Погоня за "Энигмой". Как был взломан немецкий шифр

Оставшись с глазу на глаз с Лемуаном, Бертран предложил заплатить Шмидту 5 тысяч марок (примерно 15 тысяч долларов в современном исчислении). В ответ Лемуан заявил, что надо завладеть Шмидтом как агентом раз и навсегда, поэтому сумму, предложенную Бертраном, следует увеличить вдвое и, кроме того, необходимо пообещать Шмидту платить столько же, если он обязуется продолжить свое сотрудничество с французской разведкой. Бертран согласился с Лемуаном.

Пока Бертран фотографировал руководство по «Энигме» в соседней комнате, Лемуан заключил сделку со Шмидтом. Эта сделка сулила Шмидту огромные прибыли. Однако, как предупредил Лемуан, дороги назад у Шмидта не было: Второе бюро ни при каких обстоятельствах не позволит ему уклониться от выполнения обязанностей агента.

Вернувшись в Париж, Бертран показал купленные у Шмидта материалы своим подчиненным, так как был администратором, а не специалистом в области криптографии и не мог в точности оценить степень их полезности. Французские криптографы охладили пыл Бертрана, заявив, что эти материалы объясняют, как шифровать сообщения при помощи «Энигмы», однако не позволяют читать немецкие шифровки. Бертран был очень разочарован этим отзывом и решил проконсультироваться с английскими экспертами в области криптографии. Руководство Второго бюро одобрило его решение.

Как и Лемуан, англичанин Уилфред Дандердейл, возглавлявший резидентуру английской разведки во Франции, жил в основном на средства отца, богатого судовладельца. Бертран передал Дандердейлу копию справочного руководства по «Энигме» для последующей отсылки в Лондон. Ответ из Лондона, полученный Бертраном через Дандердейла, совпал с мнением французских криптографов: документы, переданные Шмидтом, не позволяют читать сообщения, зашифрованные с помощью «Энигмы».

Но Бертран не сдавался. Он попросил у начальства разрешения встретиться со своим польским коллегой, который еще задолго до встречи со Шмидтом, беседуя с Бертраном, упомянул, что польские криптографы трудились над взломом шифра, который использовался в немецких вооруженных силах. Получив разрешение, Бертран купил билет на поезд до Варшавы.

Бертран не знал, что за два года до его поездки в Варшаву шифрбюро министерства обороны Польши представилась возможность поближе познакомиться с «Энигмой». В последнюю субботу января 1929 года на варшавскую таможню из посольства Германии в Польше пришло уведомление, согласно которому необходимо было как можно скорее передать работникам посольства коробку, по недоразумению попавшую на варшавскую таможню. Когда заинтригованные поляки вскрыли коробку, то в ней они обнаружили «Энигму».

По поручению начальника польского шифрбюро 37-летнего майора Гвидо Лангера на таможню незамедлительно прибыли Людомир Данилевич и Антоний Палльтх — инженеры и совладельцы фирмы «АВА», которая работала в тесном контакте с шифрбюро. Они тщательно изучили попавший в руки польских таможенников экземпляр «Энигмы». Обследование закончилось только рано утром в понедельник, немецкая шифровальная машина была снова упакована в коробку и передана в посольство Германии. Поскольку никаких протестов со стороны посольских работников не последовало, вероятнее всего, никто так и не заподозрил, что поляки ознакомились с содержимым коробки.

Попытки сотрудников польского шифрбюро прочесть немецкую переписку, засекреченную с помощью «Энигмы», не дали результата. И немудрено. Хотя Данилевич и Палльтх сумели проследить путь, который электрический ток проделывал внутри «Энигмы» в процессе шифрования и расшифрования сообщений, обследованный ими образец представлял коммерческую модификацию «Энигмы». А в министерстве обороны Германии была принята на вооружение «Энигма», в которой электрические соединения были совершенно иными, чем в ее коммерческой модификации.

В январе 1929 года 30-летний начальник «немецкого» отдела шифрбюро министерства обороны Польши лейтенант Максимилиан Ченжский отправился в Познань, чтобы прочитать в местном университете курс лекций по криптологии. Самым способным студентам он предложил прослушать несколько лекций о том, как взламывать шифры. В числе 20 студентов, откликнувшихся на предложение Ченжского, были Мариан Режевский, Генрих Зыгальский и Ежи Розицкий, впоследствии поступившие на службу в шифрбюро. Позднее они вспоминали, что ни Ченжский, ни Палльтх на своих лекциях в Познаньском университете «Энигму» не упоминали, хотя именно в это время оба активно работали над ее взломом.

В конце 1931 года в Варшаву приехал Бертран и привез с собой фотокопию немецкого руководства по использованию «Энигмы». К этому времени несколько студентов Познаньского университета уже вовсю трудились над взломом простейших шифров в подвале армейского командного пункта в Познани. Этот подвал был передан в распоряжение сотрудников польского шифрбюро, которые между собой называли его «черным кабинетом». Естественно, что студентов не проинформировали о серии встреч, состоявшихся между Бертраном и Лангером. Бертран передал фотокопию руководства по использованию «Энигмы» Лангеру, который, проконсультировавшись со своими подчиненными, заявил, что в этих руководствах содержится весьма ценная информация, благодаря которой в польском шифрбюро пришли к заключению, что немецкие военные адаптировали для собственных нужд коммерческую модификацию «Энигмы», уже успевшую побывать в руках у поляков. Однако сотрудники польского шифрбюро подтвердили вердикт, вынесенный их французскими коллегами. Полученные от Бертрана материалы не позволяли читать немецкую военную переписку, поэтому Лангер попросил Бертрана попытаться раздобыть через своего агента ключевые установки для «Энигмы».

Вскоре после поездки Бертрана в Варшаву на очередной встрече, состоявшейся в Бельгии, Шмидт передал Бертрану действующие ключевые установки для «Энигмы». Они были незамедлительно отосланы дипломатической почтой Лангеру. В мае и сентябре 1932 года от Шмидта были получены новые ключевые установки для «Энигмы», которые снова были доведены до сведения Лангера. Но ни в 1931-м, ни в 1932 году Бертран так и не дождался от поляков данных о том, насколько им удалось продвинуться во взломе «Энигмы».

Надо сказать, что Лемуан и Бертран были не единственными сотрудниками Второго бюро, регулярно встречавшимися со Шмидтом. Вскоре к ним присоединился Андре Перрюш, которого мало интересовали шифры. Он занимался сбором любых сведений, касавшихся франко-германских отношений. Перрюш считал информацию о планах перевооружения Германии, которую поставлял Шмидт, значительно более важной, чем какие-то там данные о немецких шифрах, с помощью которых Бертран надеялся прочесть сообщения, зашифрованные «Энигмой». Суждено ли сбыться этим надеждам Бертрана, Перрюш не знал. Однако ему было совершенно ясно, что содержание немецких планов перевооружения можно послать обычной почтой, изложив их на бумаге невидимыми чернилами. И Шмидту не надо было подвергать свою жизнь опасности, пересекая границу с секретными документами в портфеле. Иными словами, канал получения разведывательной информации можно было сделать значительно более надежным, если ограничиться данными, не имеющими отношения к шифрам.

К маю 1932 году Перрюш получил от Ганса Шмидта несколько писем с ценными разведывательными сведениями, источником которых в основном был брат Ганса Рудольф, занимавший довольно высокий пост в немецкой армии. Перрюш обратился к руководству Второго бюро с просьбой сократить до минимума число поездок Шмидта за границу для встреч с Лемуаном и Бертраном. Несмотря на возражения последнего, начальство встало на сторону Перрюша и поручило Лемуану проработать вопрос о том, как безопаснее всего организовать контакты со Шмидтом в Берлине.

Раздосадованный решением своего руководства Бертран отправился в Варшаву, где выразил Лангеру крайнюю обеспокоенность отсутствием прогресса в работе над взломом «Энигмы». Лангер попросил Бертрана проявить побольше терпения и пообещал, что тот будет первым, кто узнает об успехах, достигнутых польскими криптоаналитиками. По словам Лангера, требовалось сначала создать действующий образец «Энигмы» и только после этого можно приступить собственно к чтению немецких шифровок. В результате Бертран опять уехал из Варшавы ни с чем.

В конце ноября 1932 года Бертран в очередной раз встретился со Шмидтом в бельгийском городе Льеже. На этой встрече Бертран впрямую спросил Шмидта, действительно ли переданные им документы относились к модели «Энигмы», используемой вооруженными силами Германии. По существу, Бертран выразил сомнение в том, что информация, которой Шмидт снабжал французов, стоила тех денег, которые ему платило Второе бюро. В ответ Шмидт вспылил, заявив, что он не мошенник, каким его хочет представить Бертран. Открытой ссоры удалось избежать только благодаря Лемуану, который воздержался от перевода на немецкий язык самых нелестных эпитетов в адрес Шмидта. Присутствовавший на встрече Перрюш спешно предложил Бертрану перейти в другую комнату, чтобы Лемуан мог успокоить не на шутку разбушевавшегося Шмидта. Примирительный тон Лемуана вкупе с очередными пятью тысячами марок, выданными Шмидту в качестве аванса, возымели желаемое действие.

Однако деньги, которыми Второе бюро так щедро оплачивало услуги своего агента, вскоре стали представлять серьезную угрозу его безопасности. Дело в том, что Шмидт использовал их для улучшения качества своей жизни. Он сменил поношенную одежду, в которой появился на первой встрече в Вервьерсе, на элегантные костюмы и дорогие рубашки. Летом 1932 года Ганс и его жена Шарлотта совершили путешествие по Чехословакии, длившееся целых шесть недель. Затем они стали завсегдатаями самых фешенебельных швейцарских горнолыжных курортов. Наблюдая за семейной парой Шмидтов, сторонний наблюдатель скорее всего предположил бы, что они унаследовали огромное состояние, которое решили целиком потратить на то, чтобы устроить себе второй медовый месяц. В Берлине же Шмидт больше всего походил на одинокого холостяка, прожигающего жизнь в самых дорогих барах и ресторанах в компании шикарнейших дам. Во Втором бюро справедливо опасались, что руководство Шмидта может поинтересоваться, откуда у него взялись деньги на все это.

На одной из конспиративных встреч Лемуан посоветовал Шмидту перестать сорить деньгами, рискуя привлечь к себе повышенное внимание. Однако Шмидт не внял совету и затеял переустройство своего дома. Одновременно он приобрел большой завод по производству жира для мыловарен, планируя использовать его в качестве ширмы для своих доходов. Однако это была весьма дырявая ширма. Шмидт почти не уделял внимания делам завода, да и практикуемые им управленческие методы больше подходили для богадельни, чем для коммерческого предприятия. Так, например, Шмидт продолжал выплачивать рабочим их зарплату в полном объеме даже во время продолжительных отпусков, которые по несколько раз в год предоставлял им.

На помощь Шмидту пришел Лемуан, который придумал, как объяснить, откуда у Шмидта взялись такие большие средства. Якобы Шмидт изобрел прогрессивный метод изготовления мыла и заключил очень выгодный контракт с крупной французской мыловарней, которая обязалась выплачивать процент с доходов, получаемых благодаря использованию этого метода.

Улучшение материального положения семьи Шмидтов не принесло ее членам ни счастья, ни покоя. Глава семьи из доброго и внимательного отца семейства превратился в нетерпимого и раздражительного тирана. Чтобы вывести его из себя, достаточно было совершенного пустяка. И лишь один аспект жизни Шмидта не претерпел практически никаких изменений. Он продолжал оставаться неверным мужем, причем главным объектом его домогательств по-прежнему была прислуга в доме. С двенадцати лет примеру своего папочки последовал и Ганс-младший. Что же касается дочери Гизелы, то она в основном обсуждала с отцом свои планы относительно будущего замужества. Ганс-старший согласился с дочерью, что в качестве жениха ей следовало бы выбрать молодого человека, не имеющего отношения к военной службе. По мнению Шмидта, лучше всего, если это будет врач, которому он мог бы оказать достаточную денежную помощь, чтобы обзавестись богатой клиентурой.

А Гансу-младшему отец давал советы совсем другого рода. Он составил для сына список ночных клубов, где можно заводить знакомство с дамами, и особо предостерег от контактов с гомосексуалистами, которых нередко можно было встретить в этих клубах. Ганс-младший был блондином, и его отец вполне обоснованно опасался, что его чадо может стать объектом повышенного внимания со стороны сексуальных меньшинств.

Шмидт никогда не говорил дома о политике, не склонял своих детей к вступлению в какие бы то ни было политические организации. На службе Шмидт узнал о том, что в министерстве авиации Германии существует так называемый Исследовательский отдел — специальное ведомство, занимающееся прослушиванием телефонных разговоров. «Никогда не касайтесь политических тем, даже в беседах со своими близкими! — неоднократно советовал он Гизеле и Гансу-младшему. — Кто-нибудь всегда вас подслушивает».

В 1936 году Перрюш был назначен главным куратором Шмидта во Втором бюро. В этом своем новом качестве он первым делом распорядился, чтобы были отменены любые встречи Шмидта с сотрудниками Второго бюро за пределами Германии. Тем самым Перрюш стремился снизить риск, которому подвергал себя Шмидт, контактируя с французами. Это означало, что регулярным получением от Шмидта ключевых установок для «Энигмы» было решено пожертвовать ради более ценной информации о военных планах Германии.

1 октября 1936 года Рудольф Шмидт получил очередное повышение и вместе с ним чин генерала. Он нередко делился со своим братом секретной информацией, к которой имел доступ по роду службы. Именно от него во Втором бюро узнали, какими быстрыми темпами идет в Германии процесс перевооружения, и о том, что в немецкой армии планировалось применение новой тактики, базировавшейся на использовании танковых дивизий.

Однако меры предосторожности, предпринятые Перрюшем и его непосредственным начальником во Втором бюро Гаем Шлессером, и придуманная ими процедура экстренной связи со Шмидтом, не требовавшая выезда за пределы Германии, неожиданно возымели обратный эффект. В случае острой необходимости Шмидт должен был позвонить Джорджу Блану, французскому журналисту, постоянно находившемуся в Берлине. Если в телефонной беседе Шмидт произносил условленную фразу «Дядюшка Курт скончался», это означало, что он незамедлительно хочет встретиться с Бланом в зале ожидания одного из берлинских вокзалов.

6 ноября 1937 года в 8 утра Шмидт позвонил Блану и произнес парольную фразу. После встречи со Шмидтом в условленном месте Блан отправился прямиком во французское посольство. В 11 утра посол Франции в Германии Андре Франсуа-Понсе получил из рук Блана переданный Шмидтом документ, в котором содержалась информация о состоявшемся накануне совещании Гитлера с представителями высшего военного командования страны. Согласно документу, Гитлер принял решение расширить территорию Германии за счет соседних с ней государств. Первыми в списке этих государств стояли Австрия и Чехословакия.

По инструкции Франсуа-Понсе должен был отправить документ дипломатической почтой. Благодаря предупреждению Шмидта, он знал, что некоторое время тому назад немцам удалось взломать шифр, который посол Франции использовал для засекречивания своих депеш, отсылаемых в Париж. И хотя французы успели сменить взломанный шифр, было очевидно, что немцы не оставят попыток взломать его снова. Несмотря на это Франсуа-Понсе послал донесение Шмидта, пользуясь телеграфной связью между Берлином и Парижем.

Телеграмму французского посла прочли в Исследовательском отделе министерства авиации Германии. Об этом Перрюш, Лемуан и Бертран узнали от самого Шмидта, встретившись с ним одиннадцать дней спустя в Швейцарии. Шмидт был вне себя от ярости. Еще бы — послать столь важную информацию по такому ненадежному каналу связи! К счастью, знакомые Шмидта из Исследовательского отдела рассказали ему о перехваченной и прочитанной телеграмме французского посла прежде, чем Шмидт успел сообщить Блану дополнительные подробности совещания у Гитлера, полученные от Рудольфа. Шмидт передал документ с изложением этих подробностей Перрюшу с условием, что отныне вся получаемая от него информация будет переправляться в Париж, минуя французского посла в Германии.

До сих пор не ясно, почему Франсуа-Понсе нарушил инструкцию. Скорее всего, он посчитал донесение Шмидта настолько важным, что решил довести его содержание до сведения своего руководства как можно скорее. Но тогда не понятно, с какой целью французский посол изложил это содержание столь туманно. В его телеграмме в Париж от 6 ноября 1937 года, в частности, говорилось:

«Вчера во второй половине дня Гитлер провел совещание, в котором приняло участие большое количество генералов и адмиралов… <…> включая генерала Геринга. В газетах об этом совещании ничего не сообщается, и трудно судить о том, чему оно было посвящено. Мне стало известно, что речь на нем шла о сырье и трудностях, связанных с нехваткой железа и стали для нужд военной промышленности. <…> Однако трудно себе представить, чтобы на совещании обсуждалось только это, учитывая, что такое большое количество высокопоставленных военных было приглашено к Гитлеру».

От телеграммы, посланной Франсуа-Понсе, пользы не было никакой. Один вред. Ему следовало либо изложить в деталях имевшуюся у него информацию о состоявшемся совещании, чтобы правительство Франции успело предпринять необходимые меры, либо не упоминать об этом совещании вовсе, чтобы не скомпрометировать самого ценного французского агента. Франсуа-Понсе не сделал ни того, ни другого.

В январе 1938 года на встрече в Берне Шлессер получил от Шмидта фотокопию стенограммы еще одного совещания. Оно состоялось 9 декабря 1937 года в кабинете главы немецкой военной разведки Вильгельма Канариса. Из стенограммы следовало, что немцы пришли к однозначному выводу о том, что Франсуа-Понсе знает о взломе французского дипломатического шифра, что ему известно о совещании у Гитлера больше, чем он сообщает в своей телеграмме, и что все подробности этого совещания Франсуа-Понсе собирается изложить в послании, которое будет отправлено в Париж дипломатической почтой.

Шмидт объяснил Шлессеру, что, будучи прикомандированным к Исследовательскому отделу в качестве представителя шифрбюро, может следить за ходом расследования дела об утечке секретной информации. Познакомившись со стенограммой совещания у Канариса, Шлессер ужаснулся. В ней говорилось:

«На следующий день после совещания у Гитлера Франсуа-Понсе составил точный доклад о том, что именно обсуждалось на этом совещании. Присутствующие были опрошены на предмет имеющихся у них подозрений по поводу лица, явившегося причиной утечки секретной информации. Опрос не дал никаких результатов. Канарис напомнил всем о том, что главная цель данного совещания — любой ценой выяснить, каким образом эта информация попала к Франсуа-Понсе».

Тем временем во Втором бюро была разработана новая процедура связи со Шмидтом. Отныне любые контакты с ним в Германии были категорически запрещены. Для составления своих донесений во Второе бюро Шмидт должен был использовать специальные невидимые чернила. Письма с донесениями Шмидту следовало отсылать по нескольким адресам, один из которых находился в Женеве.

Другое нововведение впрямую затрагивало интересы Бертрана. Шмидту было предложено попытаться перейти из шифрбюро в Исследовательский отдел. Там, по мнению руководства Второго бюро, он смог бы лучше отслеживать разбирательство в отношении утечки данных о совещании у Гитлера.

В 1938 году все без исключения сотрудники Второго бюро, которые знали о существовании Шмидта и знакомились с получаемой от него информацией, пришли к одному и тому же выводу: эта информация не позволяет взломать «Энигму» и читать немецкую военную шифрпереписку. Тогда же во Втором бюро был придуман план операции с целью решить проблему «Энигмы» раз и навсегда. Французские агенты, имевшие контакты с немецкой разведкой, должны были распространить ложные сведения о том, что французам удалось взломать «Энигму». Предполагалось, что немцы, напуганные этим известием, заменят «Энигму» на другую шифровальную машину, которую будет легче взломать.

Доподлинно не известно, получил ли этот план одобрение со стороны руководства Второго бюро. Возможно, оно посчитало, что подобную операцию лучше провести не столько против немцев, сколько против поляков, чтобы вынудить последних рассказать, насколько им удалось продвинуться в работе над взломом «Энигмы». Но каковы бы ни были мотивы, которыми руководствовалось Второе бюро, задумывая свою операцию, Лангер, узнав о ней в 1938 году от Бертрана, пришел в ужас. Он убедил Бертрана на некоторое время отложить ее проведение, клятвенно обещая, что вскоре французы будут должным образом информированы об успехах, достигнутых поляками. Однако Лангер умолчал о том, что нарушил прежнее свое обещание в первую очередь сообщить Бертрану о прорыве в работе над «Энигмой». Ведь польским криптоаналитикам удалось ее взломать еще в 1933 году!

Первые успехи

Каждый вечер Антоний Палльтх, инженер и совладелец польской фирмы «АВА», закончив свой рабочий день в фирме, садился в большой черный лимузин и в сопровождении вооруженной охраны возвращался домой. При себе Палльтх имел портфель, прикованный наручниками к запястью. В портфеле находились немецкие шифровки, над чтением которых он работал до самого утра, когда приезжал посыльный и забирал их. Иногда от перенапряжения Палльтх терял зрение и был вынужден просить свою жену проводить его в спальню.

Однако, несмотря на маниакальное упорство, с которым трудился Палльтх, и мастерство, проявленное им при взломе немецких шифров, с «Энигмой» у него так ничего и не вышло. И тогда начальник «немецкого» отдела шифрбюро министерства обороны Польши Ченжский решил поручить работу над «Энигмой» трем выпускникам Познаньского университета, ученикам Палльтха.

Самым молодым из них был Ежи Розицкий, которому не исполнилось и 20 лет, когда он пришел на первую лекцию Палльтха по криптологии в Познаньском университете. Отец Ежи, пьяница, бабник и картежник, в свое время был богатым землевладельцем на Украине, и друзья считали его счастливчиком, который, войдя в реку совершенно голым, непременно выйдет оттуда в цилиндре и смокинге. По своему характеру Ежи Розицкий был экстравертом, ему было очень трудно держать в секрете все то, чем он занимался в шифрбюро. Приходя домой со службы, Ежи обычно целовал мать в щеку и говорил: «Как жаль, что я не могу рассказать тебе о своей работе, чтобы ты могла гордиться мной». Когда Ежи было всего четыре года, мать заметила, что он тайком помогает старшему брату-школьнику решать задачи по математике. Тогда, отругав Ежи как следует, она сказала ему: «Тебя ждет большое будущее. Я буду очень гордиться тобой». Эти слова глубоко запали ему в душу, и он очень боялся, что не сможет оправдать надежды матери.

Мариан Режевский и Генрих Зыгальский сильно отличались от Розицкого. Оба обладали сильным характером и были весьма практичными молодыми людьми. Старшим по возрасту был Режевский — в 1929 году, когда он откликнулся на предложение Ченжского прослушать курс лекций по криптологии в Познаньском университете, ему уже исполнилось 23 года. Режевский и учился намного лучше, чем Розицкий и Зыгальский, а его отец, торговец сигарами, неустанно повторял, что Мариан — настоящий гений.

Весной 1932 года Режевский, Розицкий и Зыгальский закончили Познаньский университет и осенью того же года переехали в Варшаву, где поступили на службу в польское шифрбюро. Однажды Ченжский пригласил их в свой кабинет и предложил поучаствовать в работе над взломом «Энигмы». Знакомя Режевского, Розицкого и Зыгальского с имеющейся информацией по «Энигме», большая часть которой была получена от Шмидта, Ченжский попросил их ничего не говорить о своем новом задании другим сотрудникам шифрбюро.

Благодаря Шмидту, полякам было известно, что «Энигма» использовалась для шифрования сообщений, которые затем пересылались по радио с помощью азбуки Морзе. Например, требовалось послать сообщение:

Hitler ist in Berlin.

Немецкий оператор «Энигмы» нажимал клавишу H и записывал в свой блокнот букву с лампочки, загоравшейся на световой панели шифровальной машины. И так далее для каждой буквы открытого текста шифруемого сообщения.

Сведения об «Энигме», переданные Шмидтом, позволяли также понять физическую природу процесса шифрования. Нажатие клавиши на клавиатуре «Энигмы» замыкало электрическую цепь, состоявшую из коммутационной панели, трех дисков и рефлектора. Проходя через коммутационную панель и диски, ток отклонялся от своего первоначального маршрута и попадал на рефлектор, который посылал его снова через диски и коммутационную панель, но уже по другому маршруту. Свое путешествие в недрах «Энигмы» ток завершал на световой панели, где загоралась лампочка, помеченная одной из букв латинского алфавита.

Коммутационная панель «Энигмы» выглядела как обычный телефонный коммутатор и состояла из штекерных гнезд, в которые втыкались соединительные шнуры. Ключевые установки для «Энигмы», которыми Шмидт снабжал французское Второе бюро, в частности определяли, каким образом отправитель и получатель сообщения должны были соединить шнурами гнезда на коммутационной панели, чтобы правильно зашифровать и расшифровать его. Изменения в соединения на коммутационной панели вносились ежеквартально.

Каждый из трех дисков «Энигмы» мог вращаться вокруг горизонтальной оси отдельно от остальных или совместно с ними, подобно велосипедным колесам. На правой стороне диска находились 26 контактных иголок, служивших входами для электрического тока, генерируемого путем нажатия соответствующих клавиш на клавиатуре «Энигмы». На левой стороне диска располагались 26 контактных пластин, являвшихся выходами для электрического тока, проходившего через диск.

Электрический ток, попадая на контактную иголку, выходил с левой стороны диска через контактную пластину, а оттуда попадал прямиком на контактную иголку следующего диска. Пройдя через все три диска, электрический ток отражался рефлектором и посылался в противоположном направлении, снова проделывая путь через все три диска и коммутационную панель, минуя их в обратном порядке. Конечной точкой этого пути являлась лампочка с нанесенной буквой на световой панели. Именно она и являлась буквой шифрованного текста, подлежавшего отправке адресату сообщения.

Внутри каждого диска находились 26 проводов, соединявших иголки на правой стороне диска с пластинами на левой. Таким образом, если обозначить контактные иголки и пластины диска буквами латинского алфавита, получится, что электрический ток, поданный на контактную иголку, помеченную, скажем, буквой A, выходил с другой стороны диска через контактную пластину Z. Затем электрический ток проходил через следующий диск, снова отклоняясь в своем движении от прямой траектории. Миновав все три диска, ток отражался рефлектором и двигался обратно по ломаной линии через диски и коммутационную панель, заканчивая свой сложный путь на световой панели «Энигмы».

Самый правый диск «Энигмы» поворачивался на 1/26 часть своего полного оборота каждый раз, когда оператор нажимал клавишу на клавиатуре. А значит, в результате двойного нажатия на одну и ту же клавишу путь, который электрический ток проделывал внутри «Энигмы», был различным. Соответственно менялась и лампочка, которая загоралась на световой панели «Энигмы».

Любой из трех дисков «Энигмы» мог быть установлен в крайнюю правую позицию, посередине или в крайнюю левую позицию. О порядке расположения дисков «Энигмы», равно как и о соединениях на ее коммутационной панели, французов регулярно информировал Шмидт.

Еще одним важным составным элементом «Энигмы», положение которого требовалось задать для правильного зашифрования и расшифрования сообщений, являлось кольцо, установленное по внешнему периметру каждого диска. На кольцо были нанесены буквы латинского алфавита, и его можно было вращать вокруг оси диска. Положение кольца фиксировалось на диске с помощью специальной защелки и однозначно определялось буквой, находящейся на кольце напротив защелки. Эти буквы (по одной для каждого диска) были видны сквозь прорези на лицевой панели «Энигмы» и использовались отправителем шифрованного сообщения, чтобы задать исходное угловое положение, в которое получатель сообщения должен был установить диски своего экземпляра «Энигмы», чтобы правильно его расшифровать.

У колец было еще одно назначение. На каждом кольце имелся зубчик, который, после того как диск занимал определенное положение, заставлял поворачиваться ровно на одну позицию следующий диск «Энигмы», расположенный левее. Это положение было различным для каждого из трех дисков. Путем несложных вычислений можно убедиться, что исходное угловое положение, в которое были установлены диски «Энигмы», воспроизводилось вновь после примерно 17 тысяч нажатий клавиш на клавиатуре.

Режевский понимал, что для чтения немецких шифровок ему необходимо обзавестись точной копией «Энигмы». А чтобы ее изготовить, он должен выяснить, как контактные иголки и пластины соединены между собой внутри каждого из трех дисков. В декабре 1932 года Режевский, используя данные, полученные от Шмидта, вывел сложную алгебраическую формулу, позволявшую вычислить эти соединения для первого и второго дисков «Энигмы».

Однако при работе над формулой он допустил ошибку. Дело в том, что помимо трех вращающихся дисков в «Энигме» был еще один неподвижный диск. Режевский предположил, что этот четвертый диск устроен точно так же, как и такой же диск в коммерческой модификации «Энигмы». Предположение было неверным. В отличие от коммерческой модификации, в «Энигме», которую использовали немецкие военные, четвертый диск никак не влиял на направление движения электрического тока. И только когда Режевский осознал допущенную им ошибку, он смог совершенно точно определить соединения внутри первого и второго дисков «Энигмы».

Что же касается третьего диска и рефлектора, то их внутренние соединения Режевский сумел вычислить, используя пример, найденный им в руководстве по использованию «Энигмы», которое французам передал Шмидт. В этом примере был приведен текст сообщения на немецком языке и соответствующий ему шифрованный текст, полученный с помощью указанных в примере ключевых установок.

После того как Режевский восстановил внутренние соединения всех дисков и рефлектора, Палльтх и его коллеги в фирме «АВА» приступили к изготовлению точной копии «Энигмы». Из соображений секретности часть этого процесса происходила в здании польского Генерального штаба. Однако наиболее шумные операции все равно пришлось производить в помещениях, принадлежавших фирме «АВА». Работа велась там в неурочные часы и с привлечением только особо доверенных служащих.

Еще в конце 1930 года Палльтх и Данилевич, инженеры из «АВА», которые годом раньше были привлечены к обследованию экземпляра «Энигмы», случайно попавшего в руки поляков, изготовили прототип «Энигмы». Это был именно прототип, поскольку соединения внутри дисков им были неизвестны. Однако прототип содержал все необходимые элементы, чтобы превратить его в полноценную «Энигму», когда эти соединения станут известны. Для изготовления прототипа потребовалось всего полгода.

Как только точная копия «Энигмы» была готова, Режевский, Розицкий и Зыгальский попытались прочесть перехваченные немецкие шифровки. И снова их невольными помощниками в этом трудном деле стали сами немцы. Согласно инструкции, оператор «Энигмы» должен был сначала дважды зашифровать так называемый разовый ключ (угловое положение дисков «Энигмы» в момент шифрования первой буквы сообщения) и поместить полученный результат в начало шифровки. Однако любой, кто хоть сколько-нибудь разбирается в шифрах, знает, что повторы в тексте шифруемого сообщения допускаются только в том случае, если обойтись без них совершенно невозможно. Иначе эти повторы могут быть замечены противником и использованы для чтения шифровок.

При шифровании сообщений немецкий оператор «Энигмы» проделывал следующую процедуру. Предположим, что порядок следования дисков и соединения на коммутационной панели «Энигмы» и у получателя, и у отправителя шифрованного сообщения были одинаковыми. Отправитель шифровки придумывал, в какое угловое положение поставить диски. Допустим, это было BYS. Он устанавливал диски в другое угловое положение (скажем, XYZ), взятое из календарного списка суточных ключей, который заблаговременно рассылался по всем узлам связи, и дважды набирал на клавиатуре BYS. Затем отправитель сообщения считывал со световой панели две шифрованные версии BYS (пусть это будет ABS OVR). Данные шесть букв назывались индикатором, поскольку служили для того, чтобы получатель сообщения мог узнать, какой разовый ключ использовался при шифровании. И наконец отправитель сообщения устанавливал диски в положение BYS, шифровал сообщение и посылал по радио кодом Морзе.

Прежде чем приступить к расшифрованию пришедшего сообщения, его получатель устанавливал диски своего экземпляра «Энигмы» в угловое положение, определяемое календарным списком суточных ключей (XYZ). После этого дважды набирал на клавиатуре индикатор (ABS OVR) и получал два раза повторенный разовый ключ (BYS BYS). Установив диски в угловое положение, задаваемое разовым ключом, получатель шифровки мог приступать к ее расшифрованию.

Требование шифровать разовый ключ дважды оказалось самым уязвимым местом «Энигмы» и позволило читать немецкие шифровки в 30-е годы и в начале 40-х годов. Режевский, Зыгальский и Розицкий разработали так называемый характеристический метод взлома «Энигмы», который основывался на том, что во всех немецких шифровках, перехваченных за сутки, первые шесть букв были зашифрованы с использованием одного и того же суточного ключа.

15 сентября 1938 года немцы внесли существенное изменение в процедуру шифрования сообщений с помощью «Энигмы». Отныне, вместо того чтобы устанавливать диски в соответствии с календарным списком суточных ключей, немецким операторам связи предлагалось самим выбирать исходное угловое положение дисков и в незашифрованном виде доводить до сведения получателя сообщения. В результате характеристический метод оказался неприменим. Однако в ответ поляки придумали два новых метода, которым впоследствии суждено было сыграть весьма существенную роль при взломе «Энигмы». Это были перфокарты и «Бомба».

После войны никто из польских криптоаналитиков так и не смог вспомнить, почему несколько соединенных вместе «Энигм» назвали «Бомбой». По одной из версий, Режевский, Зыгальский и Розицкий, когда их осенила эта идея, сидели в кафе и ели фирменное мороженое под названием «Бомба». По другой версии, в изобретенном ими устройстве весьма своеобразным датчиком служили несколько небольших грузил, которые, подобно бомбе, падали вниз, когда вскрывались искомые ключевые установки для «Энигмы». Первая «Бомба» была изготовлена в ноябре 1938 года и состояла из шести «Энигм» — по одной для каждого варианта расположения дисков в «Энигме». Чтобы определить порядок следования дисков в «Энигме», требовалось не более двух часов работы «Бомбы». К этому времени производительность «Бомбы» стала решающим фактором, который обеспечил полякам успех в работе над взломом «Энигмы». Если в начале 1933 года, когда Режевский сумел восстановить внутренние соединения всех дисков и рефлектора «Энигмы», немцы меняли порядок следования дисков каждые три месяца, то в 1936 году это уже делалось сначала ежемесячно, а потом и ежедневно.

Однако уже тогда было совершенно ясно, что успех Режевского и его коллег весьма скоротечен. «Бомба» срабатывала, только если количество соединенных между собой штекерных разъемов коммутационной панели было относительно невелико. До 1938 года число таких соединений обычно колебалось в пределах от 10 до 16. Тем не менее немецкие операторы связи в любой момент могли получить приказ увеличить это число сверх 16, и тогда «Бомба» перестала бы в приемлемые сроки справляться с определением ключевых установок для «Энигмы».

Перфокарты представляли собой второе хитроумное приспособление, придуманное поляками для ускорения процесса вскрытия ключевых установок для «Энигмы». Автором этого изобретения был Зыгальский, однако понадобилось довольно много времени, чтобы воплотить его идею в жизнь.

Зыгальский первым заметил, что количество различных индикаторов, которые присутствовали в немецких шифровках, перехваченных за сутки, было относительно невелико. Эти индикаторы, как правило, были чем-то схожи: в них совпадали или первая и четвертая буквы, или вторая и пятая, или третья и шестая. Такие индикаторы на жаргоне польских криптоаналитиков назывались «самками». Самая существенная особенность «самок» состояла в том, что немецкие операторы были весьма ограничены в выборе ключевых установок (угловых положений дисков, порядка их следования и расположения на них колец), чтобы в результате шифрования примененного разового ключа получить эти «самки». Поэтому, как только поляки отмечали появление «самки» в перехваченной немецкой шифровке, они могли не рассматривать ключевые установки, с помощью которых невозможно было получить данную «самку». В среднем количество таких отбракованных ключевых установок, приходящихся на одну «самку», составляло порядка 40 процентов. Однако чтобы это правило начало действовать, необходимо было найти по крайней мере две «самки». Соответственно, с ростом числа обнаруженных «самок» уменьшалось число ключевых установок для «Энигмы», которые польским криптоаналитикам приходилось проверять.

С помощью перфокарт поляки автоматизировали этот процесс. Если определенная ключевая установка могла привести к появлению «самки», то в соответствующем месте соответствующей перфокарты пробивалось отверстие. Если появление «самки» было исключено, отверстие не пробивалось. Перфорация производилась заранее и предшествовала попытке вскрыть ключевые установки. Перфокарты, имевшие отношение к «самкам», появление которых было отмечено за текущие сутки, складывались стопкой на столе. В этой стопке каждая «самка» была представлена отдельной перфокартой. Сквозное отверстие в стопке соответствовало ключевой установке для «Энигмы», которая могла породить «самок», обнаруженных в течение суток. Отверстий было немного. Небольшим было и количество ключевых установок, среди которых необходимо было ручным способом отыскать ту единственную, которая использовалась немцами для шифрования своих сообщений.

Интересная особенность метода вскрытия ключевых установок для «Энигмы» с помощью перфокарт состояла в том, что он совершенно не зависел от соединений на ее коммутационной панели. Если бы немцы соединяли шнуром каждое гнездо коммутационной панели с каким-то другим ее гнездом, то количество таких соединений равнялось бы примерно восьми триллионам. Изготовить набор перфокарт для каждого соединения было бы совершенно нереально. Однако оказалось, что если «самка» порождалась какой-то ключевой установкой, когда соединения между гнездами на коммутационной панели отсутствовали, то «самка» возникала и при соединении некоторых или даже всех гнезд между собой. Менялись лишь буквы, входившие в состав «самки». Скажем, если бы гнездо A было подсоединено к гнезду В, то «самка» выглядела бы как ВАН BIC, а в отсутствие каких-либо соединений на коммутационной панели «самка» представляла бы собой LAH LIC.

Тот факт, что буквы в индикаторах, в которых имелись «самки», были различными, не имел значения. Цель теста состояла лишь в проверке возможности породить индикатор с «самкой» при установке дисков «Энигмы» в определенное исходное угловое положение. Соединения разъемов на коммутационной панели на результаты этого теста никакого влияния не оказывали, и польские криптоаналитики их попросту игнорировали.

Тем не менее задача получения полного набора перфокарт и без того была весьма трудоемкой. Количество перфораций, которые необходимо было сделать, равнялось примерно 150 тысячам. Поляки не смогли автоматизировать этот процесс, и к середине декабря 1938 года в условиях катастрофического дефицита рабочих рук им удалось обработать всего два из шести возможных вариантов порядка следования дисков в «Энигме». Задача еще больше усложнилась, когда немецкие операторы получили в свое распоряжение два дополнительных диска и вместе с ними — возможность выбирать из пяти дисков три, которые устанавливались в «Энигму». В результате количество вариантов расположения дисков в «Энигме» возросло с 6 до 60 и, как следствие, десятикратно выросло число перфокарт, которые польские криптоаналитики должны были изготовить для ускорения процесса вскрытия ключевых установок для «Энигмы».

Очередное изменение в процедуру использования «Энигмы» немцы внесли в начале 1939 года. Они решили соединить между собой большее число разъемов на коммутационной панели. До этого число подсоединенных разъемов колебалось от 10 до 16. Начиная с 1939 года немецким операторам секретной связи предписывалось задействовать от 14 до 20 разъемов.

Внесенные изменения не замедлили неблагоприятно сказаться на эффективности работы польских криптоаналитиков. И хотя они довольно скоро смогли установить внутренние соединения для двух дополнительных дисков «Энигмы», в первые месяцы 1939 года им удавалось читать только те немецкие сообщения, которые были зашифрованы без использования этих дисков. У поляков не было времени, чтобы изготовить нужное количество перфокарт и переделать «Бомбу» с учетом появления в «Энигме» двух дополнительных дисков и увеличения числа соединенных между собой разъемов на коммутационной панели.

24–25 июля 1939 года в Варшаве прошло совещание, на котором английский криптолог Дилли Нокс, директор английской Правительственной криптографической школы Аластер Деннистон, начальник шифровального отдела французского Второго бюро Густав Бертран и французский криптолог Генри Бракени узнали, наконец, от своих польских коллег о взломе ими «Энигмы». Присутствовавшие на совещании англичане и французы получили от поляков по одной копии «Энигмы» вместе с инструкциями по изготовлению и использованию перфокарт для вскрытия ключевых установок.

Первый вопрос, который Нокс задал присутствовавшим на совещании польским криптоаналитикам, касался внутренних соединений дисков «Энигмы». Когда Нокс узнал, что поляки давным-давно вычислили эти соединения, то был оскорблен до глубины души. Однако он сдержался и дал волю обуревавшим его чувствам только в такси, направляясь после окончания совещания в варшавский отель, в котором остановился вместе с Деннистоном.

Обиделись на поляков и французы. В беседе с возвратившимся из Варшавы в Париж Бертраном Гай Шлессер остроумно заметил, что поляки поделились информацией о достигнутых ими успехах только тогда, когда натолкнулись на непреодолимые трудности. После этого поляки поспешили сбыть с рук два ставших теперь ненужными экземпляра «Энигмы» своим союзникам — англичанам и французам, чтобы те попытались приспособить их для вскрытия ключевых установок. И если Бертрану за его излишнюю доверчивость почти ничего не грозило, не считая насмешек коллег и недовольства руководства, то Шмидт, который с 1933 по 1936 год регулярно снабжал Второе бюро ключевыми установками для «Энигмы», рисковал собственной жизнью. Ведь даже после того, как Режевский сумел определить внутренние соединения дисков «Энигмы» и поляки начали читать немецкие шифровки, Шмидт продолжал передавать французам ключевые установки, которые поляки научились вскрывать без его помощи.

В марте 1938 года немецкая контрразведка арестовала Лемуана, но вскоре он был выпущен на свободу. И хотя во Втором бюро поверили Лемуану на слово, что он никого не предал и не перевербован немцами, ему было запрещено контактировать со Шмидтом. Единственный положительный аспект в этой истории с поляками заключался в том, что благодаря их «сдержанности» Лемуан до своего ареста так ничего и не успел узнать об успехах польских криптоаналитиков. Поэтому и проболтаться о них немцам он никак не мог.

Бегство

Утром 1 сентября 1939 года движение по мосту, соединявшему немецкий Кёльн и французский Страсбург, было перекрыто. С одной стороны — шеренгой вооруженных винтовками немецких солдат, а с другой — французскими солдатами, тоже вооруженными.

Гарри Хинсли, 20-летний студент третьего курса Кембриджского университета, медленно шел по мосту, намереваясь пересечь границу между Францией и Германией. А в это самое время немецкие войска начали вторжение в Польшу, которая была союзницей Англии и Франции. Вступление этих стран в войну против Германии стало неизбежным.

Если бы немцы могли предвидеть, какой урон им и их союзникам во Второй мировой войне нанесет этот молодой человек, они бы непременно арестовали его и надолго упекли в тюрьму, а то и вовсе лишили бы жизни. Однако Хинсли ничем не выделялся среди своих сверстников, приехавших провести студенческие каникулы в Германии.

Отец Гарри был слесарем, специалистом по замкам, и зарабатывал на жизнь изготовлением ключей и замков для парадных дверей многочисленных дворцов и музеев Берлина. А Хинсли-младший был обычным английским студентом, решившим попрактиковаться в немецком языке во время каникул. Поэтому немецкие таможенники не обратили особого внимания на юношу и лишь конфисковали у него всю наличность. Их ничуть не заботило, как, не имея в кармане ни гроша, он сможет прожить в чужой стране. Следующую ночь Хинсли провел на скамейке в городском парке Страсбурга.

Отправляясь в Германию в августе 1939 года, Хинсли прекрасно осознавал растущую напряженность в ее отношениях с Англией. Однако эти отношения были не менее напряженными в 1938 году во время мюнхенского кризиса, и ничего страшного не случилось. Хинсли остановился погостить у своей подружки в городе Кобленце на юго-востоке Германии. Там его встретили столь же радушно, как и годом ранее. Единственным изменением было требование каждый день посещать полицейский участок. Но и от этого в Кобленце отказались сразу после подписания договора о ненападении с Советской Россией. В полицейском участке Хинсли сказали, что его вызовут, если возникнут какие-либо вопросы. Все немцы, с которыми встречался Хинсли, почему-то были уверены, что теперь войны в Европе удастся избежать.

Однако не прошло и недели, как Хинсли вызвали в полицейский участок и посоветовали как можно скорее покинуть Германию. Хинсли послушался и через неделю оказался во Франции, откуда автостопом перебрался в Швейцарию. Там он обратился за содействием в английское посольство, и ему помогли вернуться в Англию незадолго до того, как премьер-министр Невилл Чемберлен объявил войну Германии.

В Кембридже всем третьекурсникам было объявлено, что им позволят закончить обучение, прежде чем они будут призваны на военную службу. Однако в сложившихся условиях Хинсли стоило больших трудов сосредоточиться на изучении истории. Судьба его оказалась предопределена, когда Аластер Деннистон, руководитель Правительственной криптографической школы (ПКШ), попросил знакомого преподавателя Кембриджа подыскать способных студентов для работы в недавно созданном подразделении ПКШ, расположившемся в поместье Блетчли-Парк в графстве Букингемпшир.

Хинсли оказался в числе студентов, отобранных Деннистоном для собеседования. В ходе разговора Деннистон ни словом не обмолвился о том, какую работу собирается предложить Хинсли, а просто обещал гражданскую вакансию в министерстве иностранных дел. Хинсли принял предложение Деннистона и после визита в одну из министерских контор в Лондоне отправился в Блетчли-Парк, где ему было суждено проработать шесть лет. Поместье включало в себя большой дом в викторианском стиле, пруд и несколько одноэтажных зданий, построенных по типовому проекту. Хинсли попал в секцию военно-морской разведки, разместившуюся в корпусе под номером четыре. Его начальником стал Фрэнк Берч, руководитель «немецкого» отдела. Особыми успехами этот отдел похвастаться не мог. Приступив к работе, Хинсли сразу же попытался собрать всю имеющуюся в отделе информацию о перехваченных немецких шифровках. Информация была весьма скудной и включала в себя дату отправки сообщения, время перехвата и частоту, на которой было перехвачено. Иногда было известно, откуда послана шифровка, — эти данные в Блетчли-Парк поступали из службы перехвата английских военно-морских сил. Проанализировав имевшуюся информацию, Хинсли пришел к выводу, что немцы имели две отдельные сети связи: одну — для своего балтийского флота, а другую — для кораблей, базировавшихся за пределами Балтики. При этом обе сети были едиными и для надводных кораблей, и для подводных лодок военно-морских сил Германии.

В отличие от Хинсли польским криптоаналитикам пришлось приложить значительно больше усилий, чтобы вырваться с оккупированных немцами территорий. После начала вторжения немецких войск в Польшу Режевский решил покинуть страну вместе с женой и двумя детьми. Для начала он попытался забрать все свои сбережения, лежавшие на его счету в одном из варшавских банков. Проведя несколько суток в очереди перед наглухо закрытыми дверями банка, Режевский утвердился в мысли, что получить деньги обычным способом не удастся. Прибегнув к помощи влиятельных знакомых, он смог вернуть лишь часть денежных средств. Дома Режевский велел жене срочно готовиться к отъезду из Варшавы, но она возразила, что ей лучше остаться в варшавской квартире, поскольку дети слишком малы, чтобы перенести тяготы, связанные с бегством из страны, где шла война (младшей дочери Режевского было всего семь месяцев от роду). В подобной ситуации оказался и другой польский криптоаналитик Розицкий, у которого тоже был маленький ребенок.

Положение прояснилось только 3 сентября. Розицкий прибежал домой вместе со своим коллегой Зыгальским и сообщил жене, что его подразделение передислоцируется в Брест-Литовск, расположенный к востоку от польской столицы. В тот же день Розицкий решил отправить жену и ребенка в пригород Варшавы к своей матери. Режевский и Палльтх также вынуждены были расстаться со своими семьями.

Начальник польского шифрбюро Лангер распорядился погрузить наиболее ценные документы на грузовик и отвезти их к поезду, предназначенному для эвакуации офицеров Генерального штаба. Остальные документы были сожжены прямо во дворе здания, где размещалось шифрбюро. Перед отъездом Лангер собрал всех своих подчиненных и произнес речь, суть которой сводилась к тому, чтобы любой ценой сохранить в секрете все, касавшееся «Энигмы».

Отправление поезда было задержано на неопределенный срок из-за начавшегося немецкого авианалета на Варшаву. Вернувшись домой, Розицкий обнаружил, что жена так и не смогла выехать из города из-за бомбежки, и настоял, чтобы она отправилась на вокзал вместе с ним. Поезд тронулся в направлении Брест-Литовска только 6 сентября, но едва оказавшись за пределами Варшавы, подвергся бомбардировке. Пассажиры укрылись от бомб под вагонами, а потом долго восстанавливали поврежденное железнодорожное полотно и расчищали завалы, прежде чем смогли двинуться дальше.

Через три дня поезд прибыл в Брест-Литовск. Однако немецкие бомбардировки продолжались и здесь. И уже на следующий день поступил приказ всем сотрудникам шифрбюро готовиться к эвакуации в Румынию, оставив свои семьи в Брест-Литовске. Они пересели в автобусы, предварительно погрузив документацию вместе с «Энигмами» и «Бомбами» на грузовик. Недалеко от польско-румынской границы у грузовика кончилось горючее и поляки были вынуждены закопать все оборудование и документацию в лесу.

В Румынии Режевский и его коллеги были помещены в лагерь для беженцев. Однако им удалось добраться до Бухареста и обратиться в английское посольство. Их приход туда совпал с прибытием английских дипломатов, бежавших из Варшавы, и посол, сославшись на чрезвычайную занятость и отсутствие инструкций, отказался помочь польским беженцам, пока не будет получено соответствующее указание из Лондона. Опасаясь, что решение вопроса может затянуться на несколько дней, поляки решили попытать счастья во французском посольстве. Там их приняли с распростертыми объятиями, немедленно выдали визы для въезда во Францию и снабдили билетами на поезд до Парижа.

В начале октября 1939 года большинство сотрудников польского шифрбюро оказалось во Франции. Немедленно приступить к работе им помешало отсутствие их начальников, Лангера и Ченжского, которые застряли в одном из румынских лагерей для беженцев. После прибытия Лангера и Ченжского полякам было предоставлено поместье Арменвильер, примерно в 40 километрах к северо-востоку от французской столицы. Однако чтение немецких шифровок наладить не удалось. И хотя французы довольно быстро приступили к производству новых копий немецкого шифратора, при вскрытии ключевых установок для «Энигмы» польским криптоаналитикам были совершенно необходимы перфокарты, изготовить которые собственными силами они не могли.

В отличие от своих польских коллег английские криптоаналитики вели более размеренный и спокойный образ жизни. 12 сентября 1939 года директор ПКШ Деннистон обратился к своему начальнику Стюарту Мензису, руководителю Секретной разведывательной службы (центрального органа английской разведки), по поводу трудностей, с которыми столкнулись он и его подчиненные. Особую озабоченность Деннистона вызвал тот факт, что служебные здания располагались в Блетчли-Парке на довольно значительном расстоянии одно от другого:

«Те три недели, которые мы провели здесь, стояла хорошая погода. Поэтому хождение по территории доставляло нам удовольствие, хотя и отвлекало нас от работы. В темное время суток и с наступлением холодов люди с неохотой будут преодолевать значительные расстояния, чтобы посовещаться со своими коллегами. 20 минут, которые потребуются для хождений туда-сюда темным зимним вечером, не будут способствовать эффективной работе. Среди моих подчиненных растет недовольство. Я поблагодарил их за хорошие результаты, которых они добились в весьма непростых условиях, и в ответ, естественно, услышал, что результаты будут еще выше, если эти условия улучшить».

Одним из достойных упоминания результатов, достигнутых в Блетчли-Парке, стало чтение первой немецкой шифровки. Математик Питер Твинн, выпускник Оксфордского университета, попал в ПКШ в феврале 1939 года еще до ее переезда в Блетчли-Парк. Приступив к работе, Твинн получил в свое распоряжение шифрованный и соответствующий открытый текст сообщения на немецком языке, а также ключевые установки для «Энигмы», с помощью которых это сообщение было зашифровано. Ключевые установки были переданы в ПКШ французами, которые, в свою очередь, получили их от Шмидта. Однако прочесть другие немецкие шифровки Твинну не удалось. И виной этому было отсутствие у него данных, необходимых для того, чтобы построить точную копию «Энигмы». В июле 1939 года коллега Твинна Дилли Нокс вернулся из Варшавы с информацией о внутренних соединениях дисков «Энигмы». Это означало, что Твинн мог теперь прочесть другие перехваченные немецкие сообщения, зашифрованные с использованием имевшихся у него ключевых установок для «Энигмы».

Однако Твинн оказался не в состоянии прочитать шифровки, для которых ключевые установки были неизвестны. Для этого необходимо было изготовить комплект перфокарт, позволявших ускорить процесс вскрытия ключевых установок для «Энигмы». Первый такой комплект был готов уже к середине декабря 1939 года. После этого англичане приступили к изготовлению второго комплекта, предназначенного для польских криптоаналитиков, в самом начале войны бежавших из своей страны и нашедших приют во Франции. Однако тут возникло препятствие, которое грозило помешать англичанам в работе над чтением немецких шифровок. По просьбе Деннистона 10 января 1940 года Мензис обратился к полковнику Ривэ из французского Второго бюро с письмом, в котором, в частности, говорилось:

«Поскольку, вне всякого сомнения, Бертран информирует Вас о наших усилиях, направленных на раскрытие тайны немецких „материалов“, к настоящему времени Вы, скорее всего, уже знаете, что, хотя в этом деле достигнут громадный прогресс, сейчас представляется вполне вероятным, что в начале войны немцами были внесены некоторые изменения. Если это действительно так, потребуется провести дополнительное интенсивное исследование.

Для оказания помощи моим экспертам можно было бы организовать приезд сюда младшего персонала из числа поляков, которые в течение многих лет занимались этой особой работой, и тогда шансы на получение результатов в самом скором времени значительно повысятся, что чрезвычайно важно для нас обоих.

Если бы мы могли организовать передачу Вам некоторых механических устройств, я сделал бы это с радостью, но это довольно нереально, и поэтому я обращаюсь к Вам с просьбой рассмотреть вопрос о приезде на короткое время следующих трех польских офицеров: Ежи Розицкого, Мариана Режевского и Генриха Зыгальского.

Будьте уверены, мой дорогой Ривэ, что я всегда к Вашим услугам.

Директор».