С конца XI в., в особенности со времени выступления Урбана II, постепенно складывалась своеобразная крестоносная вера, которой преисполнялось рыцарство: она совмещала религиозное самоотвержение с помыслами о щедрой земной награде - ею Бог возместит ратные усилия своих возлюбленных сынов. Такими двойственными мотивами была пронизана речь Урбана II в Клермоне, они же звучат во всех хрониках и в других текстах, сохранившихся от времени Первого Крестового похода. Спасение души и земное обогащение не противостояли друг другу, а дополняли одно другое. "Пусть увенчает двойная награда тех, кто (раньше) не щадил себя в ущерб своей плоти и душе", - говорил папа, приглашая рыцарей, вчерашних грабителей с большой дороги, овладеть богатствами врагов, иерусалимской землей, текущей медом и Млеком, даруя отпущение грехов и гарантируя небесное блаженство будущим ратоборцам христовым.

Современный итальянский ученый Дж. Микколи, анализируя сплетение религиозных и завоевательных, сопряженных с надеждой на реальное обогащение побуждений рыцарей, метко и остроумно характеризует это сочетание как бином крестоносной религии. Точнее было бы говорить о биноме крестоносной идеологии, поскольку в основе ценностных представлений крестоносцев лежали хотя и трансформированные применительно к условиям завоевательных войн на Востоке, но в конечном счете все же общехристианские воззрения, христианская идеология.

Свое полное развитие эта крестоносная идеология, т.е. совокупность взглядов, выработанных церковью и усвоенных воинами христовыми, относительно целей и содержания Крестовых походов, получит уже в XII-XIII вв., в процессе развертывания военно-колонизационного движения в Восточное Средиземноморье, осененного религиозными стягами. Тогда все пестрые компоненты этой идеологии превратятся в четкие ценностные стандарты, совокупность которых образует идейный арсенал церковной пропаганды всех Крестовых походов. Тут сольются воедино различные представления. С одной стороны, фантастическое, опиравшееся на "Откровение Иоанна" и писания отцов церкви (главным образом Августина Блаженного), учение о небесном Иерусалиме, или граде Божьем, достичь которого - высшее призвание истинного христианина (причем в глазах невежественного рыцаря небесный Иерусалим будет идентифицироваться с реальным, палестинским Иерусалимом). С другой стороны, к этому учению присоединится теория заслуг перед церковью, обеспечивающих милосердие Божье, которое отвращает кары Небес и, напротив, дает вечное спасение. Сюда добавится еще идея мученической, святой смерти в бою с "неверными" как вернейшего способа слияния души христианина с Богом и многое другое.

Эта идеология с самого начала являлась весьма могущественным фактором, облекавшим в религиозный покров действительные, вполне земные устремления рыцарей. Она окружала завоевательные побуждения ореолом святости в глазах самого рыцарства, конституировала Крестовый поход в качестве душеспасительного и в то же время захватнического предприятия. Рыцарям словно предлагалась убедительная мотивировка их действий, представлявшая собой своеобразную, по выражению австралийской исследовательницы-католички Морин Перселл (и, как она считает, неотразимую), "комбинацию духовного и мирского вознаграждения": первое папа дарует, второе - захват санкционирует. По мнению этой ученой дамы из ордена св. Анны, идея Крестового похода в ее столь двойственном обличье якобы стала "одной из плодотворнейших в истории человечества". С такой оценкой, конечно, нельзя согласиться, и мы увидим далее, каковы были истинные плоды развития и применения крестоносной идеологии. Верно в рассуждении М. Перселл лишь то, что психологически папство в лице Урбана II в самом деле сумело найти подход к феодалам, сумело затронуть струны, заставившие их сердца вздрогнуть, а тех, кто, по словам папы, "в былые времена сражался против братьев и сородичей", схватиться за меч, обратив его к цели, казавшейся исполненной великодушия и благородства.

Однако зажигательной речи Урбана II внимали не только рыцари и сеньоры. Ее слушал также изможденный от голода и исстрадавшийся в крепостной неволе деревенский люд. Нищие мужики больше всего хотели освободиться от гнета феодалов и именно потому мечтали об искупительном подвиге. Папа, желал он того или нет, в сущности, прямо указывал им теперь, в чем же должен заключаться этот подвиг. Разве не на их тяготы он намекал, говоря, что эта земля "едва прокармливает тех, кто ее обрабатывает"? Обещанием вечного спасения "мучеников", борцов за святое дело, а еще больше - разглагольствованиями о сказочном крае, текущем млеком и медом, папа взбудоражил и крестьянскую бедноту. Земля и воля - вот что чудилось в его речи обездоленным хлебопашцам и виноградарям. То и другое казалось им вполне достижимым: ведь папа, стремясь ускорить выступление рыцарей, чьи разбойничьи подвиги грозили благополучию и спокойствию крупных феодальных собственников, уверял будущих крестоносцев, что путь к Иерусалиму не длинен и достигнуть святого града не составит сколько-нибудь серьезных трудов. Быть может, он так думал и в самом деле: ведь представления об азиатских странах в Европе были в те времена еще очень смутными и в общем превратными; быть может, однако, папа умышленно преуменьшал перед еще менее, чем он сам, осведомленными слушателями тяготы предстоящего похода, понимая, что тысячам "безземельных" и бедняков-крестьян, которых теперь толкают на стезю Господню, грозит неизбежная гибель.

Как бы то ни было, клермонская речь Урбана II возымела действие, значительно превзошедшее его собственные ожидания и в какой-то мере даже не вполне соответствовавшее интересам феодальных инициаторов Крестового похода. О том, что возможность такого резонанса не исключена, догадывался, видимо, и сам папа, иначе он не стал бы увещевать слабых людей, не владеющих оружием, оставаться на месте: эти люди, говорил он, являются больше помехой, чем подкреплением, и представляют скорее бремя, нежели приносят пользу. Удержать бедноту, однако, было невозможно.

Что касается рыцарей и сеньоров, то здесь клич об освобождении Святой земли брошен был вполне удачно. Предшествующие события полностью подготовили феодалов к тому, чтобы подхватить его и ринуться на завоевание заморских стран с тем большим пылом, что, как постановил Клермонский собор, на крестоносцев, которые вернутся из похода, распространялись - сроком на три года (или даже на все время их отсутствия на родине) - условия "Божьего перемирия". Это означало, что церковь берет на себя защиту их семей и имущества. Таким образом, рыцари могли отправиться в путь, не испытывая волнения за своих домочадцев и достояние.

2.2. Поход бедноты

Тысячеустая молва быстро разнесла по всему Западу вплоть до морских островов вести о Клермонском соборе и предстоящем походе на Иерусалим. Сборы начались в первую очередь во Франции, поскольку именно там царила особо насыщенная религиозным возбуждением атмосфера. Ее накалу во многом содействовала проповедническая активность церковников. На другой день после произнесения своей речи папа Урбан II созвал епископов и поручил им "со всей душой и силой" развернуть проповедь Крестового похода у себя в церквах. Несколько позже подобного же рода миссию он специально возложил па некоторых наиболее влиятельных епископов и аббатов: одному поручалось проповедовать в долине Луары, другому - в Нормандии и т.д.

Сам Урбан II тоже остался во Франции, притом на целых восемь месяцев. За это время он побывал в Лиможе, Анжере, держал речи на церковных соборах в Type и Ниме, призывая к Крестовому походу. "Где бы он ни был, - пишет французский хронист, - везде он предписывал изготовлять кресты и отправляться к Иерусалиму, чтобы освободить его от турок [т.е. сельджуков. - М. З.]". Послания с такими же призывами были разосланы папой во Фландрию и в города Италии - Болонью и Геную.

Наряду с высокопоставленными церковными иерархами в пользу Крестового похода ратовали появившиеся в разных местах фанатически настроенные проповедники из монашеской братии и просто юродивые, звавшие слушателей в бой за христианские святыни. Крестовый поход, по их словам, Божеское, а не человеческое предприятие, в доказательство чего рассказывались всевозможные небылицы - о пророческих сновидениях, явлениях Христа, девы Марии, апостолов и святых, о небесных знамениях, якобы предвещавших грядущую битву христиан с поборниками ислама. Писавший в начале XII в., уже после Крестового похода, немецкий аббат-хронист Эккехард из Ауры, искренне убежденный в том, что иерусалимская война "предопределена была не столько людьми, сколько божественным соизволением", что она осуществилась в соответствии с библейскими предсказаниями, в десятой главе своего сочинения ("Об угнетении, освобождении и восстановлении святой Иерусалимской церкви") приводит длинный перечень чудес, случившихся в 1096 г., накануне похода. В этом своеобразном каталоге фигурируют и плывшие с запада на восток, а затем столкнувшиеся между собою кроваво-красные облака, и пятна, появившиеся на солнце, и стремглав пролетавшие кометы. Некий кюре сообщал пастве, будто лицезрел в небе двух сражающихся рыцарей; победил тот, который бился с большим крестом в руках. Толковали о слышавшемся в небесах грохоте битвы, о привидевшемся кому-то небесном граде, который, конечно, есть не что иное, как Иерусалим.

Широкое распространение получили якобы падавшие с неба грамоты, посредством которых господь изъявлял намерение взять под защиту ратников Божьих. По уверению Эккехарда Аурского, он сам держал в своих руках копию такого небесного послания (подлинник же его будто бы хранился в иерусалимской церкви Святого Гроба). Некоторые люди, писал аббат-хронист, "показывали знак креста, сам собою, божественным образом отпечатавшийся на их лбах или одежде или какой-нибудь части тела", что, по общему мнению, являлось указанием Господа Бога: надлежит приступать к войне против нехристей. Любые необычные явления в природе и в человеческой жизни вроде преждевременных родов у женщин интерпретировались как свидетельства приближения грозных событий.

Если проповеди епископов и аббатов рассчитаны были на рыцарство и феодальную знать, то монахи и юродивые обращались к простолюдинам. Высшие иерархи церкви - а ведь иные из них запятнали себя в глазах бедняков откровенным стяжательством (епископы нередко покупали за деньги свою доходную должность) - не внушали доверия низам. Идеальный пастырь рисовался им в образе человека, подражающего Христу и его апостолам, которые не владели никакими богатствами. Вот почему наибольшую популярность в массах приобрели тогда монахи Робер д'Арбриссель и в особенности пикардиец Петр Пустынник, фанатические проповедники священной войны, выступавшие зимой 1095-1096 г. главным образом в Северо-Восточной Франции и в Лотарингии, а Петр (несколько позднее) и в прирейнских городах Германии. Тот и другой, по всей видимости, действовали во исполнение поручений Урбана II.

Хронисты и вслед за ними многие историки XIX-XX вв. рисуют Петра Пустынника экзальтированным фанатиком. Он тоже демонстрировал якобы полученное им от Бога послание, в котором Вседержитель требовал освободить Иерусалим. Петр рассказывал собиравшимся вокруг него толпам, как, находясь паломником в Иерусалиме, увидел во сне самого Господа, повелевшего смиренному монаху направить стопы свои к иерусалимскому патриарху и, разузнав у него о бедствиях Святой земли под игом нечестивых, вернуться па Запад, возбудив там "сердца верных к тому, чтобы очистить святые места". И вот теперь он, Петр, с немалыми тревогами переплывший море и передавший Божье веление папе римскому, призывает своих слушателей взяться за оружие.

Надуманность всех этих небылиц давно доказана исследователями. Известно, однако, вместе с тем, что Петр Пустынник (или Петр Амьенский, как его называют иногда по месту рождения) обладал незаурядным ораторским талантом: речи монаха впечатляли не только народ, но и рыцарей. Сам образ жизни Петра Пустынника, его аскетизм, бессребреничество (он ходил, одетый в шерстяные лохмотья, накинутые на голое тело, не ел ни хлеба, ни мяса, питаясь лишь рыбой, и его единственным достоянием был мул) и в то же время его щедрые денежные раздачи бедноте (хронисты не называют источники, из которых он черпал нужные средства) - все это вкупе с зажигательными речами снискало ему большую славу среди крестьян: они видели в нем Божьего человека и толпами шли за ним, словно за святым или пророком. Их привлекала его нищета, его репутация монаха, чуждающегося всякой роскоши, умеющего примирять ссорящихся. "Многие, - повествует Гвиберт Ножанский, выдергивали шерсть из его мула, чтобы хранить ее как реликвию... Я не припомню никого, кому бы когда-нибудь были оказываемы такие почести".

Цели Крестового похода, провозглашенные папством, народная масса воспринимала по-своему: программа католической церкви перерабатывалась в сознании крестьянства сообразно его интересам, по существу враждебным интересам церковно-феодальных организаторов и вдохновителей Крестового похода. И хотя Петр Амьенский, как и другие подобные ему проповедники, фактически и формально проводил в жизнь планы папы, он в какой-то степени на свой лад выражал вместе с тем и чаяния низов. Урбан II, во всяком случае, едва ли помышлял о том, чтобы снимать с места тружеников, т.е., по существу, содействовать бегству крепостных от сеньоров; в лучшем случае, вероятно, он добивался от народа оказания материальной поддержки рыцарству. Увидев вскоре, какое широкое брожение в низах, прежде всего деревенских, вызвали призывы к Крестовому походу, церковнослужители предприняли попытки задержать сервов, но это оказалось уже невозможным.

Зимой 1095-1096 г. во Франции собрались многотысячные ополчения сельских бедняков, готовых отправиться в дальние края.

Еще могущественнее, чем благочестивые проповеди, действия крестьянской массы обусловливала страшная нужда, испытывавшаяся в то время деревней. Голод заставлял крестьян торопиться, поэтому их сборы протекали в лихорадочной спешке. Бедняки бросали свои лачуги, за бесценок сбывали кому угодно все, что можно было продать. "Никто из них не обращал внимания на скудость доходов, не заботился о надлежащей распродаже домов, виноградников и полей, - вспоминает очевидец происходившего... - Каждый, стараясь всеми средствами собрать сколько-нибудь денег, продавал как будто все, что имел, не по стоимости, а по цене, назначенной покупателями, лишь бы не вступить последним на стезю Господню". Всякий, по словам этого хрониста, "пускал в распродажу лучшую часть имущества за ничтожную цену, как будто он находился в жестоком рабстве или был заключен в темницу и дело шло о скорейшем выкупе".

Гвиберт Ножанский, конечно, не мог до конца понять настоящих побуждений крестьян. У него создавалось впечатление, что бедняки словно умышленно разоряли сами себя: "Все дорого покупали и дешево продавали... Дорого покупали то, что нужно было для пользования в пути, а дешево продавали то, чем следовало покрыть издержки". Они спешили, подчеркивает аббат, и это выражение четко характеризует настроение крестьянской массы. О величайшей поспешности, с которой бедняки стремились уйти, пишут и другие хронисты. Казалось - да так оно и было в действительности, - крестьяне горели нетерпением отправиться навстречу опасности.

Разумеется, очень многие были опьянены религиозной экзальтацией: отправлявшиеся истово молились, кое-кто выжигал кресты на теле - это было вполне в духе времени. Однако прежде всего деревенские бедняки торопились потому, что не хотели ждать сеньоров. Сервы спешили поскорее избавиться от своих притеснителей, и это стремление заглушало все благочестивые побуждения крестьянской массы.

В марте 1096 г. первые толпы бедняков из Северной и Центральной Франции, Фландрии, Лотарингии, Германии (с нижнего Рейна), а затем и из других стран Западной Европы (например, из Англии) поднялись на "святое паломничество". Крестьяне шли почти безоружными. Дубины, косы, топоры, вилы служили им вместо копий и мечей, да и эти орудия земледельческого труда были далеко не у всех. "Безоружные толпы" - так назовет их впоследствии греческая писательница-историк Анна Комнина. У них не было с собой ни коней, ни почти никаких запасов. Они двигались подобно беспорядочным скопищам переселенцев, кто - пешком, кто - на двухколесных тележках, запряженных подкованными быками, вместе со своими женами, детьми, скудным домашним скарбом. Сервы уходили прочь от крепостной неволи, притеснений и голода, втайне надеясь лучше устроиться на новых местах, в "земле обетованной". По дорогам, уже ранее проторенным паломниками, - вдоль Рейна, Дуная и далее на юг, к Константинополю, - потянулись длинные обозы.

К столице Византии вели две большие дороги, проходившие по Балканскому полуострову. Одна начиналась в Драче и пролегала через Охрид, Водену, Солунь, Редесто, Селимврию. Эта старинная дорога была проложена еще в древнеримские времена, она и называлась по-прежнему Эгнациевой дорогой. Другая пересекала вначале территорию Венгрии, а затем от Белграда тоже шла через болгарские владения Византии: вдоль дороги были расположены города Ниш, Средец (София), Филиппополь и Адрианополь. В этих областях, как мы знаем, было неспокойно из-за печенежских набегов, и обычно пилигримы следовали по Эгнапиевой дороге. Однако отряды бедноты двинулись как раз через Белград - Ниш, на юго-восток, к Константинополю.

Шли десятки тысяч людей. В отряде северофранцузских крестьян, которыми предводительствовал рыцарь Готье Неимущий, насчитывалось около 15 тыс. (из них лишь 5 тыс. кое-как вооруженных); около 14 тыс. включал отряд, возглавлявшийся Петром Пустынником; 6 тыс. крестьян выступили под командованием французского рыцаря Фульхерия Орлеанского. Почти столько же шло из рейнских областей за священником Готшальком, которого Эккехард из Ауры не зря называет "ложным слугой Бога"; примерно из 2 тыс. состоял англо-лотарингский отряд. Все эти группы крестоносцев действовали вразброд. Они были лишены всякой дисциплины.

Уже тогда крестьянским движением стремились воспользоваться в собственных целях наиболее воинственно настроенные рыцари. Таковы были французы Готье Неимущий с тремя братьями и дядей (тоже Готье), Фульхерий Орлеанский, Гийом Плотник, виконт Мелэна и Гатинэ (свое прозвище он получил за силу удара с плеча; несколькими годами ранее виконт попытал счастья в Испании) , Кларембод из Вандейля, Дрого Нейльский и другие титулованные, но полунищие воители. С крестьянами, выступившими из Германии, также отправился ряд рыцарей-авантюристов - из рейнских областей, Франконии, Швабии, Баварии. Это были некий Фолькмар, граф Эмихо Лейнингенский, не принадлежавший, впрочем, к категории бедняков (его владения лежали между Триром и Майнцем, и он состоял в родстве с архиепископом Майнцским), но отличавшийся невероятной жадностью и разбойничьим нравом, Гуго Тюбингенский, граф Хартман фон Диллинген и пр.

Рыцари постарались захватить предводительство простонародьем, и отчасти им это удалось. Именно рыцари-предводители вроде Гийома Плотника и Эмихо Лейнингенского выказали во время похода наибольшую беззастенчивость и жестокость. Кстати сказать, эти двое еще до отправления в путь ограбили церкви в собственных владениях, чтобы обеспечить себя деньгами на дорогу.

Несмотря на то, что крестьянские ополчения оказались "разбавленными" феодальным элементом, характер движения в целом не изменился, оно сохранило даже свой внешний облик. Стихийное со времени возникновения, движение крестьян протекало без какой-либо правильной организации, без общего плана. Бедняки-крестоносцы имели более чем смутное представление о том, где находится конечная цель их похода. По рассказу Гвиберта Ножанского, когда на пути попадался какой-нибудь замок или город, малые дети, ехавшие со взрослыми в тележках и слышавшие их разговоры о неведомом Святом Граде, "вопрошали, не Иерусалим ли это, к которому они стремятся".

Впереди одного из отрядов, находившегося в составе ополчения Петра Пустынника, шествовали... гусь и коза. Они считались проникнутыми божественной благодатью и пользовались большим почетом среди крестьян: по словам Альберта Аахенского, им "выказывали знаки благочестивого почитания сверх меры, и превеликая рать, подобно скотине, следовала за ними, веря в это всей душой". Крестьяне видели в обоих животных вожаков отряда. Каноник Альберт Аахенский, яростно возмущаясь "омерзительным преступлением глупого и сумасбродного пешего скопища", включил в свой рассказ знаменитый эпизод с гусем и козой. Для него, служителя церкви, это языческое заблуждение. И действительно, в религиозных представлениях крестьян причудливо переплетались христианские и дохристианские верования - почитание домашних животных вполне уживалось с официальной церковной идеологией. Ведь она усваивалась крестьянством на свой, особый лад и, может быть, как раз в остатках язычества своеобразно отражалась антифеодальная направленность похода бедноты.

Хотя рыцари и примкнули к крестьянскому сборищу, сами сервы старались по возможности отделываться от благородных попутчиков. Когда отряд Петра Пустынника пришел в Кельн (12 апреля 1096 г.), то уже через три дня, по сообщению хрониста Ордерика Виталия, масса крестьян поспешила дальше. С Петром в Кельне остались около 300 французских рыцарей, которые покинули город лишь спустя неделю после прибытия. Крепостным было явно не по дороге с рыцарями. Им приходилось иногда принимать феодальных авантюристов в качестве военных командиров, но по сути своей устремления деревенской бедноты и рыцарства были прямо противоположными.

По дороге крестоносцы вели себя как грабители. Проходя через земли венгров и болгар, они силой отнимали у населения продовольствие, отбирали лошадей, рогатый скот, овец, убивали и насильничали. Для бедноты грабеж был единственным способом добыть себе пропитание. Крестоносцы продолжали грабить и вступив на территорию Византии. У крестьян не было денег, чтобы уплатить за провиант, предоставленный им по распоряжению императора Алексея Комнина. К тому же в походе бедноты участвовало немало деклассированных элементов - всякого рода уголовных преступников, увидевших в крестоносном предприятии лишь удобное средство для грабежей и разбоев. "Много всякого сброду примкнуло к крестовому воинству не для того, чтобы искупить грехи, а чтобы содеять новые" - такую характеристику этим крестоносцам дает один из хронистов.

Значительная доля вины за разбой в землях венгров и болгар падает на рыцарские шайки, присоединившиеся к крестьянским толпам. В частности, именно рыцари почти целиком ответственны за жестокие еврейские погромы, которые в начале пути были произведены по их подстрекательству и при их прямом участии во французских, немецких и чешских городах (Руан, Реймс, Верден, Кельн, Шпейер, Вормс, Трир, Майнц, Магдебург, Прага, Мец, Регенсбург, Нейсс и др.). Особенно "отличился" при этом граф Эмихо Лейнингенский.

Немало рыцарей задолжали евреям-ростовщикам, и погромы представлялись графам и виконтам удобным средством "сполна рассчитаться" с заимодавцами, да еще и обогатиться за их счет, даже не достигнув Святого Града. Весьма неблаговидную роль во время этих массовых погромов сыграли и некоторые высшие сановники католической церкви. Майнцского архиепископа впоследствии прямо уличали в том, что он присваивал имущество евреев, заставляя их креститься: в этом случае-де они будут спасены. Таким путем архиепископ попросту вымогал деньги у своих жертв.

Еврейские погромы в Европе только предвосхищали кровавые "деяния франков и прочих иерусалимцев" на Востоке (так называется составленная итало-норманнским рыцарем хроника Крестового похода).

Венгры, болгары, греки дали энергичный отпор нежданным освободителям Гроба Господня. Они беспощадно истребляли крестоносцев, отбирали захваченную ими добычу, преследовали отставших. В стычках крестоносцы несли большие потери. По свидетельству Альберта Аахенского, отряд Петра Пустынника, которому близ г. Ниша пришлось вступить в сражение с византийскими войсками, покинул город, уменьшившись на четверть.

Миновав Филиппополь и Адрианополь, бедняки-крестоносцы направились к греческой столице. Толпы крестьян стали прибывать сюда с середины июля 1096 г. Они уже значительно поредели: ведь прошло три с лишним месяца после начала похода. Первым подошел отряд Готье Неимущего, а две недели спустя, 1 августа, с ним соединился отряд Петра Пустынника. Многим крестьянам, надеявшимся обрести свободу в землях сарацин, не удалось достигнуть даже Константинополя: крестоносцы потеряли в Европе около 30 тыс. человек. Едва ли не целиком погибли отряды Фолькмара, Готшалька и Эмихо Лейнингенского, хотя сами их предводители уцелели и добрались до города на Босфоре.

Деморализованные предшествующими грабежами, крестоносцы и в столице империи повели себя крайне разнузданно. Они разрушали и поджигали дворцы в предместьях города, растаскивали свинцовые плиты, которыми были выложены крыши церквей.

Византийское правительство вначале попыталось проявить сдержанность и терпимость по отношению к оборванным пришельцам. Алексей Комнин даже принял у себя во дворце Петра Пустынника и Фолькмара. Альберт Аахенский в своей "Иерусалимской истории" рассказывает об этой встрече следующим образом:

"Петр, будучи малого роста, имел великий разум и отличался красноречием. Императорские посланцы привели только его одного вместе с Фолькмаром к императору, чтобы тот удостоверился, верна ли дошедшая до него молва о Петре. И Петр доверчиво встал перед императором, и приветствовал его именем Господа Иисуса Христа, и поведал ему со всеми подробностями, как из любви к Христу и желая посетить его Святой Гроб он оставил родину. Он упомянул также, какие довелось ему за короткое время вынести теперь беды, и сказал императору, что вскоре за ним [Петром. - М. З.] явятся могущественные сеньоры, графы и светлейшие герцоги". В свою очередь, Алексей I посоветовал предводителю крестоносцев-оборванцев дождаться подхода крестоносцев-рыцарей. "Не переправляйтесь через Босфор до прибытия главных сил крестоносного войска, - сказал он, - вы ведь слишком малочисленны, чтобы одолеть турок". Василевс даже снабдил бедняков некоторыми средствами, чтобы дать им возможность удержаться некоторое время в столице. Куда там!, Крестьяне рвались к "земле обетованной", и Алексей I, убедившись, что уговоры бесполезны, счел за лучшее поскорее избавиться от непрошеных союзников. Менее чем через неделю после прибытия Петра Пустынника в Константинополь император начал переправлять крестоносцев на азиатский берег Босфора. Толпы пришельцев были собраны и размещены лагерем на южном берегу Никомидийского залива, примерно в 35 км к северо-западу от Никеи. Отсюда отдельные отряды стали на свой страх и риск совершать более или менее отдаленные вылазки, вступали в бои с сельджуками. Петр Пустынник, принявший на себя общее командование, к которому был совершенно непригоден, пытался остановить своих воинов, но это оказалось делом безнадежным. Он вернулся в Константинополь.

Вскоре в главном лагере разнесся слух, будто норманны взяли Никею. Весть об этом возбудила остальных крестоносцев, боявшихся упустить свою долю добычи. Они тотчас двинулись к Никее. Не дойдя до нее, воины христовы (так обычно именуют их латинские хронисты) были встречены заблаговременно подготовившимся к схватке сельджукским войском. 21 октября 1096 г. сельджуки перебили 25-тысячное ополчение ратников Божьих. Среди прочих пали и некоторые предводители, в их числе Готье Неимущий. Многие бедняки попали в плен и были проданы в рабство. Около 3 тыс. человек сумели избежать гибели и плена, спасшись стремительным бегством в Константинополь. Одни, продав здесь свои пожитки, постарались добраться домой, другие стали дожидаться подхода графов и светлейших герцогов.

[От Сосискина

Десятки тысяч погибших в Малой Азии так и не были погребены. Вот данные из [Литаврин Г.Г. Как жили византийцы (электронная версия)]: "...Византийцы, даже имея возможность похоронить перебитое турками воинство Петра Пустынника близ берега Мраморного моря, не сделали этого ни вскоре, ни впоследствии, и множество человеческих костей лежало здесь долгие годы". - Прим. Сосискина].

Таков был трагический финал попытки сервов бежать из-под власти сеньоров.

Крестовый поход бедноты в основе своей являлся не чем иным, как своеобразным, религиозно окрашенным актом социального протеста крепостных против феодальных порядков. Он представлял собою в некотором роде продолжение прежних, пассивных антифеодальных выступлений крепостной деревни. Массам крепостных пришлось дорого заплатить за попытку осуществить мечты об освобождении, совершив религиозный подвиг. Наивные иллюзии, вскормленные церковью в крепостной массе, придавленной умственной нищетой, разбились при первом же столкновении с реальной действительностью. Крестьяне обрели на Востоке не землю и волю, а только собственную гибель.

2.3. Начало похода рыцарства

В то время, когда сервы, двинувшиеся на Восток, либо уже сложили свои головы, либо находились на пути к этому концу, начался Крестовый поход рыцарства и знати, точнее говоря, поход, в котором им принадлежала решающая роль, ибо в нем участвовали и массы деревенской бедноты, увязавшиеся за графами и герцогами.

В августе 1096 г. тронулось в дорогу большое феодальное ополчение из Лотарингии и с правобережья Рейна. Предводительствовал им герцог Нижней Лотарингии (он владел ею с 1087 г.) Готфрид IV Бульонский (Бульон - замок в Арденнах). Герцогский титул и знатное происхождение (графы Булони, из рода которых он происходил, вели свою родословную от Каролингов) не обеспечивали прочности его владениям: полным властелином он являлся лишь в Антверпенском графстве да в замке Бульон, остальная же часть Нижней Лотарингии была пожалована ему германским императором на правах бенефиция [Бенефиция или бенефиций (лат.) здесь: вознаграждение доходной должностью или землей. Прим. Сосискина]. Завоевав в восточных странах земли, Готфрид IV надеялся занять более твердые позиции в феодальном мире.

К Готфриду Бульонскому присоединились его старший брат граф Евстафий Булонский и младший брат Бодуэн, тоже из Булони. Бывший церковнослужитель, этот последний вообще не имел на родине никаких владений, и желание приобрести их служило главным стимулом, побудившим его принять участие в священной войне. К герцогу Бульонскому примкнули многие из его вассалов, в том числе Бодуэн Ле Бург, двоюродный брат Готфрида IV, граф Бодуэн из Эно, граф Рено из Туля. Каждый вел свои вооруженные отряды. Все это рыцарское (в основном) войско направилось к сборному пункту крестоносцев Константинополю - по той же рейнско-дунайской дороге, по которой недавно проследовали отряды бедноты.

Венгерский король Коломан - через его земли только что прошли с грабежами крестьянские отряды - согласился предоставить свободный переход по своей территории лишь при условии, что ему дадут определенные гарантии: Венгрии на этот раз не будет нанесен ущерб. В подкрепление этих гарантий Готфрид IV должен оставить ему заложников. Коломан и герцог встретились на мосту через Лейту, потом еще раз в королевском дворце; после долгих пререканий они заключили соглашение. В качестве заложника Коломану оставили Бодуэна Булонского с близкими ему людьми. Когда ополчение Готфрида IV достигло Болгарии и перешло р. Саву, венгры вернули заложников. Это было в ноябре 1096 г. Лотарингские крестоносцы продолжали свой путь по византийским владениям. Без особых инцидентов они добрались к рождественским праздникам до предместий Константинополя.

Легенды более позднего времени превратили Готфрида Бульонского в главного героя Крестового похода. Ему приписывались особое религиозное рвение, удивительное личное мужество и выдающиеся способности военачальника. Альберт Аахенский, чья хроника "Иерусалимская история" представляет панегирик герцогу Лотарингскому, считает, что этим сеньором якобы руководили исключительно благочестивые мотивы. Собираясь встать на стезю Господню, он "часто испускал вздохи, ибо наибольшим желанием его души было прежде всего посетить святой град Иерусалим и узреть Гроб Господа Иисуса, и часто он открывал намерение своего сердца близким". Во время самого похода смелое вмешательство Готфрида IV в битвы решающим образом обусловливает их победоносный для крестоносцев исход. Стоит ему появиться на своем скакуне, как сельджуки, "удостоверившись в твердости души герцога и его воинов, опускают поводья коней и стремительно ударяются в бегство". Герцог пользуется уважением всего войска, в котором все, от мала до велика, повинуются его голосу и советам. Другой хронист уподобляет Готфрида Бульонского - по силе, ярости в бою, воодушевлению - гомеровскому Гектору.

Все эти хвалебные характеристики далеки от действительности. Известно, что у себя на родине сей благочестивый сеньор занимался систематическим разорением монастырей близ Бульона. Незадолго до отправления в поход Готфрид IV, чтобы как-то укрепить свою репутацию, по совету матери сделал даже несколько дарственных вкладов в ограбленные им же самим обители. Позднее, чтобы покрыть свои расходы, герцог, помимо всего прочего еще и заядлый антисемит (он во всеуслышание заявлял, что намерен отомстить за кровь Христа, пролитую иудеями!), вынудил евреев Кельна и Майнца уплатить ему 1 тыс. марок серебром.

[От Сосискина

В то время на всех граждан христианских государств Европы, независимо от их сословного и имущественного положения, был наложен "крестовый" налог. Кто не шел в поход - платил деньги. И много - чуть ли не 10% от имущества, а церковники, начиная со Второго Крестового похода - еще больше. Поэтому в приведенном М.А. Заборовым примере нет ничего экстраординарного. - Прим. Сосискина].

Что касается военных дарований, то ими он не отличался. Вообще, во всем предприятии Готфрид IV играл весьма скромную роль, и, пожалуй, именно его полная посредственность, его склонность к компромиссным решениям в острых спорах - словом, его принадлежность к сторонникам золотой середины сослужила определенную службу в его карьере, успешно начатой было после завершения Крестового похода, но быстро прерванной внезапной смертью.

Гораздо более заметными фигурами Крестового похода являлись предводители рыцарских ополчений Южной Италии и Франции князь Боэмунд Тарентский и граф Раймунд IV Тулузский.

Первый возглавил итало-норманнских рыцарей. Прошлое князя было связано с войнами норманнов против Византии. Еще в начале 80-х годов XI в., участвуя в кампании своего отца Роберта Гискара, Боэмунд стремился добыть себе земли на Балканах. Греки нанесли ему в 1083 г. поражение под Лариссой. Теперь этому князю представился удобный случай реализовать давнишние намерения. Владения Боэмунда в Южной Италии были незначительны: он унаследовал лишь маленькое княжество Тарент, все прочие земли Гискара достались его сыну от второго брака - Роджеру Борее. Анна Комнина, повествуя впоследствии о войске Боэмунда, отметит, что оно было не велико, ибо у предводителя недоставало денег. Поход на Восток, к которому призвал папа, открывал перед князем Тарентским широкие возможности. О богатствах восточных стран, в раздорах их правителей он был немало наслышан: вести об этом приносили купцы Бари и Амальфи, возвращаясь из Сирии и Палестины. Основать независимое княжество на Востоке стало заветной целью Боэмунда. В отличие от Готфрида Бульонского он обладал недюжинными военными и дипломатическими способностями, многолетним опытом боевого командира и с самого начала принялся обдуманно и методически проводить в жизнь свою программу.

Автор хроники "Деяния франков", норманнский рыцарь из окружения Боэмунда, представляет обстоятельства его отправления в поход случайными. Во время осады восставшего Амальфи Боэмунд-де увидел проходившие неподалеку войска французских рыцарей и, узнав, что они идут воевать за Святой Гроб, тотчас объявил, что тоже принимает крест. Князь, разорвав, мол, свой плащ на куски, понаделал кресты, которые и начал раздавать желающим. Охотников нашлось предостаточно, ибо, по словам другого хрониста, Гофреда Малатерра, в Италии было много молодых рыцарей, жаждавших приключений, "что столь естественно в этом возрасте".

В действительности же, как показали дальнейшие события, Боэмунд давно знал о папском предприятии и строил в связи с ним далеко идущие планы. Верно лишь то, что его примеру и в самом деле тотчас последовали многие мелкие сеньоры Южной Италии и Сицилии: известны, например, имена двоюродных братьев Ричарда Салернского и Райнульфа с сыном Ричардом, а также других норманнских вояк. Крест взял наряду с остальными близкий к Боэмунду его двадцатилетний племянник Танкред - безудельный и потому особо воинственный рыцарь, несомненно храбрый (хронист Рауль Каэнский уподобляет его отвагу львиной), но алчный авантюрист, заносчивый, хитрый и совсем лишенный качеств военачальника, настоящий сорвиголова.

Итак, осада Амальфи была снята, и в октябре 1096 г. воинство Боэмунда Тарентского погрузилось на корабли в Бари. Переплыв через Адриатику, норманны высадились в эпирской гавани Авлоне. Отсюда через Македонию и Фракию они двинулись к столице Византии. Предводитель этого ополчения Боэмунд Тарентский был бесспорно наиболее одаренным, умным, здравомыслящим из всех вождей крестоносцев и в то же время самым беззастенчивым в средствах достижения поставленных целей.

Как и у Готфрида Бульонского, у Боэмунда со временем тоже появились льстецы среди хронистов. Норманн Рауль Каэнский изображает его чуть ли не инициатором Крестового похода и уж во всяком случае - вождем, которого будто бы поддерживали народ всей Галлии, вся Италия, мало того - вся Европа: "Нет страны по ею сторону Альп, от Иллирии до океана, которая отказала бы Боэмунду в вооруженной поддержке". Это, конечно, сильное преувеличение. Однако Боэмунд и на самом деле сыграл видную роль в событиях Крестового похода.

Тогда же, в октябре 1096 г., отправилась в путь большая армия из Южной Франции. Ею предводительствовал граф Раймунд IV Тулузский. Жажда завоеваний еще в 80-х годах вовлекла его в испанскую реконкисту, но он потерпел в ней фиаско (подобно тому как Боэмунд Тарентский ничего не достиг в Греции). Неудача еще сильнее распалила предприимчивость графа. Невзирая на свой почтенный возраст (ему было далеко за пятьдесят), Раймунд IV первым отозвался на Клермонскую речь Урбана II.

Хронист Бодри Дольский выразительно описывает сцену, происшедшую в Клермоне после выступления папы. Там появились послы Раймунда Тулузского, во всеуслышание объявившие о желании графа по призыву апостольского престола защитить дело христианской веры. Однако церемония, исполненная графскими послами-рыцарями в Клермоне, была лишь эффектным спектаклем. Граф Сен-Жилль, как его обычно именуют хронисты, был завербован в число активных участников похода еще до его официального провозглашения. Все действия Раймунда IV в принципе осуществлялись по согласованию с Урбаном II, с которым он, как мы знаем, встречался до Клермонского собора. Папа вначале намеревался даже поставить графа во главе всего крестоносного воинства, но опасение вызвать недовольство других, полных честолюбия баронов, участвовавших в походе, помешало этому замыслу.

Целый год Раймунд IV готовился к выступлению. Он рассчитывал прочно обосноваться на Востоке, создав здесь собственное княжество: недаром перед отправлением в дорогу граф поклялся, что целиком посвятит остаток дней Крестовому походу и не вернется на родину. Он захватил с собой и жену Эльвиру Кастильскую (во время осады Триполи родившую второго сына), французские же владения поручил сыну Бертрану.

Под знамена Раймунда Тулузского встали сотни, а быть может, тысячи средних и мелких феодалов Южной Франции - из Бургундии, Гаскони, Оверни, Прованса и других областей, в том числе несколько епископов. Среди высших прелатов выделялся папский легат, прикомандированный к войску крестоносцев, первый крестоносец, епископ Адемар де Пюи. Во время похода ему надлежало блюсти политические интересы римской курии. Этот слуга Божий был вместе с тем и опытным воином. Хронист рассказывает, как, облачившись в рыцарские доспехи, епископ Пюи сражался против соседних сеньоров, покушавшихся на церковные поместья в его епархии. Он умел обращаться с оружием и, по словам современника, ловко держался в седле. Однако взять на себя обязанности военного предводителя крестоносной рати епископ был не в состоянии. Подобно двум другим легатам, тоже направленным Урбаном II к крестоносцам, Адемар де Пюи выступал лишь духовным главой последних и выполнял некоторые организаторские функции.

Южнофранцузское ополчение двинулось через Альпы, вдоль берегов Адриатики, миновало Истрию, Далмацию и далее пошло по Эгнациевой дороге к византийской столице.

Примерно в то же время сели на коней и рыцари Северной и Средней Франции. Раньше других собрался в дорогу Гуго Вермандуа, младший брат французского короля Филиппа I, тщеславный рыцарь, владевший лишь крохотным графством, приданым жены, а потому упорно домогавшийся власти и богатства. Он сколотил небольшой отряд из своих и королевских вассалов и еще в августе 1096 г. направился в Италию. По дороге Гуго Вермандуа побывал в Риме, где папа вручил ему знамя св. Петра: оно должно было символизировать религиозные устремления графа, который отправился на священную войну. Из Бари он морем поплыл к берегам Греции. Этому незадачливому авантюристу не повезло с первых же шагов: у восточных берегов Адриатики буря разбила его корабли, многие рыцари и гребцы погибли, а сам Гуго, по словам Анны Комниной, был выброшен волнами .на берег близ Драча (Диррахия). Византийского правителя этой области дуку Иоанна Комнина, племянника императора, граф еще из Бари, велеречиво именуя себя "самым великим из живущих под небом", уведомил о своем скором прибытии. Сюда было заблаговременно направлено посольство из 24 французских рыцарей. Предупреждение оказалось явно излишним: сопровождаемого почетным императорским эскортом и потерпевшего кораблекрушение "героя" препроводили в Константинополь - фактически как почетного пленника.

Несколько позже двинулись в путь многочисленные ополчения французских рыцарей под предводительством герцога Роберта Нормандского, графа Этьена Блуаского и Шартрского, женатого на герцогской сестре Адели, и графа Роберта Фландрского (сына ранее упоминавшегося паломника Роберта I Фризона).

У себя дома Роберт Нормандский, по прозвищу Короткие Штаны, старший сын Вильгельма Завоевателя, находился в весьма стесненных обстоятельствах. Постоянно воюя с братом, английским королем Вильгельмом II Рыжим, он безуспешно оспаривал свои права на его трон. "Короткоштанный" едва не лишился и самой Нормандии. Крестовый поход избавляй его от всех неурядиц и сулил завоевание земель.

Различные мирские, сугубо прозаические побуждения толкнули к участию в походе и довольно состоятельного, но стремившегося к большему, хотя и крайне малодушного графа Этьена Блуа из Шартра и графа Роберта II Фландрского. К герцогу Нормандскому примкнули не только его французские вассалы, но и бароны и рыцари из Англии и Шотландии. Изрядное число крестоносцев потянулось и за двумя другими предводителями. У графа Фландрското, например, было около 1 тыс. вассалов - многие из них приняли участие в Крестовом походе.

Все эти французско-английские ополчения, перейдя Альпы, в ноябре 1096 г. прибыли в Италию, где большей частью остались на зиму. В Лукке Роберт Нормандский, Роберт II Фландрский, Этьен де Блуа "и другие из наших, кто хотел", как пишет Фульхерий Шартрский, свиделись и говорили с находившимся там Урбаном II, от которого получили благословение. Папа напомнил: крестоносцы должны действовать соответственно интересам церкви. Лишь весной следующего года, да и то не без приключений (в Бриндизи накануне отплытия один корабль, как рассказывает Фульхерий Шартрский, вдруг опрокинулся возле самого берега, при этом погибли четыреста человек обоего пола), они направились морем к Драчу, а оттуда по той же виа Эгпациа - к Константинополю.

Так, разными путями, но примерно из одинаковых побуждений двинулись в Крестовый поход ополчения рыцарства и князей, а с ними и новые многотысячные толпы бедняков, по-прежнему надеявшихся на лучшую долю в дальних странах.

Рыцари были несравненно лучше подготовлены к походу, чем опередившие их скопища переселенцев из крестьян. Они запаслись средствами на дорогу. Многие заложили или распродали свои имения и другую собственность. Готфрид Бульонский заключил соответствующие сделки с льежским и верденским епископами: за 3 тыс. марок серебром он продал им некоторые из своих поместий и даже родовой замок Бульон заложил первому из них. Подобным же образом поступили с иными своими владениями Раймунд Ту-лузский и ряд его будущих лангедокских соратников. Герцог Роберт Нормандский урвал 10 тыс. марок серебром у своего коронованного брата, который, чтобы изыскать нужную сумму, в свою очередь, обложил чрезвычайным налогом собственных подданных, включая духовенство, поднявшее ропот по этому случаю. Феодалы меньшего ранга тоже распродавали свои права (судебные, охотничьи) и закладывали недвижимость.

Клюнийские монахи, красноречиво порицавшие на словах алчность и корыстолюбие, не прочь были умножить богатства своих обителей за счет крестоносцев. Точно так же епископы и аббаты Лотарингии, Южной Франции и иных областей спешили не упустить благоприятные возможности - крестоносцы нуждались в деньгах, и цены на недвижимость упали. Церковные иерархи по дешевке скупали поместья сеньоров и рыцарей, собиравшихся в Крестовый поход. По выражению американского историка Ф. Данкэлфа, церковь "сделала хороший бизнес на покупках и приобретении в залог за деньги собственности крестоносцев".

Запасаясь звонкой монетой, рыцари в то же время позаботились и об оружии. Вооружение и снаряжение феодального войска было значительно совершеннее, чем у крестьян. Каждый рыцарь имел при себе меч с обоюдоострым стальным клинком. Иногда такой меч служил и для религиозных надобностей: перекладина, отделявшая эфес от клинка, придавала мечу форму креста, и рыцарь мог, воткнув меч в землю, молиться перед ним. У рыцаря было также деревянное копье с металлическим наконечником, обычно ромбической формы. Помимо своего прямого назначения - колоть противника - копье выполняло и подсобную функцию: под наконечником прикреплялся флажок с длинными лентами, которые, развеваясь на скаку, пугали коней противника. Необходимой принадлежностью рыцарского вооружения был также деревянный, обшитый металлическими пластинками щит (круглой или продолговатой формы). В бою рыцарь держал его левой рукой. Голову крестоносца прикрывал шлем, а тело кольчуга (иногда двойная) или латы. На ноги надевались кожаные наколенники и снабженные металлическими пластинками поножи. Рыцарь в полном вооружении представлял собою как бы подвижную, на коне, крепость. Много всяческого воинского имущества везли крестоносцы; кроме него, они прихватили с собой и охотничьих собак, и клетки с соколами (для охоты в пути).

Относительно более правильной (по сравнению с крестьянской) была и организационная структура рыцарских ополчений. Тем не менее они никогда, с самого начала и до конца похода, не представляли собой единого войска. Отдельные отряды ничто не связывало друг с другом. Каждый сеньор отправлялся со своей дружиной. Не было ни высших, ни низших, формально кем-либо назначенных предводителей, ни единого, общего для всех командования [Это не так. Хоть и несовершенное, но командование разного ранга было. Данный факт следует из нижеследующего изложения самого Заборова. Смотри внимательно. - Прим. Сосискина]. Никто не задумался о том, чтобы выработать какой-либо общий план кампании или хотя бы установить точный маршрут для отрядов. Состав отдельных ополчений, стихийно группировавшихся вокруг наиболее именитых сеньоров, менялся, поскольку рыцари частенько переходили от одного предводителя к другому в надежде извлечь из этого те или иные выгоды.

Еще не достигнув Константинополя, эта разбойничья рать с крестами на груди начала грабить и насильничать. Лотарингские рыцари целых восемь дней занимались грабежами в Нижней Фракии: предлогом для ратников Готфрида Бульонского послужило известие о том, что Алексей будто бы держит в плену Гуго Вермандуа. Жестокие насилия над населением Эпира, Македонии и Фракии чинили норманнские рыцари Боэмунда Тарентского. По признанию безвестного рыцаря-хрониста, находившегося в этом отряде, они отнимали у жителей все, что находили. Между г. Касторией и р. Вардаром норманны целиком разрушили один город: в нем жили еретики-павликиане, и этого оказалось достаточным, чтобы всех их истребить.

Не менее дикими разбоями ознаменовался переход крестоносцев графа Тулузского через Далмацию. Его хронист и капеллан (исповедник-секретарь) Раймунд Ажильский в своей "Истории франков, которые захватили Иерусалим" рассказывает, как жители Далмации (Славонии), "пустынной, горной и бездорожной страны, в которой мы три недели не видели ни зверей, ни птиц", отказывались продавать что-либо рыцарям и давать им проводников, как при приближении крестоносцев они бежали из селений, убивали скот, лишь бы он не достался воинам с крестами на знаменах, а сами, хорошо зная местность, укрывались в горных ущельях и густых лесах, где "нашим вооруженным рыцарям нелегко было преследовать этих безоружных разбойников" - так называет мирных далматинцев провансальский хронист.

На самом деле, конечно, разбойниками были сами крестоносцы. Раймунд Тулузский снискал себе печальную известность в Далмации своими зверствами: однажды он (о чем не без похвальбы повествует его капеллан) приказал выколоть глаза, отрезать носы, отрубить руки и ноги шестерым далматинцам, захваченным в плен рыцарями. Во фракийских городах Руссе и Редеете рыцари графа Сен-Жилля, по словам того же Раймунда Ажильского, взяли огромную добычу. С .воинственным кличем "Тулуза, Тулуза!" они атаковали Руссу и, ворвавшись в город, учинили там погром.

Продвижение крестоносцев по Балканскому полуострову сопровождалось разнузданными грабежами. Однако это было лишь начало. Во всей своей неприглядности воины христовы предстанут позднее.

2.4. Крестоносцы в Византии

Алексей I и его окружение были чрезвычайно встревожены известиями о том, что, как писала позднее Анна Комнина, весь Запад, все племена варваров, бесчисленные франкские ополчения направляются к греческой столице. Нашествие этих "спасителей", двигавшихся на Восток с завоевательными намерениями, могло быть чрезвычайно опасным для Византии: ведь крестоносцев было не менее 100 тыс. К тому же среди них находились предводители, искони враждебные Византии, вроде Боэмунда и его соратников, которые, по словам той же Анны, "давно жаждали завладеть Ромейской империей". Византийская писательница впадает в односторонность, предполагая - очевидно, это мнение было распространено и в византийских правительственных сферах, - будто "графы, и особенно Боэмунд, питая старинную вражду к самодержцу, искали только удобного случая отомстить ему за ту блестящую победу, которую он одержал над Боэмундом, сразившись с ним под Лариссой" (в 1083 г.). Анна Комнина ошибочно считает, что "им во сне снилось, как они захватывают столицу".

В действительности у крестоносцев была другая цель. Однако их появление в пределах империи породило обоснованное беспокойство ее правящих кругов. Алексей I встретил воинов христовых недоверчиво. Он принял меры к тому, чтобы по возможности избавить византийские владения, через которые проходили рыцарские ополчения, от разнузданности латинян. Отряды печенегов, находившиеся на службе империи, получили приказ, сообщает Анна Комнина, "следовать и наблюдать за варварами и, если они станут нападать и грабить близлежащие земли, обстреливать и отгонять их отряды". Приказ этот неукоснительно выполнялся, о чем с раздражением упоминают латинские хронисты.

Опасаясь крестоносного воинства и воздвигая различные преграды на его пути, Алексей I вместе с тем не прочь был использовать силы незваных пришельцев с Запада в интересах Византии. Он решил склонить их вождей к принесению ему ленной присяги за все те земли, которые будут завоеваны крестоносцами и которые Византия ранее утратила в результате успехов сельджуков и других восточных народов: Малую Азию, Сирию и Палестину. Чтобы сделать главарей рыцарства сговорчивее, василевс (еще в то время, когда ратники Божьи бесчинствовали на Балканах) начал наносить им с помощью печенежской конницы ощутимые удары. Несколько отрядов Раймунда Тулузского было разгромлено византийцами близ Редесто: крестоносцы бежали с поля боя, бросив оружие и оставив поклажу.

Одновременно в ход было пущено все искусство византийской дипломатии: греки являлись ее непревзойденными мастерами. Император выслал навстречу отрядам крестоносцев своих чиновников, распорядившись, как пишет Анна Комнина, "дружелюбно встретить переправившихся [через Адриатику. - М. З.], в изобилии поместить на их пути запасы продовольствия". Когда в ноябре 1096 г. буря выбросила на берег Гуго Вермандуа и его доставили в Константинополь, Алексей I, рассказывает дочь василевса, "принял его с почетом, всячески выражал ему свою благосклонность, дал много денег и тут же убедил стать его вассалом и принести обычную у латинян клятву". Этим был создан своего рода прецедент.

Однако навязать остальным главарям крестоносцев вассальные узы оказалось все-таки сложнее. Когда лотарингско-немецкое ополчение Готфрида Бульонского подошло 23 декабря 1096 г. к Константинополю и расположилось лагерем близ входа в залив Золотой Рог, возникла острая конфликтная ситуация. Герцог уклонился от ленной присяги византийскому императору, хотя от имени последнего его склонял к ней сам Гуго Вермандуа. Тогда Алексей I, отбросив в сторону дипломатические экивоки, оцепил лагерь Готфрида IV печенежской конницей.

2 апреля 1097 г. произошла стычка императорских отрядов с лотарингцами: лучники Алексея I с константинопольских стен засыпали их градом стрел. Правда, по словам Анны Комниной, император якобы приказал "метить главным образом мимо", чтобы только устрашить латинян, но, как видно из ее же описания событий, вспыхнуло настоящее сражение, а отнюдь не его имитация: "Завязалась жестокая и страшная битва: упорно сражались и всадники вне города, и те, кто стоял на стенах. Самодержец ввел в бой свои собственные войска [личную гвардию. - М. З.] и обратил латинские фаланги в бегство".

Крестоносцев основательно потрепали, и тогда Готфрид Бульонский вынужден был уступить: "Придя к нему [василевсу. - М. З.], он дал ту клятву, которую от него требовали". По свидетельству Альберта Аахенского, Алексей I, согласно византийским обычаям, даже усыновил своего ленника. Ему отвалили много денег, устроили в его честь пышные пиры и вслед за тем поспешно переправили через Босфор. Вновь последовало распоряжение в изобилии доставлять всякое продовольствие крестоносцам, двинувшимся от Халкедона по дороге в Никомидию и разбивших затем свой лагерь в Пелекане.

Поспешность переправы имела свои причины: Алексей I не хотел допустить одновременного пребывания всех крестоносных ополчений под Константинополем, т.е. соединения, скопления варварской рати, которое грозило нарушить его замыслы. В особенности опасался император приближавшегося к столице войска исконного врага Византии - предводителя итало-сицилийских норманнов Боэмунда Тарентского. Однако именно Боэмунд, по крайней мере на первых порах, причинил императору менее всего хлопот. Его отряды прибыли к Константинополю 9 апреля 1097 г., и он, как говорит Анна Комнина, "понимая свое положение", без проволочек и колебаний согласился стать вассалом Алексея I.

Разумеется, императору пришлось тоже кое-чем поступиться: с таким коварным противником надо было действовать осмотрительно. Норманнский хронист, воспевавший подвиги Боэмунда в Крестовом походе, напишет впоследствии, что его герой взял крест по мотивам религиозного свойства, считая поход на Восток "духовной войной". Куда более проницательный Алексей Комнин судил о намерениях норманнского предводителя вернее, нежели его западные панегиристы: во время переговоров о вассальной присяге он, по признанию того же хрониста, обещал предоставить Боэмунду территорию вблизи Антиохии "в 15 дней ходу длины и 8 дней - ширины". Подобное обещание в какой-то мере устраивало норманнского главаря, который, как пишет Раймунд Ажильский, "по честолюбию жаждал стать князем града Антиохии", хотя претендовал и на большее. Боэмунд добивался титула "великого доместика Востока", т.е. фактически командующего всеми военными силами Византии в Азии, но получил отказ.

Так или иначе, сделка была заключена. Впрочем, никакого значения своей присяге норманнский искатель добычи не придавал, хотя и рассыпался в дружеских уверениях ("я пришел к тебе как друг твоей царственности"). Да и Алексей I, раздавая обещания и одаряя Боэмунда драгоценностями, сохранял бдительную подозрительность по отношению к новому вассалу, не собираясь это показали дальнейшие события - всерьез принимать во внимание обязательства, вытекавшие для него самого из положения сюзерена.

В конце апреля войско князя Тарентского также было переправлено в Малую Азию.

В это время близ Редесто появилось внушительное ополчение Раймунда Тулузского. К Константинополю стали подтягиваться и другие рыцарские отряды. Под стенами столицы сосредоточились весьма крупные силы вооруженных паломников. Город переживал тревожные дни. Алексей I, правда, предусмотрительно позаботился о том, чтобы "спасители Гроба Господня" не наводнили столицу. Им разрешено было входить туда только небольшими группками. Но и такие меры предосторожности были малодейственными. На улицах нередко завязывались столкновения между греками и крестоносцами. Византийской аристократии рыцари казались дикарями, и своим поведением пришельцы словно старались поддержать эту репутацию: держались грубо, вызывающе, заносчиво. Так, во время приема в императорском дворце один из титулованных западных мужланов уселся на трон василевса. Пригороды Константинополя крестоносцы грабили, у греков отбирали продовольствие.

Того, что предоставили власти, оказалось мало для прокормления прожорливой оравы воинов христовых, не склонных предаваться лишь коленопреклоненным молитвам в церквах, но зарившихся на все богатства огромного города. Он произвел на них сильное впечатление: не случайно капеллан Фульхерий Шартрский, участвовавший в походе и побывавший в Константинополе, оставил его насыщенное реалистичными деталями описание. И этот же благочестивый пастырь не устает восхищенно перечислять дары, полученные рыцарями от византийского самодержца, который выдал им "вволю из своих сокровищниц - и шелковых одеяний, и коней, и денег".

Льстя одним, задабривая посулами и одаривая других, умело скрывая собственные страхи и опасения, Алексей I твердо вел свою линию: добивался от главарей христова воинства клятвы в том, что все города и земли, которые им удастся отвоевать у сельджуков, будут возвращены Византии. Многие не сразу соглашались пойти навстречу этому требованию. Граф Раймунд Тулузский наотрез отказался от вассальной присяги, заявив, что взял крест не для того, чтобы самому стать господином, и не для того, чтобы сражаться за кого-либо иного, кроме одного Бога: только ради него-де он оставил свои земли и богатства. Боэмунду Тарентскому пришлось уговаривать строптивого провансальца, не обладавшего присущей норманну гибкостью. Предпринимая попытку уговорить Раймунда IV, сразу же разглядевшего в нем соперника (ведь граф Тулузский стремился стать верховным командиром всего крестоносного воинства), сам Боэмунд рассчитывал войти в большее доверие к императору. Однако уговоры не помогли.

Тогда Алексей I попробовал проучить Раймунда силой, употребив тот же прием, который принес желанные плоды при переговорах с Готфридом Бульонским. Куда там! Граф Тулузский - а он, по выражению одного историка, был благочестив, как монах, и жаден, как норманн, - опасался, что присяга императору лишит его земель, приобретение которых являлось его заветной целью.

В конце концов 26 апреля 1097 г. Раймунд IV согласился лишь на расплывчатое обязательство: не причинять ущерба императору, его жизни и чести. Это было некое подобие вассальной присяги, но не более. Тем не менее Алексея I удовлетворила и такая эрзац-клятва. Вскоре василевс и граф Тулузский тесно сблизились между собой: почвой для такого сближения послужила общая враждебность к Боэмунду Тарентскому.

На первых порах проявил неуступчивость и Танкред, племянник Боэмунда. Чтобы избежать вассальной присяги, он, переодевшись, с группой рыцарей ночью уехал из Константинополя и поторопился переправиться через пролив. По рассказу Рауля Каэнского, этот рыцарь-авантюрист крайне сожалел о принесении Боэмундом оммажа византийскому императору: ведь князь "отправился, чтобы царствовать, а нашел иго. Он шел, чтобы возвыситься, а содействовал возвышению другого, сам же унизился". Он, Танкред, того мнения, что бывшие греческие владения па Востоке, ныне находящиеся под властью сельджуков, должны перейти к крестоносцам. Коль скоро греки утратили эти владения, отдав их сельджукам, то с утверждением там христианской веры незачем возвращать эти земли столь слабым покровителям. "Защиту их могут обеспечить только франки; вернуть города и крепости грекам - это все равно что вернуть их туркам" - такова была точка зрения Танкреда.

В конце концов дипломатические ухищрения византийцев взяли верх над строптивостью и алчностью крестоносных предводителей. Почти все они стали вассалами Алексея I. Тут, конечно сыграли свою роль и уловки опытного дипломата - василевса. Этьен Блуаский, в неподдельном восторге от его щедрости и обходительности, писал своей жене Адели о пребывании .рыцарей в Константинополе: император "щедрейшим образом одаряет наших князей, облегчает положение рыцарей подношениями, кормит бедняков раздачами. Твой отец, любимая моя [Вильгельм Завоеватель. - М. З.], раздавал много и помногу, но столько едва ли было". Еще большее значение, однако, имело иное: рыцарям пришлось пойти на компромисс, поскольку наиболее проницательным из их предводителей было ясно, что успех войны с сельджуками в немалой степени зависит от взаимоотношений крестоносцев с остающейся у них в тылу Византией. Само собой, в большинстве своем новоявленные вассалы василевса, памятуя о порядках, царивших у них на родине, понимали и другое - то, что решающим фактором, который определит судьбу будущих завоеваний, явятся не юридические формальности, а реальное соотношение сил.

2.5. Сражение за Никею

В апреле - мае 1097 г. рыцарские ополчения и отряды были переброшены в Малую Азию.

Первая битва с сельджуками произошла за Никею, столицу румского султана Кылыч-Арслана ибн Сулеймана. Овладение ею являлось необходимым условием дальнейшего успешного продвижения крестоносцев через Анатолию, на главной военной дороге которой лежал этот город. Не менее важным овладение Никеей было и для Византии: никейский пятиугольник мощных стен с тремя сотнями башен представлял собой сильное укрепление, которое, если бы сельджуки его утратили, могло служить надежной защитой Константинополю против любых покушений с их стороны.

6 мая 1097 г. рыцарские ополчения, пройдя от Пелекана и Никомидии, одно за другим подошли к Никее и приступили к ее осаде. Отряды Готфрида Бульонского блокировали город с севера, норманны Танкреда (вскоре к нему присоединился и подоспевший из Константинополя Боэмунд) - с востока, граф Тулузский со своими провансальцами, прибывший 16 мая, - с юга. Окружение города было неполным: его юго-западная часть оставалась свободной - отсюда к Никее примыкало Асканское озеро, и по воде доступ в город ничем не был прегражден.