О русском пьянстве, лени, дорогах и дураках

Долгое время русская православная церковь считалась подчиненной Константинополю. Который либо попросту назначал напрямую, либо по крайней мере решительно согласовывал кандидата на высший церковный пост, — а был это тогда лишь пост митрополита.

После смерти митрополита Фотия в 1431 году на Руси долго не могли найти ему преемника. Спорили между собой за право избирать митрополита Московского и всея Руси три силы: Московия, Византия и Великое княжество Литовское и Русское. У каждой был свой кандидат. У литвинов, в частности, — некий смоленский епископ Герасим. Именно его под давлением Литвы Константинополь и поставил митрополитом. Но случилось непредвиденное: тогдашний великий князь Литовский Свидригайло так подозревал всех православных в желании перейти на сторону Москвы, что, впав в очередной приступ паранойи, уже после возвращения Герасима из Константинополя, вдруг велел схватить его (представьте — не простого человека, и даже не просто служителя Церкви — а митрополита!) и сжечь живьем.

Отметим мимоходом, что это злодеяние окончательно погубило политическую карьеру Свидригайлы: ибо если раньше его (литвинские) православные подданные еще как-то раздумывали и взвешивали, с кем им быть, то теперь, после учиненного шоу в европейской манере а-ля Ян Гус/Жанна Д'Арк/Джордано Бруно et cetera, они толпами ринулись подальше от психованного князя. То есть прямиком под руку Москвы...

Чего, согласитесь, не учудят западно-украинско-польско-прибалтийские правители, лишь бы только больше походить на «настоящих цивилизованных европейцев». Свидригайло, видимо, как и сегодняшние коллеги руководители ряда бывших республик СССР и стран Варшавского Договора, так сильно хотел в «Объединенную Европу», так мечтал отмежеваться от всяких подозрений в тайных симпатиях к Москве, что решительно взял на вооружение Все самые достойные правила европейского менеджмента того времени. А что? Ну, у истинных христиан-католиков есть же инквизиция? Жгут тысячами по поводу и без? А я чем хуже? Я что, какой-то православный дикарь из московского леса? Что нам сожженные тамплиеры! Подумаешь монахи какие-то! Да я вам самого митрополита Всея Руси на костер отправлю — никому мало не покажется! Уж въезжать в НАТО — так на белом коне, с музыкой, под зарево пожарищ!

В связи со скоропостижной кончиной митрополита Герасима место опять освободилось. Но свято (простите за каламбур) место, как гласит народная мудрость, пусто быть не может. Великий князь Московский Василий II Темный опять выдвигает альтернативную кандидатуру — своего ставленника Рязанского епископа Иону. И вот Иона едет в Константинополь...

Но Константинопольскому патриарху наш князь Васька — не указ, и он решает назначить митрополитом всея Руси не какого-то выдвиженца «Единой Московии» Иону, а некоего «своего» кандидата — того самого Исидора... Родом то ли грека, то ли болгарина. В то время остро стоял вопрос об унии: об объединении Западной и Восточной церквей. Подготовка унии шла на Флорентийском соборе, и многим, в принципе, казалось, что уния — дело буквально завтрашнего дня.

Однако — как, впрочем, и всегда — ключевым вопросом в этом деле был не вопрос о вере, а вопрос о власти. Католики настаивали на прямом подчинении всех верующих Папе Римскому. Пусть, мол, православные сохраняют привычные им обряды, бог, как говорится, с ними, однако «по административной линии» — подчиняются Папе. Так под красивой идеей объединения («унии») православному миру «светило» постепенное переподчинение Западу, сначала — в делах духовных...

В пока еще православном Константинополе тоже были свои политические расклады: там наивно верили, что Папа Римский после унии поможет войсками против турок.

Вновь назначенный московский митрополит Исидор, оставаясь греческим патриотом, тоже, видимо, искренне верил в эту помощь. Действуя вопреки воле Василия Темного и, в общем-то, общественным настроениям на Руси того времени, он последовательно делал все возможное для присоединения к унии и Москвы.

Итак, «убежденный униат» Исидор едет в Рим, где получает от Папы сан кардинала и звание «легата от ребра апостольского» для всех северных стран. На пути обратно в Москву в Кракове и Львове он объявляет о соединении церквей и совершает литургии в латинских храмах.

В Москву он возвращается весной 1441 года. Перед ним несут латинский крест («крыж», как тогда говорили русские), на первой же литургии митрополит вместо восточных патриархов вдруг начинает поминать Папу Римского.

И вот тут в дела церковные вмешался лично сам Великий князь.

— Волк-хищник ты! — зарычал «из зала» (если верить летописи) Великий князь Василий Темный и обозвал еще Исидора прилюдно земляным червяком, а именно — лжепастырем, еретиком и губителем христианских душ.

Для Великого князя, конечно, это тоже был не вопрос религиозных тонкостей, а вопрос государственной измены. Он велит посадить Исидора в заключение в Чудов монастырь.

А в Москве был созван орган местного церковного самоуправления — Собор архиереев Русской церкви. И этот Собор отправил в Константинополь письмо с требованием признать право Собора русских епископов самим избирать себе митрополита, без участия константинопольского патриарха. Произошло невиданное, неслыханное: именно тогда Русская православная церковь стала САМОСТОЯТЕЛЬНОЙ. Своего патриарха пока еще не было, но рязанский епископ Иона «наречен в митрополиты» не вышестоящей инстанцией — патриархией, а собором русских епископов.

Скорое падение Константинополя в 1453 году как бы подтвердило правоту претензий русских православных. Столица православия приняла унию и почти сразу оказалась захваченной «погаными»! Можно ли было тогда средневековому, истово верующему русскому человеку представить себе более убедительное доказательство неправедности Константинополя, падшего «Второго Рима», и неотвратимости кары Господней?!

Что же до самого Исидора...

С ним «жестокие московиты» поступили куда мягче, чем евролитвин Свидригайло с его предшественником Герасимом. Никто никого сжигать не стал, решено было попробовать уговорами склонить Исидора к раскаянию и исправлению. Но каяться Исидор не стал. Довольно быстро он сбежал из-под «домашнего ареста» в Чудовом монастыре в Литву, а оттуда дальше на Запад — в Рим. По сведениям русских летописей, Исидор в Риме «нигде же пристанища не имел» и умер в нищете. С другой стороны, по сведениям западных источников, Исидор получил почетное место в Совете Кардиналов и, как нетрудно догадаться, умер, оплакиваемый всеми, в славе и почете.

Вот так! Везде мифы. Сплошной пиар...

Так с чего же Похлебкин решил, что изобрел водку Исидор? В сущности, никаких доказательств тому нет. Совсем.

Понятное дело, писатель-кулинар хотел любой ценой доказать, что русские начали гнать водку раньше поляков. Поляки, напомню кстати, проследили историю «своего» бренда только до начала XIX века и с треском суд проиграли. Слабаки! Нет исторического полета мысли!

Но Похлебкин-то на что опирался? Откуда данные, что Церковь гнала и продавала водку?!

Этих сведений нет вообще. Ни один монастырь, ни одна церковная организация не оставила никаких следов самогоноварения. Но и отсутствие данных трактуется в пользу идее-фикс: раз не было документов, значит, самогоноварение скрывали! Дело-то было выгодное...

На самом деле, если проанализировать по сути все указы Великих князей московских, касающиеся продажи спиртного, употребления «горячего вина», меда и пива, то невольно приходит в голову: все они доказывают не распространение винокурения, а наоборот — очень ограниченный характер винопития.

Уже много позже Герберштейн,, посетивший Россию в 1517 и 1526 годах, отмечал, что «в будни запрещалось им пить; одни иноземные воины, служа государю за деньги, имели право быть невоздержанными в употреблении хмельного; для него слобода за Москвою-рекой, где они жили, именовалась Налейкой, от слова "наливай"».

Но главное — откуда вообще сведения, что впервые водка была изготовлена водном из московских монастырей? Похлебкин лишь предполагает, что, вероятнее всего, первый самогонный аппарат заработал в Чудовом монастыре, во время ссылки в него Исидора.

Зрелище, конечно, бесподобное: опальный епископ и кардинал впадает в тоску и, дабы развеяться, ваяет у себя в келье здоровенный самогонный аппарат... Булькает гарево, звонко капают капли в подставленную корчагу, светят звезды в окошко, и расплывается в улыбке аскетичное небритое лицо церковного иерарха. Дрожащими руками выцеживает он в глиняную кружку зловонный напиток, блаженно смакует* жмурясь от удовольствия...

Но... НЕ БЫЛО ЭТОГО!!!! НЕ БЫЛО!!!!

Нет никаких подтверждений того, что Исидор занимался тем, что ему приписывает Похлебкин. Все это от начала до конца — в лучшем случае художественная литература.

И получается, обратите внимание, как удивительно; сложная, неоднозначная ситуация в стране, политические игры вокруг унии... Страшная судьба Герасима... Поставление митрополита без согласия в Константинополе... Самостоятельность русской Церкви... Трагедия Исидора, ставшего кардиналом, но так и не ставшего полноправным митрополитом... Все это тонет в корчаге с сивухой, становится не важным и не интересным. Вот самогонка!!!! Для обывателя это во сто раз интереснее, чем всякие там политические страсти XV века.

Да еще — Чудов монастырь! Монастырь, который располагался в Московском Кремле и был основан еще при Дмитрии Донском! А это и есть место рождения водки... вы не знали? Вот где водочку-то родимую изобрели — прям за зубцами, в Кремле! А вы говорите, Царь-пушка, Царь-колокол... Тьфу на вас!

Исидор? Вот он, наш обер-самогонщик, он водочку придумал. А Менделеев — усовершенствовал.

Так развивается и процветает миф о «русском приоритете в водочном деле и пьянстве в целом». А легенда про изобретение водки в Чудовом монастыре — важный фрагмент всей этой сказки.

Несколько лет назад в Петербурге, а потом в Москве, в Измайлово, открылся Музей истории водки. Среди экспонатов: шкалики, косушки, штофы, четверти, этикетки разного времени.

И конечно же«в память о великом изобретателе в музее создана композиция "Монах Исидор за работой". Вот и первый самогонный агрегат, напоминающий водокачку. Скульптура священнослужителя уже прибыла из Петербурга и сегодня вечером займет свое место в музее... Открывает выставку портрет князя Владимира, крестителя Руси. Под портретом — глиняная чашка размером с кастрюлю. Из такой посуды современники князя лакали хмельное вино с пивом. Да и сам князь выпить был не дурак. "Руси есть веселие пити" — одно из самых известных изречений Владимира»,— пишет завороженный журналист[33]

Или вот еще цитата: в музее представлен экспонат: «гравюра, на которой изображена трагедия на реке Пьяная (правильно: река Пьяна. — В. М.), произошедшая на почве злоупотребления русским войском хмельного вина. Нижегородские князья и их воины валяются в непотребном виде среди груды недобитых винных кружек. Над их тяжелыми головами заносят мечи узкоглазые кочевники. Прослышав, что русские воины напились в хлам, татары подкрались к нетрезвым, солдатам и порубили всех до единого»[34].

В общем, странный музей, хотя его создателям он кажется, наверное, очень оригинальным.

А есть похожие музеи еще в Угличе, в Смоленске, в Рязанской и Кировской областях... Все — со ссылками на то, что «Похлебкин же доказал!!!»

Уверен, наш замечательный кулинар хотел как лучше...

Но давайте поймем наконец: его исследования решали весьма прозаическую и конкретную проблему — выполнить заказ Внешторга и обеспечить продажи «Столичной» за рубежом.

Те, кто поднимает сейчас на щит басни про Исидора-алхимика, «монахов Чудова монастыря»-самогонщиков и винодела Менделеева, — тоже решают свои бизнес-PR задачи — вбить нам в голову, что «питие» есть нормальное состояние русского человека. И нечего, мол, в этом сомневаться. Пейте 40-градусную — сегодня больше, чем вчера, завтра больше, чем сегодня. Вы же русские? Хе-хе-хе... Это многое объясняет...

Поэтому и рассказал я вам эту историю. С одной целью: всегда думайте, спорьте, сомневайтесь. Не верьте на слово! Не давайте всяким «духlessam» — РRщикам и маркетологам всяческих наших и не наших алкогольных концернов замусорить ваши мозги. Загадить примитивным водочным хламом.

ГЛАВА 5

ПРИКЛЮЧЕНИЯ ВОДКИ НА РУСИ

Во всем укладе жизни, в культуре русского народа водке места не было. Завезенная же водка по вкусу русским не пришлась.

В XV веке генуэзские купцы впервые привозят виноградный спирт (аква виту) в Россию и удивляются более чем нейтральному отношению московитов к популярнейшему в Европе напитку. Чужеземную диковину признали неприятно крепкой и возможной для употребления лишь как лекарство, причем желательно разбавленным водой.

По некоторым источникам, 1428 год — первое упоминание о презентации водки генуэзскими купцами в России. Ее тогда действительно запретили, и появилась она в массовой продаже более чем через сто лет, когда по распоряжению Ивана Грозного были открыты первые царевы кабаки. Важно отметить, что водка того времени была более слабым напитком, чем сейчас.

Настырные иностранцы не оставляют попыток и вновь привозят водку в Московию почти через полвека, ко двору Василия II. Но вновь русские оценили напиток лишь как небесполезное с медицинской точки зрения изобретение. Откровенная «отсталость» московитов, их неготовность слиться в алкогольном экстазе с европейской цивилизацией удивительна, конечно, но по-человечески очень понятна. Некогда, гости дорогие, ну совершенно «не момент».

Центростремительные силы и роль личности в истории формируют Московскую Русь. Земли, ранее центральные, «столичные», низводятся до положения окраин со всеми последствиями, вытекающими для жителей. Большой передел в рядах местной аристократии. Войны с Тверью, Рязанью, беспокойства в Новгороде. Эпохальная победа над Ордою — Куликовская битва. События в Литве, ливонские немцы под Псковом...

Вот когда вся земля участвовала в переменах засучив рукава. Вряд ли кому-либо удалось остаться сторонним наблюдателем, ничего не потерять и не приобрести на сломе времен. События исторического масштаба были буднями. А вы, господа, лезете со своей «мальвазией» и откровенной борьбой за новые рынки сбыта!

Княжение Василия II во многом стало переломным моментом в истории России. На фоне усобиц между честолюбивыми родственниками происходит очевидное укрепление централизованной власти, продолжается весьма деликатная дипломатия с Ордой («Восток — дело тонкое!»), укрепляется Москва. После всех предыдущих недоразумений налаживаются отношения с Тверью и Рязанью, духовенство становится своеобразным третейским судьей в вопросах власти и народной нравственности, Псков опять отбивается от немцев и примкнувших к ним шведов. События в Литве, события в Польше...

Очевидно, что вопросы дегустации экзотических напитков занимали страну в последнюю очередь. Полтора столетия с начала ввоза в Россию спирта и столетие со времени изобретения его перегонки из хлебного сырья упоминаний о пьянстве на Руси не было, хотя спирт из отечественного (ржаного) сырья впервые на Руси все же выгнали где-то в середине XV века по причине истощения лесного меда. До этого времени национальными напитками были медовуха и хмельной квас (пиво).

Кстати, знакомство с медами производило неизменно сильное впечатление на иностранцев, заставляя их строить заведомо нереализуемые проекты по производству медов на Западе. В сочинениях иностранных наблюдателей сохранились скрупулезно записанные рецепты изготовления медовухи.

Ну, пили и пили себе по праздникам, не делая из этого ни проблемы, ни события. А в другое время не пили, поскольку «веселие» — это и есть редкий, праздничный день. В том же контексте русская пословица «делу время — потехе час» никаких нареканий не вызывает. Напротив, только уважение можно испытывать к людям, которые для «веселия» определяют час, остальное время отводят для дела.

Уже к XV веку Россия оформилась как сильное государство, которое «могло обещать себе славное долголетие». Европа также уже несколько веков была обновленной. Именно тогда «Европа устремила глаза на Россию в надежде обратить ее силы к обузданию ужасной Турецкой империи, Польши, Швеции»[35].

Устремленный на Россию взгляд и интерес не был однозначно дружелюбным. Можно использовать Россию, но позволить укорениться ее величию нельзя.

Во время княжения Ивана III в Московии, как ее называли соседи, вполне оформилось представление о централизованной власти и праве ее наследственной передачи. Надо сказать, что для подавляющего большинства такое упорядочение «в верхах» было несомненным благом. Постепенно отошли в прошлое истории княжеских междоусобиц в борьбе за главный «стол».

Смирившиеся получили достойный, но подчиненный статус, не смирившиеся — разбежались, благо было куда. Польша и Литва нередко становились прибежищем московских горячих голов. Уже прозвучало, пока тихо, правда, слово «царь». Идея божественного происхождения верховной власти была не чужда и предкам Ивана III, но никто из них не выражал этой идеи так твердо, как он, когда представлялся к тому случай.

В 1486 году некий немецкий рыцарь Поппель, странствуя по малоизвестным в Европе отдаленным краям, попал в Москву. Вид столицы неведомого Московского государства поразил его как политическое и географическое открытие.

На католическом Западе знали преимущественно Русь Польско-Литовскую и многие даже не подозревали существования Руси Московской. Воротясь домой, Поппель рассказывал германскому императору Фридриху III, что за Польско-Литовской Русью есть еще другая Русь, Московская, не зависимая ни от Польши, ни от татар, государь которой будет, пожалуй, посильнее и побогаче самого короля польского. Удивленный таким неожиданным известием, император послал Поппеля в Москву просить у Ивана руки одной из его дочерей для своего племянника и в вознаграждение за это предложить московскому князю королевский титул. Иван поблагодарил за любезное предложение, но в ответ на него велел сказать послу: «А что ты нам говорил о королевстве, то мы божиею милостью государи на своей земле изначала, от первых своих прародителей, а поставление имеем от бога, как наши прародители, так и мы. Молим бога, чтобы нам и детям нашим дал до века так быть, как мы теперь государи на своей земле, а поставления как прежде ни от кого не хотели, так и теперь не хотим»[36].

Посол германского императора Сигизмунд Герберштейн, собиравший свои наблюдения и сведения о России много лет, с большой похвалой отзывается о благовоспитанных и человечных нравах псковичей, новгородцев и торговых людей московских.

Вероятно, поводов для «веселия» стало немного больше, но сразу вслед за первой выгонкой спирта великим князем Иваном III была введена первая в истории России монополия на спиртные напитки. Правда, пиво, мёд и виноградное вино не подпадали под монополию. Но они спиртными напитками и не считались — как до сих пор по загадочным причинам не попадает в их разряд пиво. Производство алкоголя с XV века становится государственной прерогативой. На потребление введены довольно жесткие запреты.

Иван Грозный — это сложнейший характер, его эпоха — сложнейшее время для России, поэтому нельзя однобоко воспринимать ни личность Ивана, ни его время.

После переезда в Александровскую слободу, царь в Москву стал приезжать «не на великое время». Так возникла среди глухих лесов новая резиденция — опричная столица с дворцом, Окруженным рвом и валом, со сторожевыми заставами по дорогам.

В этой «берлоге» царь устроил странную пародию монастыря, подобрал три сотни самых отъявленных опричников, которые составили братию. Сам принял звание игумена, а князя Вяземского облек в сан Келаря, покрыл этих штатных разбойников монашескими скуфейками, черными рясами, сочинил для них общежительный устав.

С царевичами по утрам лазил на колокольню звонить к заутрене, в церкви читал и пел на клиросе и клал такие земные поклоны, что со лба его не сходили кровоподтеки. После обедни за трапезой, когда веселая братия объедалась и опивалась, царь читал поучения отцов церкви о посте и воздержании, потом одиноко обедал сам, после обеда любил говорить о законе, дремал или шел в застенок присутствовать при допросе заподозренных. Не согрешишь, знаете ли, не покаешься!

Впрочем, общество в целом экзотический царственный досуг не разделяло. «...Завоевание царств Казанского и Астраханского открыло русскому земледельческому труду обширные пространства дикого поля, невозделанного степного чернозема по верхней Оке, верхнему Дону и по обе стороны средней Волги. На отодвигавшихся все далее окраинах строились новые укрепленные черты, куда переводились служилые люди из внутренних городов и где они получали поместья. Для заселения своих пустынных степных дач они искали крестьян-съемщиков и рабочих. Навстречу этим поискам из старых центральных областей шло усиленное переселенческое движение крестьян, искавших черноземной нови»[37].

В XVI веке нередко крестьянин обязывался давать за землю вместо оброка долю урожая, пятый, четвертый или третий сноп. Из остатка он должен был выделить семена для посева, обновить свой инвентарь, платить казенные подати и кормить себя с семьей. Трудно уяснить себе, как он изворачивался, особенно при господстве незначительных наделов. Тяжесть повинностей и недостаток средств отнимали у крестьянина возможность расширять свой скудный окладной участок; но он искал подспорья в ускользавших от тяглового обложения угодьях и промыслах, какие доставляло обилие вод, леса и перелога. Попробуйте из любопытства, выпейте без меры посреди всех этих забот да еще получите удовольствие.

Рождение образа вечно пьяного врага

Они величайшие пьяницы и весьма этим похваляются, презирая непьющих.

Амброджо Контарини, венецианский посол, побывавший в России в XV в.

Их напиток похож на наш пенсовый эль, и называется квас. Что касается до разврата и пьянства, то нет в мире подобного.

Ричард Ченсаор, английский моряк, повывавший Москве в XVI в.

XVI век. Россия постепенно становится объектом пристального и, как правило, недоброжелательного внимания со стороны разнообразных путешественников. Страна, во многом решившая свои внутренние проблемы «приросшими землями», воспринимается теперь Европой как потенциальный и опасный конкурент. Обычно с конкурентами и противниками затевают сначала идеологическую борьбу. Пока дело не дошло до драки, необходимо опорочить потенциального врага, лишив его уважения, человеческого достоинства, поставить на нем постыдное и унизительное клеймо. Ассоциаций никаких не вызывает?

Вот и записки европейских путешественников того времени отличаются крайне высокомерным отношением к соседям. Как правило, все неевропейцы в них представлены как дикие и грязные народы. В этом заключался идеологический, говоря современным языком, замысел.

Подчинение дикого и деморализованного противника куда как легче, чем сильного духом. Редкий путешественник обходил стороной описание винопития в России, но ни в одном описании читатель не найдет совершенно однозначного и категоричного утверждения о пьянстве в России.

В одной книге, но на разных страницах говорится и о традиции выпивать и о том, что в России существуют ограничения, связанные с пьянством. «Русским за исключением нескольких дней в году запрещено пить мед и пиво», — говорил Герберштейн (1517-27 гг.). «В Московии же нигде нет кабаков», — утверждал Михалон Литвин (1550 г.).

Вы подумайте только — нет кабаков! Вот вам и европейские чемпионы по пьянству. И выпивать дозволяется лишь несколько раз в год. Но при этом именно Герберштейн может считаться заложившим основы — основоположником! — постоянных заблуждений о России. Трезвые люди ему в глаза почему-то не бросались (впрочем, ясно почему — они работали), обе миссии Герберштейна в Московию оказались неудачными, он немного знал по-русски, а потому считал себя выдающимся экспертом. В общем, психологический фон, на котором взращивался, этот миф, вполне очевиден. А с учетом того, что по своему дипломатическому статусу наш Сигизмунд проводил изрядное количество времени на приемах — пирах и, обладая несомненным литературным даром, писал о том, что хорошо знал, его яркие описания русского разгула врезались в память Европы.

«Подают разные напитки: мальвазию, греческое вино и разные меды». «Стараются о том, чтобы сделать послов пьяными». «Принесли водку, которую они всегда пьют в начале обеда». «На другой повозке — три сорта хорошего меда и два сорта пива» (это о снабжении посольства, взятого на довольствие русским правительством). «Пьют же таким образом...» Подобными фразами испещрена вся его «Московия».

В этом контексте как-то теряется то, о чем Герберштейн тоже честно говорит: «Все дела они заканчивают до обеда; так что если идут переговоры о серьезном деле, то они не едят зачастую целый день, а расходятся только тогда, когда зрело все обсудят и решат, и расходятся только ночью». Не то что не пьют, а даже не едят! Без всяких кофе-брейков — пока дела не сделают. Но ангажированный европейский читатель выхватывал из популярной книжки — а «Московия» была бестселлером середины XVI столетия — не эти крупицы истины, а скандальные детали.

Тогда же, с XVI века, в России стало распространяться привозимое из Европы хлебное вино (как тогда называли водку). При царе Иване III (1440-1505 гг., правил с 1462 года) право изготовлять алкогольные напитки принадлежало казне, которая организовала новые питейные учреждения — корчмы. Содержание корчмы являлось способом вознаграждения царских вельмож, назначавшихся в города в качестве воевод «в кормление с корчмами». С этого и зародилось на Руси пьянство. Получается, спаивать народ начало собственное правительство.

И оно же, словно убоясь собственных дел, стремится принимать меры для ограничения пьянства в первую очередь в столице. В частности, москвичам разрешалось пить хмельное только по праздникам.

Впрочем, в XVI веке Иван IV, будущий Грозный, вернувшись из похода на Казань, в качестве, поощрения допустил частичное нарушение монополии: отличившиеся воины и некоторые воеводы могли брать торговлю спиртным в аренду «на веру».

Позже Иван Грозный взамен древнерусской корчмы учредил для опричников на Балчуге особый питейный дом — кабак, где они могли и сами пить, и продавать водку населению. «Кабак» — слово татарское; в отличие от татарских постоялых дворов в кабаках продавались лишь крепкие алкогольные напитки. Кабаки также содержались «на вере», то есть управлялись казной или отдавались на откуп «как государевой казне прибыльнее». В основном, кабаками могли в то время владеть бояре. Были известны кабаки Макарьевского монастыря в Нижнем Новгороде, где «скоморохи, медведи, пляски и всякие бесовские игры чинились».

Распространение кабаков вначале вызывало жалобы духовенства и народа, а иногда они даже уничтожались. Так, например, известно из летописей, что сын Грозного Царь Федор Иванович (Иоаннович) (1557-98 гг.), последний (с 1584 г.) из Рюриковичей, который вопреки мифам отнюдь не был ни больным, ни слабоумным, закрыл кабак в Нижнем Новгороде (заметим, кабак некоторое время был один (!) на большой город). Но постепенно к кабакам все-таки привыкли.

Иконописный портрет Ивана IV. XVI в.

Один из самых сложных персонажей российской истории

Продажа алкогольных напитков в них поручалась выборным от населения головам и целовальникам, которые выполняли свою службу как повинность. Параллельно с этим кабаки отдавались на откуп, на срок от одного до пяти лет, а иногда и бессрочно. Головам и целовальникам приказывалось «собирати на нас (великого государя) кабацкую прибыль с великим рвением», а за сохранность и целость собиравшихся денег они, их собиратели, отвечали «животами» (жизнью). Воеводы обязаны были «смотреть накрепко, чтобы они, кабацкие головы, во всем искали бы государю прибыли». Кабацкие головы и целовальники принимали все меры для того, чтобы увеличить кабацкую «прибыль», заманивали в кабаки посетителей увеселительными мероприятиями: там были скоморохи, «непотребные женки», музыканты, etc.

Кабатчики выезжали на ярмарки, места богомолья, разносили вино по домам, отпускали в долг, получая затем «напойные деньги» с «правежом великим».

В ряде случаев воеводы докладывали царю в Москву, что «питухов не стало», что во всех кабаках пропились, обнищали и просили какой-нибудь кабак закрыть или людей от «кабацкого питья унимать». Тогда они получали такой ответ:«...вы пишите к нам не радея о нашем деле, что кабак хотите отставить... а вы делая леность своего и нехотя нам служить пишете нам не делом». После этого приказывалось, чтобы кабацкий сбор был больше прежних лет, чтобы казне была прибыль.

В дальнейшем кабаки появились и в Сибири.

Распространение пьянства в Сибири вынудило правительство издать в 1698 году указ, в котором, в частности, сказано: «...которые питухи озадорятся и напьются пьянством безобразным и учнут товары, мягкую рухлядь своего промысла в заклад или мену пропивать, так их унимать и обрав его всего в особый чулан, чтобы проспался, положить, а как проспится по вине смотря наказать его словами, или высечь батожьем, все ему отдать в целости, а взять только по правде сколько он пропил, а лишнего чего он не памятует отнюдь не имать и в государеву казну не класть и гораздо смотреть, чтобы никто через свою силу не пил, а от безмерного питья до смерти бы не опился и душу свою на веки не погубил».

Кабаки содержались «на вере» или «на откупе» почти до конца XVIII столетия, причем правительство пользовалось то одной, то другой системой, то обеими вместе.

Все же распространение пьянства в народе вынуждало иногда правительство предпринимать меры, чтобы положить ему предел.

Однако это стремление не было решительным и последовательным. Как говорилось при Михаиле Федоровиче (1596-1645 гг.), первый царь (с 1613 г.) из рода Романовых, «по грехам, в Московском государстве от войны по веем скудность... кроме таможенных пошлин и кабацких денег, государевым деньгам сбору нет». Так, народ постепенно отвыкал от пива и меда и пристрастился к водке[38].

При Алексее Михайловиче (1629-76 гг., царь с 1645 г., отец Петра I) кабаки были переименованы в кружечные дворы, и было решено снова ограничить число питейных заведений по одному на город.

Грустный вывод, а что поделаешь? Начало алкоголизму на Руси положила сознательная политика правительства.

Но и в XVII веке на Руси пили все же много меньше, чем в Европе.

Лояльное пьянство Европы

Если правительство ограничивает пьянство непоследовательно, так ведь оно и спаивает народ непоследовательно. И уж конечно, никакой пропаганды пьянства, никаких потуг связать лояльность власти и привычку пить водку. А в Британии было именно так.

В 1649 году казнили короля Карла I. К власти пришли радикальные протестанты — пуритане. Их лидер, Оливер Кромвель, попытался обуздать пьянство, и английских пьяниц стали наказывать жестокой поркой.