Султан Кылыч-Арслан ибн Сулейман, как о том рассказывает армянский летописец Матфей Эдесский, воевал тогда с каппадокийским эмиром Хасаном Данишмендом за г. Мелитену. Известие о нападении крестоносцев на Никею застало султана врасплох: надеясь на неприступность ее стен, он даже оставил в городе свою семью и значительную часть казны. Перебросить армию обратно от Мелитены к Никее в короткое время было невозможно. Все же Кылыч-Арслан срочно подписал мир с Хасаном Данишмендом и поспешил на запад.

21 мая сельджуки, подступив к городу с южной стороны, с ходу ринулись на занимавших здесь боевые позиции провансальцев. На помощь последним пришли лотарингские отряды. Сражение длилось целый день. Оно стоило крупных потерь и крестоносцам (пало до 3 тыс. человек!) и еще более тяжких сельджукам. Последние принуждены были отступить. Поняв безнадежность дальнейших усилий, Кылыч-Арслан увел войска в горы и предоставил город собственной участи. Защитникам Никеи он передал, чтобы они поступали впредь, как сочтут нужным.

Крестоносцы возликовали, хотя перед ними еще высились грозные стены и гарнизон Никеи держался стойко. Он получал подкрепления по Асканскому озеру. Тем не менее победа казалась близкой. По рассказу Анны Комниной, кельты (так она иногда называет латинян) "возвращались [с поля боя. - М. З.], наколов головы врагов на копья и неся их наподобие знамен, чтобы варвары [сельджуки. - М. З,], издали завидев их, испугались такого начала и отказались бы от упорства в бою". Но эти устрашающие выходки ни к чему не привели. Тогда Раймунд Тулузский попробовал произвести подкоп под одну из башен с помощью осадных дел мастеров - "дробителей стен и других, умеющих железными орудиями расшатывать башни в основании". Эта попытка тоже не увенчалась успехом.

Наконец 19 июня 1097 г. крестоносцы предприняли общий приступ. К рыцарям присоединились и византийские войска под командованием дуки Мануила Вутумита: Алексей I послал несколько судов (они были на повозках доставлены из Никомидии и спущены в Асканское озеро), чтобы отрезать гарнизон Никеи с юго-запада; высланы были также сухопутные силы. Василевс сделал это по настоянию самих крестоносцев и, по-видимомости, в помощь им, в действительности же преследуя собственные цели.

Закончилась битва неожиданно для крестоносцев. В разгар штурма, когда рыцари, по словам Анны Комниной, с жаром начали вскарабкиваться на стены, греческие части, к изумлению атакующих, были впущены в город, и тотчас ворота его заперты перед ратниками христовыми. На башнях Никеи взвились византийские знамена, и Вутумит "приветствовал самодержца звуками горнов и труб". Крестоносцы не ведали о двойной игре, которую вел Алексей Комнин. Хорошо понимавший цену вассальным обязательствам их главарей и не без основания предполагая, что, взяв Никею, воины креста откажутся выполнять условия договора с Византией, он за спиной крестоносцев завязал переговоры с командованием сельджукского гарнизона. Сельджуки, получив к тому же соответствующие указания Кылыч-Арслана, согласились сдать город Вутумиту.

Таким образом, греки - с точки зрения рыцарства - вероломно овладели Никоей. Крестоносцы были обмануты в своих ожиданиях: ведь они рассчитывали на большую добычу и, конечно, на выкуп за полоненных сельджуков. Вместо этого Вутумит милостиво дозволил им входить в город (для того, чтобы молиться в церквах) группками по десятку человек. Он, пишет Анна Комнина, "хорошо знал нрав кельтов". Город охраняли греческие войска. И, что обиднее всего, семейство Кылыч-Арслана и сельджукская знать были уведены в Константинополь, а вскоре и вовсе отпущены к Кылыч-Арслану.

Предвидя ропот и недовольство своих западных вассалов, Алексей Комнин принял нужные меры, чтобы их успокоить: в награду за ущерб им была отдана толика золота и серебра, захваченного греками в султанской казне. Обладание Никоей стоило того, чтобы поделиться кое-чем с латинскими варварами. "Все драгоценности, - сообщал граф Блуаский своей жене, - как-то: золото, камни, серебро, одежды, кони и тому подобное - достались рыцарям, пропитание же пешим. Помимо того он [Алексей I. - М. З.] обещал выдать князьям из сокровищницы". Кстати, в Пелекане, куда собрались предводители крестоносцев, василевс потребовал вассальной присяги от тех, кто еще ее не принес. Только здесь Боэмунд, в частности, сумел заставить Танкреда стать императорским вассалом. Великодушие Алексея Комнина в отношении сельджуков, двусмысленность его политики - все это подорвало доверие крестоносцев к союзнику; с той поры его начали считать изменником христианскому делу.

Битва за Никею была в истории Крестового похода единственной, завершившейся в соответствии с планами Византии. Алексей I, воспользовавшись победой в Пикее, стремился упрочить свою власть прежде всего над близлежащими к Константинополю землями. В дальнейшем, чем глубже рыцари продвигались на Восток и чем меньше в правящих кругах империи помышляли об оказании помощи крестоносцам, тем больше сокращались и возможности реализации широких планов василевса, связанных с Крестовым походом. Значительная часть военных сил греков после взятия Никеи была отведена в столицу: под прикрытием устремившихся вперед крестоносцев Алексей I принялся отвоевывать византийские территории на западном и северо-западном побережьях Малой Азии, прежде всего область Измирского (Смирнского) эмирата. С крестоносцами остался лишь небольшой греческий военный отряд под командованием великого примикирия (византийский воинский титул) Татикия.

2.6. Переход через Малую Азию

26 июня 1097 г. крестоносцы, двинувшись от Никеи двумя армиями (одна шла вслед другой на расстоянии примерно дневного перехода), направились на юго-восток. Начался полный невзгод и лишений поход через внутренние области Малой Азии. К этому времени общая опасность побудила Кылыч-Арслана помириться и даже соединиться с недавними противниками - каппадокийскими эмирами. 30 июня сельджукское войско в ожидании противника расположилось в долине р. Порсук, неподалеку от Дорилея.

1 июля объединенные силы сельджуков, ночью занявшие позиции на соседних холмах, дали сражение крестоносцам. Они атаковали их лагерь ранним утром, напав на передовые части, возглавленные Боэмундом Тарентским и Робертом Короткие Штаны. Сельджуки со всех сторон осыпали крестоносцев градом стрел. Боэмунд отразил атаку. Битва приобретала все более ожесточенный характер. К полудню подоспел авангард второй, шедшей позади части рыцарской армии; ею предводительствовал Раймунд Тулузский, к которому еще с утра, как только вспыхнул бой, был послан вестник, сообщивший об угрозе, нависшей над норманнами и французами. Авангардом, поспешившим на выручку своих, командовали герцог Готфрид Бульонский и граф Гуго Вермандуа. Они-то и ввязались в схватку. Вскоре прибыло остальное ополчение: к сражающемуся воинству Боэмунда примкнули провансальцы. Численный перевес теперь был за крестоносцами. Им удалось сильно потеснить врага. Уверенные в нападении, сельджуки оказались не подготовленными к обороне.

На исход сражения в немалой степени повлияли действия, предпринятые по инициативе папского легата Адемара де Пюи. Вооруженный палицей, епископ во главе большого отряда провансальцев внезапно (даже для прочих главарей, с которыми он не имел возможности посоветоваться) обрушился на сельджуков с тыла. Сжатые с двух сторон, они обратились в паническое бегство. Сельджуки бросили на поле боя все снаряжение: были оставлены даже шатры султана и эмиров с находившимися в них ценностями. "И мы взяли большую добычу, - с чувством удовлетворения напишет позже автор "Деяний франков", - золото и серебро, коней, ослов, верблюдов, овец, быков и многое другое".

Сельджуки, таким образом, потерпели при Дорилее сокрушительное поражение. По сути дела, оно предрешало дальнейший ход войны в Малой Азии. Крестоносцам открылась дорога в Сирию. Разгром сельджуков, кстати сказать, надолго обеспечивал безопасность Византии.

Передохнув два дня, крестоносцы, теперь уже не распыляя свое войско, 3 июля отправились дальше - на Иконий, затем двинулись к югу - в Ираклию. Переход через горные, пустынные, подчас безлюдные местности при палящей июльской жаре совершался с большим трудом. Крестоносцев изнурял зной. Сельджуки всячески препятствовали их продвижению - разрушали мосты через реки, приводили в негодность колодцы, опустошали поля, население попутных городов и деревень изгоняли. Рыцарям и сопровождавшим их беднякам недоставало продуктов питания, и что ощущалось особенно мучительно, воды. Из-за ее нехватки гибли кони. Некоторым рыцарям, несмотря на их тяжелую экипировку, пришлось спешиться, другим - пересесть на волов, а снаряжение погрузить в повозки, в которые запрягали козлов, овец и даже собак.

О тяготах крестоносцев во фригийской пустыне выразительно рассказал Альберт Аахенский, нарисовавший жестокие муки, которые переносили от жажды мужчины и женщины. Хронист описал происходившие сцены в грубо натуралистических тонах: "Многие беременные женщины, с запекшимися губами и пылавшими внутренностями, с сосудами всего тела, истомленными от невыносимого жара солнечных лучей и раскаленной почвы, разрешались на виду у всех и бросали новорожденных на том же месте... Иные несчастные, оставаясь подле тех, кого они произвели на свет, корчились на проезжей дороге, забыв всякий стыд и все сокровенное, от ужасных страданий, причиняемых упомянутой жаждой... Посреди равнины валялись мертвые и полуживые младенцы... Мужчины, изнемогая от обильного пота и чрезмерной жары, еле шли с раскрытыми ртами и хватали прозрачнейший воздух, дабы уменьшить жажду". От нее умирали не только люди, но околевали и "соколы и другие ловчие птицы, составлявшие утеху знатных и благородных, прямо в руках несших их; и даже собаки, приученные к достославному охотничьему искусству, подыхали таким же образом от мук жажды в руках своих хозяев".

Нелегко приходилось в такой обстановке греческим проводникам: их все больше подозревали в предательстве.

15 августа 1097 г. крестоносцы достигли Икония (спустя несколько лет он станет столицей сельджукского султаната). Здесь была сделана остановка на неделю: крестоносцев стали косить болезни. Оазис, который являла собой эта местность, вполне подходил для отдыха и восстановления сил ратников. Затем армия пустилась в дальнейший путь. Близ Ираклии Боэмунд нанес еще одно поражение сельджукским эмирам, войско которых вновь поджидало здесь крестоносцев, видимо, в расчете на то, что удастся заставить их свернуть в горы Тавра - в этом случае владения самих сельджуков остались бы не затронутыми нашествием франков. Смелый натиск Боэмунда рассеял эти намерения: сельджуки вторично отступили. Одержав победу возле Ираклии, военачальники позволили себе небольшую передышку и решили поохотиться.

В сентябре главные ополчения крестоносцев направились от Ираклии на северо-восток Малой Азии, через Кесарию и Коману, чтобы, обойдя горную цепь Антитавра, выйти к Марашу. Этот путь рекомендовал командующий византийским отрядом Татикий. Он преследовал цели, продиктованные политическими интересами империи: попытаться вернуть под ее власть армянских князей, которые лишь номинально числились в вассальном подчинении далекого от них Константинополя. Главари крестоносцев последовали совету Татикия, поскольку указанная им дорога была все же менее опасной по сравнению с другой, хотя и более короткой, проходившей горами Тавра и ведшей через киликийские и сирийские горные проходы прямо в долину Оронта, к Антиохии. Это была очень узкая и в дождливое время года труднодоступная трасса. К тому же местности, по которым она проходила, находились во власти сельджуков, тогда как в областях, отправиться по которым советовал Татикий, жили армяне, христиане по вероисповеданию.

Некоторым крестоносцам совет византийского командира пришелся не по вкусу: они помнили коварство Алексея Комнина при взятии Никеи и, постоянно подозревая греков в новых изменах, принялись действовать по-своему. Приблизительно 10 сентября Танкред с сотней норманнских рыцарей и двумястами пеших воинов отделился у Ираклии от главной армии, покинул ее лагерь и круто повернул на юг, к Киликийским воротам. Несколькими днями позже его примеру последовали Бодуэн Булонский, Бодуэн Ле Бург и другие лотарингские рыцари, примерно 500 всадников, вместе с которыми отправилось еще и около 2 тыс. пехотинцев.

В армянской Киликии Танкред и Бодуэн Булонский вступили в ожесточенную распрю из-за г. Тарса. Вначале граф Бодуэн довольно цинично предложил Танкреду совместно напасть на этот христианский, хотя и находившийся тогда под владычеством сельджуков, город и, разграбив его, разделить добычу, которую там удастся захватить: "Ворвемся туда вместе и ограбим город, и кто сможет получить больше - получит, кто сможет больше взять - возьмет" - так пишет норманнский Аноним об их замыслах. Однако из этих разбойничьих замыслов ничего не получилось. После того как сельджуки, вышедшие было из города навстречу крестоносцам, были отброшены и ночью бежали прочь, а христианское население города открыло ворота Танкреду и его норманнам, Бодуэн, увидев на башнях знамена соперника, потребовал, чтобы город был передан ему. Разъяренный норманнский авантюрист вынужден был уступить численность его рыцарей сильно уступала двухсполовинойтысячному отряду булонца. В Тарсе утвердился Бодуэн, которого вскоре поддержал прибывший в порт Лонгиниаду флот морского пирата Гинимера Булонского: экипаж судов состоял из датчан, фламандцев и фризов [Фризы - германский народ, на рубеже новой эры населявший современную Голландию и Северо-Западную Германию Участвовали во вторжении англосаксов в Англию (V в.). - Прим. Сосискина]. Гинимер принес вассальную присягу Бодуэну и был поставлен правителем Тарса. Пиратская армада стала первым флотом крестоносцев.

Тем временем Танкред набросился на другие киликийские города - Адану, Мамистру. Адану пришлось отдать бургундскому рыцарю Уэлфу, захватившему городскую цитадель. Близ Мамистры Танкред и Бодуэн в открытую схватились друг с другом. Баталия обернулась неудачей для Танкреда. В схватке был сбит с коня и попал в плен Ричард Салернский, который, как повествует Альберт Аахенский, ранее особенно настойчиво призывал Танкреда отплатить Бодуэну за Таре. "Ты видишь перед собой Бодуэна, - якобы обратился Ричард перед боем к Танкреду, укоряя его за нерешительность, - из-за несправедливости и зависти которого лишился Тарса. Ах, если бы у тебя было сколько-нибудь доблести, ты бы уже собрал всех своих воинов и отомстил бы за нанесенное тебе оскорбление, ударив ему в лоб!"

В конце концов соперники урегулировали свои разногласия: был заключен мир, сохранявший фактически сложившееся положение вещей, или, как заметил хронист Рауль Каэнский, соперники установили порядок согласно пословице: "Кто имеет - имеет, а кто потерял - тот уже потерял". Вслед за тем Танкред, та этот раз с помощью Гинимера Булонского и его флота, овладел портом Александреттой, где оставил отряд своих рыцарей. Приобретение Александретты имело большое значение для последующих действий крестоносцев. Да и в целом вторжение в Киликию не осталось без последствий для судеб крестоносного предприятия. Оставленные в армянских городах франкские гарнизоны помешали сельджукам в дальнейшем опереться на эту территорию как на базу для удержания в своих руках Антиохии. С другой стороны, соперничество двух крестоносных предводителей послужило наглядным уроком для местного населения - христиан и мусульман, усвоивших, что отношения франков между собою далеки от идиллических и это обстоятельство может быть в случае необходимости использовано.

Распря Танкреда и Бодуэна в Киликии явилась лишь одним из первых конфликтов "единодушных в вере ратников христовых", хотя апологетически настроенные латинские хронисты старались всячески подчеркнуть их единение и сплоченность в борьбе за высокие религиозные идеалы. Так, капеллан Бодуэна Булонского Фульхерий Шартрский писал: "Хотя мы говорили на разных языках, казалось, однако, что мы являемся братьями и близкими родичами, единодушными в любви к Богу". Некритически принимая подобного рода пассажи латинских хронистов, иные современные буржуазные историки превозносят Крестовый поход в качестве демонстрации "величия и единства Запада" в борьбе с мусульманским Востоком. Между тем факты, в изобилии приводимые самими хронистами, в корне подрывают попытки приписать крестоносцам некое исключительное единодушие, якобы возникшее на религиозной почве. Завоевательные устремления неоднократно нарушали зыбкую солидарность грабителей и захватчиков. Раздоры Танкреда и Бодуэна в Киликии - яркий пример такого столкновения реальных интересов крестоносцев: два главаря словно забыли не только о своих вассальных обязательствах по отношению к Византии, но и об общности религиозных побуждений. Пример этот далеко не единичный.

В полную силу конфликты между предводителями развернулись уже позднее, притом в главной армии крестоносцев.

Пройдя Кесарию, полностью опустошенную сельджуками, крестоносцы свернули к армянской Комане. Отсюда отряды Боэмунда пустились преследовать - правда, безуспешно - остатки разбитой армии Данишмендидов. Через три дня крестоносцы вступили в Коксон. Граф Тулузский, прослышав, будто турки ушли из Антиохии, поспешно выслал вперед отряд в 500 провансальцев под командованием Пьера де Кастильон, чтобы, опередив остальных, захватить этот город, пока Боэмунд занят военными операциями в другом месте. Сведения об уходе сельджуков из Антиохии не подтвердились. Тем не менее часть Раймундова отряда во главе с рыцарем Пьером де Руэ захватила несколько крепостей в долине Руджи. Когда же Боэмунд узнал о вероломстве Раймунда Тулузского, его ярости не было границ. Этот эпизод положил начало открытой вражде князя Тарентского и графа Сен-Жилля - двух наиболее выдающихся вождей крестоносцев, вражде, которая не затухала на протяжении всего дальнейшего похода.

В погоню за земельными владениями устремились и рыцари пониже рангом. Провансальский рыцарь Пьер Ольпский по выходе войска из Кесарии обратился к предводителям с просьбой предоставить ему власть над "прекрасным и богатейшим городом" Команой (Пластенцией), которую он брался защищать, "верно служа Господу Богу и Святому Гробу, а также сеньорам и императору".

По совету Татикия (знавшего, что Пьер Ольпский некогда служил василевсу) вожди крестоносцев охотно уважили просьбу рыцаря: они уступили ему Коману, хотя, конечно, его обещания верно защищать дело Святого Гроба были лишь благовидным прикрытием явно неблаговидных, чисто захватнических поползновений.

Миновав Коксон, главные силы крестоносцев двинулись к Марашу по высоким, "дьявольским", как выражается норманнский хронист, горам, где даже в лучшее время года условия для перехода были чрезвычайно трудными. Теперь же стоял октябрь. Полили дожди: вода размыла узенькие горные тропинки. Крестоносцы карабкались по ним, то поднимаясь круто вверх, то скользя по обрывам.

И люди и кони подчас срывались и падали в глубокие пропасти. Та же участь постигала вьючных животных. Их пробовали связывать вместе, но, увлекая друг друга, они то и дело сваливались в бездну. "Никто из наших, вспоминал Аноним об одном из таких восхождений и спусков, - не отважился пойти первым по тропинке, которая шла с краю горы... лошади срывались там, и одна упряжка тянула за собой другую". Утопавшие в грязи рыцари нередко бросали свою тяжелую амуницию, если не удавалось сбыть ее по дешевке пехотинцам.

"Рыцари, - сокрушенно писал тот же хронист, - стояли повсюду печальные, били себя от чрезмерной печали и горя, не ведая, что станется с ними самими и их оружием, продавали свои щиты и наилучшие кольчуги со шлемами за три или пять денариев [хронист-рыцарь не забывает уточнить цены! - М. З.] или сколько кто мог получить. Не сумевшие продать даром бросали их прочь и шли [дальше]".

2.7. Первое государство крестоносцев

В октябре 1097 г. рыцарские ополчения добрались до Мараша. Сюда же явился и Бодуэн Булонский с оставшейся у него сотней рыцарей. Распря с Танкредом подорвала престиж графа среди крестоносцев, и он предпочел уйти из Киликии, с тем чтобы поискать счастья где-то в других местах. Действительно, неуемный захватчик провел в Мараше лишь два дня, после чего по совету своего брата, герцога Бульонского, направил стопы дальше на юго-восток - к Евфрату. Им неотступно владела мысль об основании собственного княжества. Ни смерть жены, ни какие-либо посторонние соображения не могли остановить Бодуэна. Опираясь на поддержку некоторых армянских владетелей и встретив слабое сопротивление лишь со стороны Балдуха, эмира Самосатского, граф Булонский быстро овладел двумя важными крепостями между Эйнтабом и Евфратом - Равенданом и Телль-Баширом (латинские хронисты называют их на французский лад - Равендель и Турбессель), а 6 февраля следующего, 1098 года въехал в богатый армянский Город Эдессу, завоеванный сельджуками за 11 лет до того (в 1087 г.)

Этим крупным центром ремесла и караванной торговли, Эдессой, или Урхой, находившимся на пути из Месопотамии в Сирию, управлял (вначале от имени сельджукского правителя Сирии Тутуша, а затем самостоятельно) армянский князь Торос, которому еще ранее Византия пожаловала высокий титул куропалата. Хитростью войдя в доверие к князю, Бодуэн, прибывший в качестве освободителя армян от владычества иноверцев всего с 80 всадниками, сумел даже добиться усыновления своей особы Торосом и его женой. В знак этого усыновления была публично произведена особая церемония, описанная Альбертом Аахенским: князь Торос "прижал его [Бодуэна. - М. З.] к своей обнаженной груди и затем, обвязав лежавшей поблизости одеждой, обнял его, и так, повязавшись, оба поклялись друг другу в верности".

Утвердившись в Эдессе и сблизившись с частью армянской знати, враждебной Торосу, соправителем которого он стал, Бодуэн начал всячески притеснять горожан и окрестных землепашцев. Вскоре группа местной аристократии составила заговор против Тороса и восстановила против него горожан. Приемный сын и соправитель князя - Бодуэн - принял тайное участие в заговоре. В результате "коварные и злоумышленные люди", как называет их армянский хронист Матфей Эдесский, учинили расправу над Торосом. Князь, благодаря чьему "уму и мудрости, искусной изобретательности и мужеству Эдесса была избавлена от положения данника и слуги" сельджуков, пал жертвой заговорщиков. Когда он пытался бежать из крепости, "в мгновение ока его пронзили тысячи стрел, и он был убит".

Властителем Урхи сделался Бодуэн. По его зову туда прибыли и некоторые другие франкские сеньоры: близкая Эдесса прельщала их куда больше, чем пока еще далекий Иерусалим. По словам хрониста, Бодуэн "каждый день расточал много подарков золотыми безантами, талантами, серебряными сосудами". Он попросту грабил город. Его приспешники расхищали поместья, должности, казну.

Простой народ, притесняемый и унижаемый "освободителями"-крестоносцами, в декабре 1098 г. взбунтовался. Армяне даже обратились за помощью к сельджукам. Зачинщиков выступления по приказу Бодуэна схватили и казнили, а их имущество перешло к франкским рыцарям. Многие, принимавшие участие в мятеже, были брошены в темницы; кое-кому из зажиточных людей удалось освободиться, уплатив выкуп от 20 тыс. до 60 тыс. безантов. Власть Бодуэна в Эдессе отныне держалась исключительно на терроре против "освобожденных" армян. Матфей Эдесский писал об утверждении франков в Урхе: "И подобные неисчислимые и неслыханные дела они совершали ради грабежа сокровищ, предав страну опустошению, а людей - жестоким мучениям. Они помышляли лишь о зле и полюбили стезю злодеяний". Став господином города, граф Бодуэн постарался возможно шире раздвинуть границы своих владений. На юго-западе он занял г. Сарудж, который превратил в бастион новообретенных владений. Затем рыцари захватили районы западнее и восточнее верхнего Евфрата.

Так, насильственным образом было положено начало первому государству крестоносцев на Востоке - графству Эдесскому. Оно сделалось важным форпостом образовавшихся в дальнейшем других крестоносных государств.

2.8. Взятие Антиохии

21 октября 1097 г. главные силы крестоносцев, вышедшие в Сирию, подступили к Антиохии. Лежавшая в 12 милях от моря, на восточном берегу р. Оронт, она являлась одним из самых значительных (в экономическом плане, в военном и политическом отношениях) городов Восточного Средиземноморья. Антиохия вела свою историю еще со времен Римской империи. От нее город перешел к Византии, а позднее был завоеван арабами. В последней трети Х в. византийцы вновь отвоевали Антиохию, но ненадолго: в 1084-1085 гг. она досталась сельджукам. С 1087 г. ею правил эмир Яги-Сиан, который, воспользовавшись враждой эмиров Дукака Дамасского и Рудвана Халебского, фактически добился политически самостоятельного положения.

Антиохия представляла собой созданную самой природой крепость: на юго-западе ее защищали горы, на северо-западе - река, болота, на западе море. В царствование императора Юстиниана (VI в.) вокруг города - и по болотистой местности, и на горных склонах - возвели мощные стены. После отвоевания Антиохии у арабов стены еще более укрепили: их толщина была такова, что, согласно рассказам современников, на этих стенах могла уместиться четверка лошадей. В стены были встроены 450 башен. В юго-восточной части города, в наиболее возвышенном его районе - на склоне горы Сильпиус, находилась основательно укрепленная сельджуками внутренняя цитадель.

Связанная морем - через гавань св. Симеона - с другими портовыми городами побережья, Антиохия издавна играла большую роль в левантийской торговле. Овладеть городом поэтому являлось для крестоносцев весьма заманчивым делом. Однако город-крепость легче было оборонять изнутри, чем брать извне: естественные преграды, а также стены и башни делали его неприступным, несмотря на то, что гарнизон Яги-Сиана не был многочисленным.

Известие о том, что Бодуэн уже стал графом Эдесским, разожгло аппетиты остальных князей, прежде всего Боэмунда Тарентского и Раймунда Тулузского. Последний предложил немедленно штурмовать Антиохию. Это рискованное предложение не встретило поддержки у прочих предводителей. Они боялись людских потерь и предпочитали выждать подкреплений: шли слухи о скором прибытии Танкреда из Александретты, новых отрядов крестоносцев с Запада.

Вид городских стен и башен устрашил крестоносцев. Большинству было очевидно, что город не может быть взят, если его не окружить возможно плотнее и не повести систематическую осаду. На этом в особенности настаивал Боэмунд, мечтавший сделаться князем Антиохии.

Рыцари прислушались к его мнению, но действовали при этом крайне неумело. Незнакомые с методами осадной войны, они допустили множество промахов. С юга город вообще не был блокирован. В результате крестоносцы терпели одну неудачу за другой. Осажденные имели возможность совершать вылазки из города, тревожить и деморализовать осаждавших своими набегами. Чтобы защитить себя от этих вылазок, крестоносцы соорудили вблизи так называемых Железных ворот осадную башню - Мальрегар: ее построили на склоне горы Сильпиус, неподалеку от крепостной стены. Уже на третьем месяце осады, когда подошла зима и полили бесконечные холодные дожди, съестное у крестоносцев оказалось на исходе; до тех пор они кормились, грабя богатые окрестности Антиохии и ни в чем себе не отказывая. В лагере начался голод. По сообщению хрониста, каждый седьмой крестоносец умирал голодной смертью. Воинам не помогли мясо, фрукты и вино, которые по просьбе легата Адемара им прислал с Кипра находившийся тогда там греческий патриарх Иерусалима Симеон. Патриарших даров хватило только на короткое время. А жители близлежащих районов - армяне, греки, сирийцы (христиане разных толков - это их явились крестоносцы "освобождать" от ига иноверцев!) - соглашались продавать продукты питания лишь по спекулятивным ценам. Норманнский рыцарь, участник осады Антиохии, приводит целый прейскурант таких очень высоких, с его точки зрения, цен на хлеб, кур, яйца, орехи, вино, ослиные туши и пр. "И многие из наших, - рассказывает он, - даже умерли там, так как не имели средств, за счет которых могли бы покупать так дорого". Те, кто до сих пор, не заботясь о последствиях, хищнически разорял пригороды Антиохии, теперь пожинали плоды своих разбоев.

Настроение рыцарей и бедняков довольно быстро сникло. Самые малодушные стали покидать войско. Январским утром 1098 г. из лагеря исчез Петр Пустынник (он еще в Константинополе примкнул к рыцарям), а с ним - его закадычный приятель виконт Гийом Плотник (уже бежавший однажды из Испании) и др. В погоню за беглецами снарядили Танкреда и дезертиров вернули, причем виконта заставили даже поклясться, что он сохранит стойкость до конца предприятия. Однако "чахлое малодушие" продолжало "вытекать из нашего войска", как писал об этом провансальский хронист Раймунд Ажильский, укорявший беглецов: своим поведением они не только сокращали численность осаждавших, но и подавали дурной пример.

Правда, с Запада начали прибывать подкрепления. Словно почуяв предстоящую поживу, к Антиохии с берегов Атлантики и Западного Средиземноморья двинулись на своих судах купцы и пираты. В ноябре 1097 г. в гавани св. Симеона бросили якорь 14 генуэзских кораблей; в марте 1098 г. причалили 4 английских корабля под командованием Эдгара Этелинга. Зайдя по пути в Константинополь, он погрузил на борт осадные орудия и материалы для их сооружения. На этих судах прибыл также отряд воинов из Италии. Крестоносцев поспешил выручить и Гинимер Булонский (из Александретты). Сами же они начали окружать Антиохию осадными башнями.

Однако и Яги-Сиан обратился за подмогой к другим сельджукским владетелям. В частности, он отправил сына Шамс ад-Дина к Дукаку Дамасскому, и тот выслал к Антиохии крупные силы. В открытой схватке тяжеловооруженные рыцари-крестоносцы обнаружили превосходство над противником: сельджукам не удавалось пустить в ход легкую кавалерию. В конце декабря 1097 г. войско Дукака было разбито вблизи Албары соединенным двадцатитысячным отрядом Боэмунда Тарентского и Роберта Фландрского, которые в поисках продовольствия предприняли тогда рейд к югу от Антиохии. Победители при этом понесли серьезные потери: выдвинувшийся вперед отряд Роберта Фландрского был окружен и едва не уничтожен. Ограбив два селения, крестоносцы вернулись в лагерь под Антиохией без особых успехов по части пополнения съестных запасов. Немного позднее, в феврале 1098 г., крестоносцы сумели отразить около Железного моста и натиск войска, двинутого эмиром Рудваном Халебским, с которым Яги-Сиан, до того враждебный ему, подписал мир. Сельджуков принудили к отступлению. Главную роль в этих частичных победах над ними сыграл Боэмунд. Он проявлял всю свою энергию и способности полководца: ведь князь Тарентский твердо рассчитывал, что Антиохия будет принадлежать только ему!

И все же позиции замерзавших от холода крестоносцев явно ослабевали. Не хватало фуража. В лагере осталось всего 700 коней - остальные сдохли [Положено писать: "пали". Подыхают только кошки-собаки. Да, залихватский язык у М.А. Заборова. - Коммент. Сосискина].

Бароны попытались использовать в интересах Крестового похода противоречия между сельджуками и фатымидским Египтом. В начале марта 1098 г. под Антиохию оттуда прибыли послы визиря аль-Афдаля. Однако египетский халиф предложил главарям крестоносцев совершенно неприемлемые для них условия: раздел Сирии и Палестины, при котором Иерусалим остался бы за Египтом. Бароны отклонили эти предложения, но решили, впрочем, продолжать переговоры в Каире. Туда вместе с послами аль-Афдаля отбыли и уполномоченные крестоносцев. Их предводители надеялись заключить с Египтом договор о союзе против сельджуков.

Как видно из этих фактов, религиозные соображения не мешали крестоносцам вступать в явно недозволенные, казалось бы, для убежденных противников ислама дипломатические отношения. Но... вера - верой, а реальные политические выгоды все же превыше всего! Интересно, что Раймунд Ажильский, сообщающий об этих переговорах, чтобы как-то их оправдать, утверждает, будто египетский султан принял-де меры в пользу христиан и об этом крестоносцев якобы известили его послы [Почему "якобы"? Заборов не приводит ни одной ссылки о том, что хронист соврал. - Коммент. Сосискина].

Любопытна и другая деталь совсем иного порядка: как ни бедствовали тогда воины христовы, их алчность не уменьшилась. Провансальский хронист рассказывает, что на следующее утро после того дня, когда сельджуки похоронили на кладбище за Оронтом своих воинов, убитых в схватке с франками (март 1098 г.), рыцари кинулись туда и поснимали драгоценности с трупов!

[От Сосискина

А может и здесь хронист Раймунд Ажильский (это именно он) соврал? Почему тут-то Михаил Абрамович Заборов не допускает подобной возможности? Я же думаю, что, в сущности беспристрастный, христианский хронист и здесь, и выше привел реальные факты. - Коммент. Сосискина].

Затруднениями рыцарских отрядов тотчас воспользовался Боэмунд Тарентский, давно уже мечтавший водвориться князем в Антиохии. Теперь он целиком обратил свои помыслы к овладению этим городом. Прежде всего князь Тарентский постарался хитростью отделаться от опеки василевса. Орудием его политики по отношению к крестоносцам служили греческие военные силы под командованием великого примикирия Татикия, находившиеся в лагере под Антиохией. Татикий мог помешать осуществлению проектов норманнского князя: ведь цель пребывания греков вместе с крестоносцами состояла отнюдь не в том, чтобы оказывать им помощь, как это предполагалось официальными соглашениями. Греческие воинские отряды были слишком немногочисленными для серьезной поддержки. Главной задачей Татикия являлось оберегать интересы Византийской империи: в каждом отдельном случае, при каждом успехе крестоносцев требовать от главарей возвращения самодержцу городов, которые им, по выражению Анны Комниной, "отдаст Бог".

Боэмунд сумел запугать Татикия, "доверительно" сообщив ему, что бароны злоумышляют против византийского военачальника: пронесся, дескать, слух, что на выручку Антиохии поспешают сельджуки и это дело рук Татикия. Уже якобы возник заговор, угрожающий жизни великого примикирия. К тому времени и сам греческий полководец все больше склонялся к мысли о необходимости отвести свои отряды из лагеря ввиду крайне неустойчивого, чтобы не сказать безнадежного, положения крестоносцев, семь месяцев тщетно осаждавших Антиохию. Татикий убедился и в другом: со своими незначительными силами он фактически не в состоянии влиять на ход событий. Единственное, в чем коварный грек преуспел - недаром Алексей I рассчитывал на его дипломатическую ловкость, - это в разжигании вражды между Боэмундом Тарентским и графом Раймундом Тулузским из-за будущего обладания Антиохией.

Во всяком случае, в феврале 1098 г. греческий военачальник, бесспорно согласовав свою позицию с волей Алексея I и найдя подходящий предлог (он, мол, приведет рыцарям сильную подмогу) , покинул лагерь и отбыл на Кипр. Перед отъездом Татикий от имени василевса пожаловал Боэмунду почти всю Киликию, узаконив тем самым завоевания Танкреда и одновременно дав понять норманнам, что Киликией как-никак распоряжается византийский самодержец.

Удаление Татикия послужило толчком для дальнейшего распространения молвы о византийском предательстве, что было на руку Боэмунду: пусть-ка позднее другие предводители крестоносцев вздумают поднять вопрос о передаче Антиохии Алексею I как их верховному сюзерену!

Вслед за тем хитроумный князь Тарентский завязал тайные переговоры с сельджукским комендантом Фирузом, которому была поручена охрана трех башен на западной стороне антиохийских стен. Ему удалось склонить Фируза к предательству: за известную мзду и обещания еще большей награды тот согласился впустить рыцарей в охраняемые им башни.

В конце мая 1098 г., когда крестоносцы, терзаемые муками голода и испытывавшие страх перед будущим, совсем было повесили головы, Боэмунд сообщил в совете предводителей, что знает средство быстро овладеть Антиохией. Только он ставит условием, что после завоевания город должен быть отдан под его власть. Дерзкое предложение норманнского авантюриста поначалу встретило решительный отказ главарей крестоносцев. Ведь иные из них, вроде графа Раймунда Тулузского, сами были не прочь сесть князьями в Антиохии. Они, рассказывает близкий к Боэмунду рыцарь-хронист, "наотрез воспротивились и отклонили эти предложения и заявили: "Да не достанется никому этот город, а будем владеть им все на равных долях; поскольку мы в равной мере вложили в дело свои ратные усилия, постольку должны получить и одинаковые почести".

План-схема г. Антиохии - файл Ch_2.gif

Князь Тарентский, однако, не собирался отступаться от своих домогательств. Натолкнувшись на оппозицию предводителей крестоносцев, он сделал вид, будто оставляет эту затею, и даже громогласно объявил, что намеревается незамедлительно возвратиться на родину: домашние обстоятельства, мол, требуют его присутствия в Таренте. Конечно, то был чистый шантаж, но он возымел действие по той простой причине, что как раз тогда рыцарей подобно молнии поразила страшная весть: с востока врагам идет подмога. Действительно, к Антиохии приближалась огромная мусульманская армия. Ее вел атабек Мосула Кербога.

Продвижение франков встревожило сельджукскую знать. К Кербоге направили свои войска многие правители сельджуков - эмиры Центральной и Северной Месопотамии, Дукак из сирийского Дамаска, князья персидских областей. Сначала эта многосот-тысячная армия двинулась к Эдессе. Кербога хотел прежде всего покончить с форпостом явно вырисовывавшегося франкского владычества на Востоке. Он опасался существования Эдесского графства, которое перерезало бы сельджукские коммуникации. Под Эдессой армия мосульского атабека застряла, однако, лишь на три недели и, не достигнув цели (стены города оказались неприступными), повернула к Антиохии.

Молва об этих событиях, распространившись среди крестоносцев, и посеяла в их рядах панику. Многие трусы, повествует провансальский хронист-очевидец Раймунд Ажильский, осуждая малодушных, стали убегать из города. Среди прочих бежал и граф Этьен Блуаский - владетельный сеньор, о котором во Франции говорили, что у него столько же замков, сколько дней в году. В походе он приумножил свое достояние. Этьен де Блуа писал своей супруге из-под Антиохии: "Верь мне, моя дорогая, что у меня теперь в два раза больше золота и серебра, чем было тогда, когда я ушел от тебя". Сиятельный крестоносец, разбогатев, не желал подвергать опасности добро, награбленное им на Востоке, ради проблематичного освобождения Гроба Господня: сев на корабль вместе с примкнувшими к нему рыцарями, он отплыл в Александретту, а оттуда через Малую Азию двинул стопы восвояси.

Главари крестоносцев, обеспокоенные приближением Кербоги, вынуждены были пойти на уступки наглым притязаниям Боэмунда. Если верить хронисту, они будто бы "с открытым сердцем", на самом же деле поневоле согласились подарить ему город, коль скоро он сумеет сам или с чьей-либо подмогой захватить его. Правда, была сделана оговорка, что потом все равно нужно будет, в силу договора с византийским императором, уважить его права на Антиохию, некогда принадлежавшую константинопольским самодержцам. Оговорка была, впрочем, туманной: "если император подоспеет нам на выручку".

Во всяком случае, добившись от предводителей требуемого согласия на княжение в Антиохии, Боэмунд тотчас приступил к исполнению задуманного. В ночь со 2 на 3 июня 1098 г. он ввел свой отряд через башни, открытые ему комендантом Фирузом: норманнские рыцари "подошли к лестнице, которая уже была поставлена и прочно-напрочно прикреплена к городской стене, и около 60 человек из наших поднялись по ней и разделились по башням, которые тот (Фируз) охранял". Одновременно крестоносцы штурмовали город в других местах.

Сельджуки были застигнуты врасплох, и спавший город перешел в руки крестоносцев. Не сдалась только крепость, находившаяся у наиболее возвышенной части стен, на склонах горы Сильпиус, - ее стойко обороняли сельджукский гарнизон и те из тюрок (примерно 3 тыс.), которые успели в ней укрыться. "Они укрепились там, - пишет арабский историк Ибн аль-Каланиси, и уцелел из них только тот, кому от Аллаха суждено было уцелеть". По рассказу другого арабского историка, Ибн аль-Асира, при взятии Антиохии погиб эмир аль-Ягысьяни. Об этом сообщают и латинские источники. Однако обстоятельства его гибели рисуются различно. Судя по всему, он пытался бежать, но, покинутый своей стражей, был убит местными жителями. В письме к папе Урбану II, составленном несколько позднее, главари крестоносцев, похваляясь своей победой, приписали гибель эмира аль-Ягысьяни собственной доблести ("самого Кассиана мы умертвили").

Так или иначе, город был взят крестоносцами. Боэмунд, по словам хрониста, не терял времени: едва осаждавшие ворвались в Антиохию, норманнский князь "приказал рыцарям водрузить свое достославное знамя на возвышенности, прямо напротив крепости".

Победители с лихвой вознаградили себя за лишения, которые испытали в месяцы осады. Воины христовы дочиста разграбили город. "Сколько же всего было взято добычи в Антиохии, мы не в состоянии и сказать: если вообразите, сколько сумеете, то считайте сверх того", - поясняет Раймунд Ажильский свое сообщение о грабежах, произведенных крестоносцами после захвата города. Устроив пиршественные оргии, они поели - на свою беду - все и без того скудные запасы, которые еще оставались в Антиохии после семимесячной блокады. Сотни жителей города были убиты. Опьяненные пролитыми ими потоками крови, крестоносцы не отделяли мусульман от христиан. "Они, - сообщает Раймунд Ажильский, - не брали в полон никого из тех, кого встречали на пути". Все площади, по свидетельству другого очевидца, были завалены убитыми, "так что никто не мог находиться там из-за сильного зловония; никто не мог пройти по улицам иначе, как (шагая) по трупам". Армянский хронист Матфей Эдесский называет погромы, учиненные в Антиохии рыцарями, страшным побоищем. По словам Ибн аль-Каланиси, было перебито, захвачено и уведено в плен несчетное множество городских жителей - мужчин, женщин и детей.

2.9. "Чудо святого копья"

5 или 6 июня 1098 г., спустя три-четыре дня после захвата Антиохии крестоносцами, к ней подошла армия Кербоги Мосульского, по словам летописца - "бесконечное множество турок, рассеявшееся по полям". Они со всех сторон обложили город, и крестоносцы, вчера еще осаждавшие его, сами попали в положение осажденных. Сельджуки, докладывали они позже папе римскому, "окружили нас отовсюду так плотно, что и никто из нас не мог выйти, и к нам не мог проникнуть". Осажденные тотчас почувствовали невзгоды ситуации, в которой очутились. Еды не было. "Умирая от голода и погибая от всяких иных напастей", рыцари "убивали своих отощавших коней и ослов и поедали их мясо", - сообщат крестоносцы позднее в Рим. Нужда заставила многих употреблять в пищу и траву, и древесную кору, и веревки, и кожаные сбруи, предварительно вываренные; не брезговали даже дохлыми собаками, кошками, мышами и всяческой падалью.

Отчаяние овладело осажденными. Десятками и сотнями, поодиночке и целыми группами побежали доблестные рыцари из Антиохии. Обычно беглецы ночью спускались на веревках по стенам и под покровом темноты старались добраться до кораблей, стоявших у причалов гавани св. Симеона; в войске их называли поэтому веревочными беглецами. Первым из Антиохии бежал родич Боэмунда - Гийом де Гранмениль, присоединившийся затем к Этьену Блуаскому. Его примеру последовали некоторые другие феодальные вояки, напуганные перспективой попасть в полон и потерять награбленное.

Настроения безысходности все глубже проникали в среду крестоносцев, запертых во взятом ими же городе. Одни, отчаявшись, впадали в религиозное исступление и с утра до вечера простаивали на коленях в антиохийских церквах, отбивая поклоны перед статуями и иконами Христа, девы Марии, святых угодников. На других бедствия осады подействовали в прямо противоположном направлении: изверившись в благополучном исходе, они утрачивали религиозный энтузиазм, которым раньше были в той или иной мере охвачены.

Разумеется, кое у кого религиозные побуждения уже изначально были чем-то внешним, поверхностным - главными представлялись добыча и земельные завоевания; тем не менее масса рьщарско-крестьянского войска воспринимала действительность не иначе как сквозь призму религиозного настроя.

[От Сосискина

Все предыдущее изложение, все мысли М.А. Заборова говорят об обратном. До сих пор он крайне принижал значение религиозного фактора. Но теперь, поскольку последующие события, далеко выходящие за рамки обыденности, весьма трудно правдоподобно объяснить материалистически, указанный "медиевист" берет на вооружение именно "религиозный фактор". - Коммент. Сосискина].

Бедствия в Антиохии, породив упадочнические тенденции, обострили религиозную фантазию большей части рыцарей и крестьян и вместе с тем вызвали рост неверия в божественность Крестового похода: Бог явно обрекал на слишком тяжкие страдания тех, кто намерен был положить за него свою жизнь. В атмосфере религиозной экзальтации, которую к тому же подхлестнул голод, в расстроенном воображении иных участников похода стали происходить заметные сдвиги: появились галлюцинации; ночами то те, то другие крестоносцы, как оказывалось поутру, видели необычные, якобы пророческие сны. Им мерещились святые и апостолы, устами которых в этих сновидениях будто бы возвещал Свою волю Господь. Самые обыкновенные природные явления считались знамениями Божьими.

Конечно, в игре религиозно ориентированной фантазии превратно отражались мучительно переживавшиеся поиски выхода из реальных трудностей, столь неожиданно свалившихся на недавних победителей, но в их среде обычное свойство религиозного сознания, религиозной психологии вообще! факты такого рода интерпретировались как нечто вещее и пророческое. В религии самообману, самовнушению всегда принадлежала огромная роль. С наибольшей силой эти факторы действовали тогда, когда религиозные переживания вследствие каких-либо исключительных обстоятельств получали мощный импульс извне.

Именно так случилось во время пребывания крестоносцев в Антиохии, запертой Кербогой, в июне 1098 г. При этом словно бы полностью подвергнувшиеся самогипнозу верующие люди оказались не в состоянии отделить плоды собственной разгоряченной религиозной фантазии от умышленного обмана, с большим успехом предпринимавшегося в подобной ситуации служителями церкви, которые, сами тоже поддавшись - и с особой силой - такому самогипнозу, вносили затем этот обман в умы своей паствы [Самогипноз, значит. Десятков тысяч людей одновременно. К тому же думающих в своей осаде преимущественно об еде. Это самовоздействие (аутотренинг, понимаешь) голодных людей хлеще эффекта Кашпировского и др. - Коммент. Сосискина].

Действительно, еще более накаляя и без того жаркую атмосферу религиозного возбуждения среди крестоносцев, попавших в беду, церковники, участвовавшие в походе, в свою очередь, стали усердно инспирировать "пророческие видения", будто бы являвшиеся воинам христовым, и чудеса, истолковывавшиеся как знаки Божьего расположения. Целый шквал чудес в течение короткого времени поразил осажденных! Скрытая от самих вдохновителей и участников, не осознававшаяся ими цель этих религиозных инсценировок, очевидно, заключалась в одном: в условиях тяжких неудач предотвратить неизбежное разочарование участников в святости крестоносного предприятия, поднять их воинский дух, еще жарче разжечь пламя религиозно-воинственного фанатизма. Только таким путем можно было сплотить и мелких рыцарей, и бедняков-крестьян вокруг князей-предводителей, скрасить перспективами райской жизни за гробом гнетущие будни и изнурительные тяготы похода и в конечном счете побудить его участников к энергичному отпору сельджукам.

...Вот какой случай рассказывает провансалец Раймунд Ажильский в своей "Истории франков, которые взяли Иерусалим". Этот церковный грамотей не был лишь сторонним зрителем описывавшихся им событий [Тем не менее, приводимые "этим церковным грамотеем" неприглядные факты, например, о разграблении крестоносцами кладбища (см. выше), М.А. Заборов разбирает с удовольствием. - Коммент. Сосискина]. Он исполнял обязанности капеллана (священника-исповедника и секретаря) графа Раймунда Тулузского и активно проводил в жизнь его политическую линию во время похода. А она была такова.

Когда блокированные в городе воины христовы дошли до отчаяния и голодные галлюцинации помутили разум многих из них, Раймунд Тулузский, претендовавший на Антиохию, счел момент подходящим для того, чтобы поднять собственный престиж в главах крестоносного воинства - в ущерб своему сопернику Боэмунду Тарентскому. С этой целью он решил воспользоваться услугами собственного капеллана, человека благочестивого и расторопного, умевшего блюсти интересы сеньора. Накал религиозных чувств крестоносцев создал обстановку, весьма благоприятную для осуществления задуманной в графском окружении религиозно-политической операции, призванной повысить шансы Сен-Жилля в борьбе с Боэмундом за овладение Антиохией. Крестоносцы пали духом, следовательно, нужно предпринять нечто из ряда вон выходящее, чтобы они воспряли. При этом источник их воодушевления (разумеется, божественный по происхождению) должен находиться поблизости от графа Раймунда Сен-Жилля. Лучше всего будет, если на этот источник их наведет богобоязненный и верный человек.

Капеллан графа постарался со всей ловкостью осуществить намерения своего сеньора, смысл которых, видимо, хорошо понял. Он отыскал в провансальском ополчении некоего бедняка, по имени Пьер Бартелеми, и тот однажды объявил споспешникам по оружию, что видел во сне - и не раз, а пятикратно! - апостола Андрея, открывшего ему следующее: в антиохийской церкви св. Петра будто бы зарыто копье, которым, по евангельскому сказанию, римский воин Лонгин пронзил бедро распятого на кресте Иисуса Христа. Если крестоносцы отыщут эту святыню, обагренную кровью Сына Божьего, они спасены! Такова, мол, Небесная Воля, возвещенная ему, Пьеру Бартелеми, апостолом Андреем в ночном видении.

[От Сосискина

Даже французский "историк XIX в." Жозеф Мишо в своей "Истории крестовых походов" (М.: Алетейа. 2001. - 368 с.) пишет о том, что о. Бартелеми видел вещий сон всего трижды. Вот цитата: "Однажды один бедный священник из Марселя по имени Бартелеми [Все-таки Раймунд Анжильский писал о крестьянине. - Прим. Сосискина] явился в совет вождей и рассказал, что три ночи сряду он видел во сне св. апостола Андрея, и что апостол повелел ему пойти в церковь св. Петра в Антиохии, раскопать землю вокруг главного алтаря, чтобы найти железо того копья, которым было прободено бедро Искупителя, и сказал, что это священное железо следует нести впереди армии на пути ее и что оно дарует победу христианскому оружию".

Откуда М.А. Заборов взял пятикратно, не совсем понятно. Может быть, конечно, что так писал хронист Раймунд Ажильский. Кто прав - М.А. Заборов или Ж. Мишо, без исследования первоисточников сказать нельзя. - Коммент. Сосискина].

Согласно повествованию Раймунда Ажильского, провансальский мужичок, удостоившийся откровения Небес, тотчас поведал о нем графу Сен-Жиллю. Тот, разумеется, горячо воспринял обнадеживающее известие провидца-соотечественника. Конечно, Пьер Бартелеми - простой селянин и одежонка на нем изорвана, но это куда лучше, чем если бы апостол Андрей явился рыцарю. Простолюдину крестоносцы, во сне и наяву грезящие о спасении, поверят скорее! Поручив Пьера Бартелеми капеллану Раймунду Ажильскому, граф незамедлительно распорядился произвести раскопки в церкви.

Туда отрядили 12 человек, рыцарей и священников, не считая самого Пьера Бартелеми. Всех прочих удалили из храма. Подняли плиту, стали рыть под ней землю. Копали довольно долго, целый день (14 июня 1098 г.), и наконец - о чудо! - уже в сумерках на дне ямы показался кусок ржавого железа. Как пишет Раймунд Ажильский, "благочестием своего народа склонился Господь показать нам копье. И я, который написал это, поцеловал его, едва только показался из земли кончик копья".

Итак, "пророческое" указание апостола Андрея сбылось, святое копье, на счет которого он "просветил" во сне Пьера Бартелеми, было найдено и извлечено из земли. С возгласами ликования, под пение католического гимна "Тебя, Бога, хвалим" реликвию положили на алтарь церкви св. Петра. Весть о происшедшем быстро облетела стан крестоносцев. Настроение рати христовой сразу же поднялось. "Находка святого копья вновь оживила наши сердца", писал епископу Манассии в Реймс (Франция) рыцарь Ансельм де Рибмонте. По словам французского хрониста, "все воинство возрадовалось, каждый побуждал другого к мужеству и не могли наговориться вдоволь о явившейся им божественной подмоге". "Весь народ, - вторит ему другой хронист, - услышав об этом, прославлял Бога".

Горя желанием прорвать блокаду, испытывая подъем религиозных чувств, крестоносцы преисполнились боевым воодушевлением. Чудесное копье наверняка вызволит их из беды!

И в самом деле через две недели - 28 июня 1098 г. - благополучно свершился второй акт чуда, "пророчески" возвещенного в сновидении апостолом Андреем. С секирами, мечами и копьями в руках, готовые пойти на любой риск и безрассудство ради одоления язычников, крестоносцы, уверенные в том, что святыня обеспечит им победу над супостатом Кербогой, ринулись в бой. Они дрались яростно и ожесточенно. В бою участвовал и капеллан Раймунд Ажильский: поддерживая на ходу свою священническую сутану, он нес в руках копье Господне, вид которого должен был придать силы атакующим. Ободренные находкой драгоценной реликвии, крестоносцы в этот день разгромили в решительном сражении армию Кербоги. Она была обращена в бегство, после чего Антиохия окончательно перешла в руки западных завоевателей.

[От Сосискина

Не удивляет Заборова данный факт. Как голодные и измотанные осадой люди, которые, как он сам пишет, поедали падаль, мышей, крыс, кору и кожаные ремни, ухитрились разгромить превосходящие, скорее всего, по численности полчища осаждавших? Причем разгромить не вначале осады, когда у крестоносцев еще имелись силы, а именно пережив недоедание "вплоть до галлюцинаций"? - Коммент. Сосискина].

Правда, политические замыслы графа Раймунда Тулузского, ради которых была проведена предшествовавшая битве религиозная инсценировка, не смогли быть претворены в жизнь. Практическим организатором победы над Кербогой и на этот раз выступил Боэмунд Тарентский, соперник Сен-Жилля. Сеньоры опять вручили норманну, несмотря на свое нежелание, верховное командование, и именно ему крестоносцы оказались вновь обязанными победой над сельджуками. Святое копье не смогло доставить политический выигрыш графу Раймунду.

Главную же роль в успехах крестоносцев сыграла не столько их воинская доблесть, сколько раздоры, вспыхнувшие среди сельджукских эмиров накануне сражения.

[От Сосискина

Вряд ли перед лицом общего врага раздоры у мусульман не отступили на второй план. Несколько выше Заборов приводит факт замирения и объединения, в испуге перед крестоносцами, даже недавних военных противников: сельджукского султана Кылыч-Арслана с каппадокийским эмиром Хасаном Данишмендом. Кроме того, и в самом лагере рыцарей Креста, осажденных в Антиохии, как явствует из монографии Заборова, имелись такие раздоры, что всем раздорам раздоры. Почему они-то не повлияли? - Коммент. Сосискина].

У многих из них обострились отношения с Мосулом. Кербогу покинули дамасский эмир Дукак, которому сообщили о готовящемся с юга вторжении египтян в Палестину, и некоторые другие сельджукские военачальники, недовольные, как о том повествует арабский историк Ибн аль-Асир, высокомерным обращением с ними главнокомандующего. Войско мусульман сильно поредело.

[От Сосискина

Насколько поредело войско Кербоги? Почему Заборов не приводит данных хотя бы мусульманских хронистов? Неужели сытых осаждающих стало меньше, чем умирающих с голоду осажденных? Последнее вряд ли, и, видимо, поэтому "медиевист" ничего не пишет о численности воинов ислама. - Коммент. Сосискина].

Крестоносцы, кстати сказать, ничего не знали об этих раздорах: еще 27 июня они завязали с Кербогой переговоры о снятии осады с Антиохии (между прочим, одним из уполномоченных, посланных к сельджукам для ведения переговоров, был Петр Пустынник). Переговоры оказались безрезультатными, и на следующий день Боэмунд, разделив армию крестоносцев на шесть отрядов, повел их в атаку, которая увенчалась успехом. При виде крестоносцев, стройными рядами выходящих из ворот Антиохии [Поели падали да коры, и стройными рядами на врага. - Коммент. Сосискина], сельджуков, численность которых изрядно уменьшилась, охватила паника. Вскоре они "обратили тыл".