство. Еще в октябре 1940 года Нокс жаловался, что Деннистон обманным путем заставил его пойти на это. А в конце 1941 года Нокс возмутился снова и написал Деннистону:

«Мой любезный Деннистон, я почти потерял надежду на то, что Вы согласитесь с моими доводами по основным вопросам… Как ученый (ибо во всем Блетчли-Парке по своему воспитанию, образованию, профессии и по общему признанию я являюсь самым выдающимся ученым), я считаю необходимым добывать все новые и новые опытные данные для моих исследований… Профессия и окружение заставляют ученого сопровождать весь исследовательский процесс, начиная с добычи опытных данных и кончая итоговым текстом (на языке оригинала или в переводе). В 20-е и в 30-е годы я всегда мог поступать как истинный ученый, и, будучи ученым, я просто не могу понять, и, как полагаю, не могут и многие другие ученые в Блетчли-Парке, Вашу теорию „очковтирательства“. Если бы эта теория применялась в области других наук… запрещая изобретателю совершенствовать свои изобретения и делать их достоянием гласности, то мы бы все еще жили в средневековье».

11 ноября Аластер Деннистон следующим образом отреагировал на письмо Нокса:

«Мой любезный Дилли, большое спасибо за Ваше письмо. Я очень рад, что Вы честны и прямы со мной. Я знаю о наших существенных разногласиях относительно принципов руководства, но я все равно убежден, что мои принципы лучше Ваших и что благодаря им будут получены более разносторонние и действенные результаты.

Допустим, Вы спроектировали суперсовременный „Роллс-Ройс“. Но это совсем не значит, что от Вас требуется лично объезжать на нем потенциальных покупателей, особенно если Вы не очень хороший водитель. Я лишился всякого доверия с Вашей стороны, когда 1 декабря позволил себе не согласиться с Вами и заявил, что Вы не сможете развить свой успех и взять на себя руководство секциями № 6 и № 3. Я был прав — Вы принялись бороздить целину, а управление Вашим подразделением взяли на себя Тревис и остальные, которые, по моему мнению, оказались для этого более приспособленными, чем Вы».

Письмо Деннистона заканчивалось следующими строками:

Вы, Нокс, являетесь известным в Европе ученым и знаете о внутреннем устройстве немецкого шифратора значительно больше, чем кто-либо другой. В тяжелых военных условиях имеется потребность именно в последнем Вашем таланте, хотя очень мало людей отдают себе в этом отчет.

И пока у Вас есть новые сферы для проведения исследований, дальнейшим совершенствованием Ваших изобретений могут заниматься другие люди.

Я действительно с Вами не согласен.

Всегда к Вашим услугам,

А. Д.

Пока шло это эпистолярное сражение, Мэвис Левер и Маргарет Рок, еще одна «девушка» Нокса, сумели реконструировать модификацию «Энигмы», применявшуюся немецкой военной разведкой — абвером. 8 декабря они прочли первую шифровку абвера, за которой последовали многие другие. А когда удалось перевербовать нескольких немецких шпионов, разоблаченных в Англии, и заставить их принять участие в радиоигре в интересах английской контрразведки, чтение шифровок, которыми обменивались с Берлином их немецкие кураторы, находившиеся в нейтральных странах, позволяло точнее оценивать ход операции по использованию двойных агентов.

12 декабря Деннистон сделал следующую пометку в своем дневнике:

«Нокс снова подтвердил свою репутацию самого чудаковатого исследователя „Энигмы“. Он занялся реконструкцией шифратора, используемого немецкими шпионами… Он относит достигнутый успех на счет двух молодых девушек из числа своих подчиненных — мисс Рок и мисс Левер и приписывает эту заслугу исключительно им одним. Конечно, лидером был именно он, но его методы отбора и подготовки помощников крайне необычны. Нужно отдавать себе отчет, что пройдут недели, а может быть, и месяцы, прежде чем начнется регулярное чтение шифровок».

В начале 60-х годов XX века на свет появилась история о том, откуда Каннингхем узнал о планировавшейся операции итальянского флота. Ее автором был английский писатель Монтгомери Хайд. Согласно его версии, военно-морской атташе итальянского посольства в Вашингтоне Альберто Лаис влюбился в прекрасную шпионку по имени Синтия и, когда та попросила его добыть ключ к военно-морскому шифру и сам шифр, не смог ей отказать. Ключ и шифр были доставлены Каннингхему и использованы для чтения секретных сведений, что и позволило устроить засаду итальянскому флоту в Средиземном море.

В 1964 году сын Лаиса подал на Хайда в суд, обвинив его в клевете. Суду предстояло решить, действительно ли Лаис был виновен в одном из самых позорных поражений Италии. Естественно, на суде возник вопрос о том, могли ли англичане читать итальянские шифровки. На этот вопрос удалось лишь частично ответить Верховному суду Италии, куда дело было передано в 1970 году. А в начале 60-х итальянский судья ограничился тем, что сформулировал вопросы, на которые следовало дать ответ, чтобы прийти к обоснованному решению. Могло ли случиться так, что англичане воспользовались сведениями, полученными благодаря взлому итальянского военно-морского шифра, чтобы узнать о планах командования военно-морским флотом Италии? Или сообщение об этих планах было отправлено курьерской почтой, и англичане при всем желании не могли его перехватить? И хотя окончательно развеять все сомнения относительно обстоятельств разгрома итальянского флота в марте 1941 года не удалось, Верховный суд Италии посчитал более вероятной вторую версию. Что же касается Хайда, то он публично был объявлен лжецом. Дело в том, что, сочиняя свою историю, он допустил ошибку, написав, что Лаис передал Синтии шифр и ключ к нему перед самым отплытием в Италию. Однако Лаис покинул Америку 25 апреля 1941 года, то есть спустя почти месяц после того, как Каннингхем получил в свое распоряжение итальянский шифр, якобы переданный ему Синтией. Кроме того, единственный сын Лаиса служил на флоте в Средиземноморье, и вряд ли отец не осознавал, что подвергает собственного сына смертельной опасности, передавая противнику итальянский военно-морской шифр, к которому, кстати, никогда не имел доступа. Таким образом, история, поведанная Хайдом, оказалась чистой воды вымыслом.

Военная кампания в Северной Африке

В начале 1941 года дешифровки «Энигмы» продолжали давать Черчиллю точную картину военных планов Германии. В частности, указали на сосредоточение немецких войск на юге Румынии, ставшей к тому времени союзницей Германии. В одной из перехваченных директив Гитлера командующему немецкими войсками в Румынии предписывалось подготовиться к продвижению в южном направлении через Болгарию для нападения на Грецию. Не надеясь больше на итальянцев на Средиземном море, Гитлер решил охранять южный фланг от англичан силами немецкой армии. Эта информация побудила Черчилля послать своих военных эмиссаров в Афины, чтобы выяснить, намерены ли греки оказать сопротивление немцам. Он заявил, что «если греки решили воевать, мы должны разделить их испытания».