Крот в аквариуме

— Так точно!

— Ну вот и хорошо.

Четверг, 16 ноября, резиденция американской миссии

Ночью Тренту — такой оперативный псевдоним был присвоен в ГРУ Полякову еще в 1951 году в его первую командировку в США — приснился тревожный сон: будто стоит он перед почтенным старцем около высокой белокаменной церкви, а чуть поодаль улыбался ему лохматый сатана и, подмигивая, манил пальцем к себе. Старец, словно зная его намерения, просил раскрыть их, а сатана в это время отрицательно мотал головой. И тут на него такая оторопь нашла, что он не знал, что сказать в ответ. И тогда старец угрюмо изрек: «Ты живешь непутевой жизнью и при здравом уме своем поступаешь как безумец. Ты получил от Бога сердце, способное наслаждаться чувствами всего истинного, доброго и светлого, а теперь ты убиваешь в себе эти чувства. Ты носишь в себе тяжесть бесовщины и так уже привык к ней, что не замечаешь ее. И даже сам увеличиваешь ее, потому что сатана, оспаривая тебя у Господа Бога, удесятеряет эту тяжесть и гонит тебя к нему. Вини во всем самого себя, потому что дьявол нашел в тебе что-то такое, к чему можно было пристать. Гони вон его из души, иначе сокрытое зло никогда не замрет в тебе, и от этого будет тебе тесно на Земле и в мире Божьем». В этот момент он очнулся и только тогда понял, что все это привиделось ему во сне…[4]

После сна щемящее чувство тревоги не покидало Полякова весь день. Сон мешал ему собраться с мыслями и на другой день. Придя на работу, он начал просматривать поступившую с утра служебную почту. Но на ум ничего не шло. Отодвинув в сторону лежавшие перед ним документы, он вышел из-за стола и с понурым видом направился к окну. Откинув занавеску, прижался лицом к стеклу и стал смотреть вниз на проходящих мимо людей. Будто привлекаемые какой-то неведомою силой, они поднимали головы и смотрели на его окно — одни, как ему казалось, укоризненным, другие — беглым уничтожающим взглядом. Некоторые, увидев его в окне, словно приходили в замешательство и ускоряли шаги, поправляя на ходу галстук или шляпу. В голове Полякова внезапно возникла успокоительная мысль: вероятно, его душевное состояние через чувство зрения передавалось другим людям и потому они устремляли на него свой неприязненный взгляд.

Отвернувшись от окна, Поляков подошел к зеркалу, закрепленному на дверце шкафа. Посмотрев на себя, он удивился: на массивной квадратной голове с короткой шеей образовались большие залысины, на высоком лбу появились глубокие морщины. «По-разному, наверно, смотрят на мою физиономию люди, — подумал он. — Одни с уважением, а другие с недоверием или даже с ненавистью…» Самому ему это лицо ничего не говорило, оно было безразлично ко всему…

В этот момент раздался телефонный звонок.

— Дмитрий Федорович, — раздался в трубке знакомый голос подполковника Сенькина. — Мы ждем тебя в машине…

— Кто мы? — не дал ему договорить Поляков.

— Моя и твоя супруги. Забыл, что ли, что нас ждут в восемнадцать тридцать в апартаментах генерала О'Нейли?

— Да-да, Анатоль Борисович, в суматохе дня я совсем забыл об этом, — слукавил Поляков, хотя с самого утра ждал этого часа.

— Не забудь взять зонтик, Дмитрий Федорович, а то дождь идет.

— Я, как и многие американцы, всегда ношу его с собой. Хотя ты не хуже меня знаешь, что если в Нью-Йорке наклевывается дождик, то поднимается такой сильный ветер, что никакой зонтик уже не нужен, потому что его невозможно раскрыть… Хорошо, я выхожу.

На прием в американскую миссию советские офицеры с женами прибыли к точно назначенному времени. Кроме О'Нейли и его супруги, в офисе находились полковник Фейхи с супругой и еще трое атлетически сложенных незнакомых мужчин, одетых в смокинги с черными «бабочками». Не представляя их, О'Нейли сообщил, что это его знакомые, занимающиеся изучением русского языка, а приглашены они для того, чтобы попрактиковаться в разговорной речи с русскими офицерами. Сенькин и Поляков сразу поняли, кто они и что присутствие их далеко не случайное. Естественно, это стало настораживать и тяготить советских разведчиков, и поэтому за трапезой они старались меньше пить и говорить.

Беседа началась с осуждения американцами ввода советских войск в Венгрию для подавления мятежа антиправительственных сил, затем перешли к обсуждению вопроса об ухудшении советско-китайских отношений и о развертывании американских баллистических ракет, нацеленных на СССР. При этом незнакомцы в смокингах не обмолвились ни одним русским словом, говорили между собой только по-английски.

Прием в американской миссии длился около двух часов. По его окончании первыми вышли на улицу супруги Сенькины и жена Полякова, а сам он был остановлен на пороге офиса одним из незнакомцев, назвавшимся Джоном Муром, который полушепотом опять же по-английски спросил:

— Почему вы, мистер Поляков, изменили свое решение сообщить генералу О'Нейли что-то очень важное?

Поляков вздрогнул, но не растерялся:

— Это было вызвано неуверенностью в моей личной безопасности.

— Я гарантирую ее вам, если вы согласны встретиться со мной на пересечении Шестой авеню с Шестидесятой стрит через полтора часа.

— О'кей, — ответил шепотом Поляков и как ошпаренный выскочил из офиса, прекрасно понимая, что даже небольшая задержка наедине с американцами вызовет подозрение у Сенькина.

Так оно и получилось. Анатолий Борисович заметил его душевное смятение и не удержался, чтобы не спросить:

— Ты чего такой всполошенный?

Невероятным усилием воли Поляков сохранил внешнюю невозмутимость и, не растерявшись, ответил:

— Они пытались втянуть меня в дискуссию о бывшем министре иностранных дел Молотове и о несправедливости понижения его в должности. Я отказался от обсуждения этого вопроса, сказал, что вы ждете меня на улице, на дожде и, извинившись, убежал от них…

По прибытии в гостиницу «Троцкий» — такая вывеска была над входом в холл, хотя на самом деле отель имел другое название — «Камерун», Поляков предупредил супругу, что вынужден на некоторое время уйти из дома по служебным делам. Нина Петровна Киселева — она оставила после замужества девичью фамилию — отнеслась к его предупреждению с пониманием. За шесть лет совместного проживания в Нью-Йорке она знала, что частые вечерние отлучки мужа из гостиницы были связаны с проведением операций по связи с агентами.

Встреча с Джоном состоялась в назначенном месте в половине одиннадцатого вечера. Увидев Полякова, Мори улыбнулся: он был доволен, что советский разведчик сдержал свое слово и явился на их первую конспиративную встречу. Поскольку дождь еще продолжался, Джон предложил Полякову сесть в машину, и только тогда они отъехали на несколько миль, а затем припарковались в каком-то глухом темном переулке. Американец не стал скрывать свою принадлежность к спецслужбам США, но при этом не конкретизировал, к какой именно службе он имеет отношение. Лишь по характеру профессионально задаваемых в лоб вопросов, а именно кем является Поляков — «чистым» дипломатом или разведчиком и почему он искал контакт с генералом О'Нейли, а не с представителем ФБР, — Поляков понял, что Джон — фэбээровец, и это обрадовало его. Не испытывая угрызений совести, он точно так же, как и Джон, сообщил всю правду о себе: «Я — военный разведчик, полковник, заместитель резидента по нелегальной работе в США».

Седовласый Джон Мори впервые в практике своей работы столкнулся с таким податливым русским, который легко шел на контакт и этой своей легкостью вызвал даже отторжение и подозрение: «А не подстава ли он?» И Мори, решившись сразу поставить все точки над «и», дал понять об этом русскому полковнику:

— Скажите честно, вас внедряют к нам? И так же честно ответьте на другой вопрос: вы крепко стоите за советскую власть?

Трент-Поляков улыбнулся и шутливо обронил:

— Вообще-то, конечно, лучше крепко стоять, чем сидеть за нее.

Джон правильно понял его и, блеснув белыми зубами в веселой улыбке, опять спросил:

— В таком случае ответьте и на третий вопрос: почему в первую свою командировку в США вы не искали контакта с нами?

Тут Трент немного растерялся, невольно возникла пауза, потом он сказал:

— Если честно, тогда у меня были опасения быть засвеченным вами. Эти опасения остаются у меня и сейчас.

— А вот этого я не могу понять: почему возникают у вас такие опасения? — удивился Джон.

— Да потому, что неумело работает ваша контрразведка! При ведении наружного наблюдения за интересующими ФБР советскими гражданами ваши «топтуны» постоянно проявляют в работе недопустимую небрежность. Выражается она в том, что в радиопереговорах при передвижении по улице или в поездках по загородным трассам они называют фамилии контролируемых вами объектов наблюдения. Вы, очевидно, не знаете, что наша контрразведка на вашей же территории успешно осуществляет перехват радиопереговоров американских филеров. И вообще посольская резидентура КГБ круглосуточно контролирует эфир в Нью-Йорке. Отсюда и идут мои опасения…

Сообщение Полякова подействовало на Джона Мори ошеломляюще. Вздрогнув, он сделал большие глаза — это был для него неприятный сюрприз.

— Любое упоминание обо мне в радиоперехватах, — продолжал Трент, — может стать причиной засветки меня перед советской контрразведкой. Именно это обстоятельство и удерживало меня в те годы от установления контакта с вами.

— О'кей, мистер Поляков. С этого дня я готов выполнять функции громоотвода в те моменты, когда молния может ударить в вас. Заверяю, что впредь ваша фамилия не будет фигурировать ни в радиопереговорах, ни в наших сводках, ни в других оперативных документах… Вы будете проходить у нас под другим именем или номером.

Трент кивнул и, одарив его довольной улыбкой, сказал:

— Хорошо. Что от меня требуется?

— На первых порах не очень многое. Если хотите, чтобы мы поверили вам с первой встречи, то, пожалуйста, назовите имена шифровальщиков, которые работают под крышей вашего представительства при ООН, а также и в посольстве СССР в Вашингтоне. Если не сможете назвать сейчас, то подготовьте список их к следующей встрече.

— Я назову их вам прямо сейчас, — торопливо ответил Трент. — Но только тех, кого знаю точно.

И он назвал Мори шесть фамилий советских шифровальщиков, работавших в загранпредставительствах, аккредитованных в США. Записав их в своем блокнотике, Джон неожиданно спросил пренебрежительным тоном:

— У вас есть ко мне вопросы?

Трент уставился на американца недоуменным взглядом, подумав о том, что, наверное, как он и предполагал, на этом их контакт заканчивается: «Да ему что? Он получил нужную информацию, и аля-улю, ничего больше ему не надо. Потому и не назначает следующую встречу». Испугавшись своего же предположения, он поспешил заверить Мори:

— Поверьте, мистер Джон, я, как резидент нелегальной разведки, буду вам очень полезен и в будущем. Вы только не провалите меня.

— Это не в наших интересах, мистер Поляков, — спокойно ответил ему Мори. Поняв, что долгой возни с вербовкой русского полковника не будет, он доверительным тоном добавил: — Если я правильно понял, то вы по своей доброй воле готовы с нами сотрудничать?

Вздохнув облегченно, Поляков ответил кивком, а потом сказал:

— Да, это так. И потому я хочу еще раз заверить, что готов идти с вами до конца, чем бы это ни грозило мне.

Такая навязчивость настораживала Джона Мори, но он, делая вид, что обрадован его твердым заявлением, прищелкнув пальцами, ободряюще улыбнулся и воскликнул:

— О'кей! А почему вы по своей инициативе идете на сотрудничество с нами, мы поговорим в следующий раз — ровно через десять дней в десять часов утра на девятом этаже вашей гостиницы. Вас устраивает это место?

Поляков замешкался: он жил со своей семьей и семьями других разведчиков на шестом этаже и, естественно, опасался вызвать подозрения возможной случайной встречей его и Мори с кем-либо из знакомых постояльцев. Это во-первых. А во-вторых, нарушался принцип конспиративности. И потому он был в душе не согласен с таким его предложением. Но торг в его ситуации был неуместен. Поэтому, опасаясь вызвать отрицательные эмоции у Джона с первой же встречи, он решительно ответил:

— Да!

— Тогда позвольте, я подвезу вас? — предложил Джон Мори.

— Нет, спасибо. Я доберусь общественным транспортом. Так будет безопаснее…

Когда Поляков вышел из машины, то у него возникло ощущение, что за ним кто-то наблюдает. Заподозрив это, он, как опытный разведчик, решился на небольшой эксперимент: перешел на другую сторону переулка, несколько раз проверился и, не обнаружив ничего подозрительного, поспешил к остановке такси. Перед тем как сесть в машину, оглянулся: в столь позднее время на улице никого не было. Поняв, что стали сдавать нервы, он заставил себя немного успокоиться…

Вторник, 21 ноября, Нью-Йорк

После встречи с Джоном Мори настроение у Полякова было хуже некуда, он постоянно ощущал безысходность своего положения и опасную зыбкость под ногами. Понимая, что совершил предательство и зашел слишком далеко, что теперь уже не выбраться из капкана, в который добровольно загнал сам себя, он все чаще стал уединяться в своем кабинете. Ему казалось, что он отрешен от разведывательной деятельности и что движется по какой-то никого не интересующей, бесполезной орбите. Голос разума подсказывал, что он совершил непоправимую ошибку, которой нет оправдания. Он и сам до конца еще не осознавал, что толкнуло его к такому подлому поступку. «Ведь ничто не угрожало моему существованию и благополучию. И здесь, и в Москве. Что же со мной происходит? Я ли это?» — не раз спрашивал себя Поляков.

Зыбкость его положения усиливалась еще и недоверием, которое, как ему казалось, проявляет Джон. «Надо же такому быть: я выдал ему имена шестерых шифровальщиков, а он все еще смотрит на меня с недоверием и подозрением, — возмущался Поляков. — Ничего не понимаю! То ли он завербовал меня, то ли это была ознакомительная беседа? Возможно, после того как они убедятся, что я назвал подлинные фамилии, они оценят это и займутся мною более серьезно».

В дополнение к этим мыслям его продолжал мучить и такой вопрос: «Неужели Джон в самом деле подозревает, что я — подстава КГБ?» Отгоняя эту неотвязную, угнетающую его мысль, он начал опасаться, что контрразведка ПГУ может засечь его контакты на последующих операциях по связи с Джоном Мори. Чтобы погасить такие опасения, Поляков начал злоупотреблять спиртным. Это не осталось без внимания его жены. Она стала все чаще замечать, что муж в последнее время сам не свой, стал часто пить, ведет себя замкнуто, разговаривает с нею нехотя и скупо, словно боясь сболтнуть лишнее. Было видно, что он скрывает что-то. Она сообщила об этом его коллегам, проживавшим в том же отеле, однако никто из них не придал этому значения.

По прошествии еще некоторого времени она не выдержала и спросила у него:

— Что с тобой происходит, Дима? Почему ты такой скованный стал? Может, у тебя что-то случилось? Или ты заболел?

— Ничего у меня не случилось! И не задавай мне больше глупых вопросов! Помалкивай, а не то нам всем плохо будет! — огрызнулся он, досадуя больше на себя за то, что его переживания заметила жена.

Не понравились Нине Петровне его объяснения.

— Это почему же нам плохо будет?

Он понял, что сказал не то, что нужно, и тут же начал оправдываться:

— Ну что ты изводишь меня своими ненужными вопросами? Ты же видишь, что отвечать мне нечем. Если бы даже и знал, что отвечать, то все равно бы промолчал.

— Это что же за такая запретная тема? — возмутилась она.

— Да нет, тема не запретная.

— Тогда в чем же дело?

— Дело в том, что есть такой закон: что бы ты ни сказал вслух, завтра же об этом будут знать все, даже кого это не касается и кого следует опасаться.

И тут она разозлилась, махнула рукой.

— Ну хватит мозги мне пудрить! Неужели ты не замечаешь, что я перестаю понимать тебя?

— А чего тут непонятного! — хмыкнул он. — Вот когда под зад коленом дадут мне, тогда ты поймешь, как жить дальше без меня.

Лицо жены мгновенно помрачнело. И тут он спохватился, сообразив, что сказал опять не то, что нужно. Явно недовольный, что не смог скрыть своего состояния перед супругой, что сболтнул лишнее, он стал успокаивать себя: «Все решения уже приняты, повлиять уже ни на что нельзя и волноваться теперь нечего. Да и не тот сегодня день, чтобы опасаться разоблачения. Тот день еще не скоро придет и от него мне никуда уже не деться. Уж он-то все расставит на свои места. Вот его и надо бояться! А сегодняшний, завтрашний и все последующие дни, недели, месяцы, а может быть, и годы — это время пока для приятных бесед, увеселений и благ. И все-таки Нину надо успокоить и объяснить ей, почему я такой нервный стал…»

Эти успокоительные мысли пронеслись в его голове в одно мгновение, и он сказал жене, которая продолжала стоять и напряженно смотреть на него, что его беспокоят последнее время служебные дела.

— Бегаю с утра до вечера, как Бобик, пытаюсь делать все хорошо, а нашему начальству никак не угодишь: все не то, все не так.

— Ну, уж если тобой, трудягой, недовольны, то кто же тогда пользуется расположением у твоих шефов?

И она обиженно удалилась в другую комнату, а он, уединившись в своей, выпил снова фужер виски. Однако алкоголь не дал спасительного состояния — забыть, отрешиться, успокоиться, — и он опять погрузился в неприятные размышления о своей дальнейшей судьбе. Все существо его продолжала разрывать борьба мотивов. Закрадывалась мысль отказаться от сотрудничества с ФБР и тем самым предотвратить непредсказуемые последствия за измену Родине. При одной этой мысли его начинал трясти нервный озноб. «Что же делать? Как поступить в этой ситуации?.. Чтобы этот вопрос больше не мучил меня, надо ответить прямо и честно самому себе на вопрос: с кем я, с ними или против них? Но в случае отказа от продолжения сотрудничества фэбээровцы смешают меня с дерьмом или просто ликвидируют без всякой огласки. Но это еще полбеды, может получиться и гораздо хуже, если ФБР передаст досье на меня в советское посольство. Нет, как ни крути, а назад пути нет!»

И он твердо решил: «С ФБР и ЦРУ надо сотрудничать. Главное, надо продать себя как можно дороже. А опасности провала мне не стоит бояться. Не так-то просто будет расколоть меня — профессионала, знающего методы работы КГБ и их технические возможности. В конце концов, кто не рискует, тот не пьет шампанского…» И Поляков опять налил себе виски и осушил фужер до дна.

Потом подошел к окну и начал по привычке смотреть вниз с шестого этажа отеля. У черного лимузина стояла группа улыбавшихся молодых американцев с букетами ярких цветов. Это вызвало у него чувство зависти к веселым и беззаботным ребятам, которым не нужно было думать о том, что будет с ними завтра. «Они и завтра, и послезавтра будут жить так же весело и безмятежно, как сегодня. А что будет со мной?» — задумался опять Поляков. В памяти его невольно всплыли воспоминания о прожитых годах — путаные и неприятные. Трудное детство и юношество в Старобельске Луганской области, жестокие бои в Великую Отечественную войну и полное разочарование в советской действительности после смерти Сталина. Особенно при захватившем власть Никите Хрущеве. Его маразматические лозунги «о коммунизме не за горами», неспособность отвечать на вызовы быстро меняющейся ситуации в стране и мире, авторитаризм в решении внешнеполитических и внутриэкономических проблем и разрушили идеологические устои Полякова, толкнув его в стан противника[5]. Подорвало его веру в руководящую верхушку партии и навязанное Хрущевым осуждение культа личности Сталина, разоблачение антипартийной группировки во главе с Молотовым, а также снятие с должности и увольнение из Вооруженных Сил министра обороны СССР маршала Георгия Жукова.

Воскресенье, 26 ноября, штаб-квартира ФБР

Перед тем как провести вторую встречу с советским полковником Поляковым начальник отдела ФБР Джеймс Нолан пригласил к себе Джона Мори и Дэвида Мэнли для обсуждения тактики ведения беседы с объектом их заинтересованности. Нолан сообщил им, что в целях зашифровки полковнику Полякову, как дипломату, присваивается оперативный псевдоним Топхэт[6].

— В документах и личных беседах он будет с сегодняшнего дня фигурировать под этой кличкой, — предупредил Нолан. — А теперь о двух досье на Топхэта. Одно велось со дня его приезда в первую командировку в США с тысяча девятьсот пятьдесят первого года по пятьдесят шестой, другое — с пятьдесят девятого по сей день. Ознакомившись с этими двумя досье, я не могу понять: что заставило советского полковника, заместителя резидента ГРУ пойти на добровольное услужение своему главному противнику? Поэтому я ставлю перед вами задачу — попытаться разговорить Топхэта и выяснить, что же побудило его встать на нашу сторону. С выяснения именно этого вопроса, — начальник отдела смотрел на Мэнли, — вы и должны начать с ним беседу… — Видя недоуменный взгляд Дэвида, Нолан сделал паузу и, глядя на него, вежливо спросил: — Тебя, очевидно, удивляет, почему я обращаюсь в том числе и к тебе? Дэвид кивнул и негромко обронил:

— Да, меня это удивляет. Почему вдвоем надо ехать из Вашингтона в Нью-Йорк на проведение беседы? Вы считаете, что Джон не справится один?

Нолан улыбнулся и полушутя сказал:

— Твое присутствие, Дэвид, необходимо для того, чтобы Топхэт в беседе один на один не перевербовал уважаемого нами Джона на свою сторону. А если говорить серьезно, то мне, как, наверное, и вам, не хотелось бы попасть под пресс Тощего Джима[7]. Вы же хорошо знаете, что мистер Энглтон смотрит на вербуемых нами русских, особенно из числа перебежчиков, как на реальных «кротов»[8]. А главное, потом невозможно доказать обратное, поскольку его поддерживает сам Аллен Даллес[9]. Он дал Тощему Джиму полную власть в манипулировании всеми контрразведывательными операциями. Поэтому, чтобы не попасть впросак и не быть нам троим уволенными, надо убедиться: не подстава ли он? К тому же мне важно иметь и твое, мистер Мэнли, мнение о Топхэте. В плане его откровенности с нами.

Дэвид усмехнулся.

— Неужели после того, как он выдал нам шестерых шифровальщиков, у вас все еще остаются какие-то сомнения и опасения?

Нолан заскрежетал зубами. Слова Дэвида Мэнли задели в нем что-то глубинное.

— Да, они у меня остаются. И вот почему… — Побагровевший начальник отдела осекся, молча взял со стола одну из папок, полистал ее, затем положил на прежнее место и сказал: — Все дело в том, что Топхэт может действительно являться подставой. Мои подозрения основываются на следующих фактах из его досье…

И Нолан начал рассказывать о содержимом первой папки, датированной 1951–1956 годами, в частности о том, что в те годы у Топхэта родился сын, который через три месяца заболел серьезной, трудноизлечимой болезнью. Спасти ребенка могла тогда только сложная операция. Но денег на ее проведение у Топхэта не хватило, и он вынужден был обратиться за материальной помощью к своему резиденту генералу Склярову. Тот, естественно, запросил Центр о выделении 400 долларов на лечение сына. Однако руководство ГРУ Генштаба отказало ему в этой просьбе…

— Он что, сам рассказывал вам лично десять лет назад? — поддел и без того рассерженного Нолана его подчиненный Мэнли.

— Мы узнали об этом через своих людей в Военно-штабном комитете и через них же предложили прооперировать сына Топхэта в нью-йоркской клинике, но при условии, если он согласится оказать Америке некоторые услуги. Но он не пошел на это. Сын же без надлежащего оперативного лечения вскоре умер. Через два года, когда родился второй сын, к Топхэту на официальных приемах не раз подходили под разными предлогами наши сотрудники и намекали ему о том, что поскольку сын родился в Америке, то он и его семья могут на законном основании получить американское гражданство. Однако Топхэт категорически отверг тогда наши предложения. Для сковывания его разведывательной деятельности мы за ним установили плотное наружное наблюдение и создали ему невыносимые условия для работы. Подключилась к этому и полиция. Его машину останавливали на улицах Нью-Йорка и требовали документы для проверки, а на стоянке у представительства СССР на 680 Парк-авеню стали наклеивать на стекла машины квитанции о штрафе за якобы неправильную парковку.

Нервы у Топхэта в конце концов не выдержали, — продолжал Нолан, — и незадолго до окончания срока своей командировки он обратился к офицеру службы безопасности при Военно-штабном комитете подполковнику Гинзбургу с просьбой оградить его от неправомерных действий копов. Посоветовавшись с мистером Гувером, мы дали добро на прекращение таких незаконных акций. Все, что я сообщил вам сейчас, свидетельствует о том, что Поляков в те годы не шел ни на какие контакты с нами. А теперь вдруг сам напрашивается на сотрудничество, заверяя, что готов идти с нами до конца…

Нолан долго молча смотрел на задумавшихся Мори и Мэнли, потом, откинувшись на спинку кресла, спросил:

— Но неужели и после всего этого, что я сейчас сообщил, у вас не возникает подозрений в том, что Топхэт — скорее всего, подстава советской разведки? Смотрите, что получается: в первой командировке он был недоступен для нас, не шел ни на какие контакты. Потом уехал в Москву, поработал там три года и вернулся к нам уже в качестве резидента нелегальной разведки. Два года он никак не проявлял себя, мы, со своей стороны, тоже не выказывали своего интереса к нему. А теперь, когда до окончания его второй командировки осталось полгода, он, видя, что мы не обращаем на него внимания, начал сам искать подходы к нам. Меня больше всего удивляет и то обстоятельство, что человек, прошедший войну с Германией, награжденный двумя боевыми орденами, идет добровольно на прямое сотрудничество с нами. Я могу еще как-то понять, когда кто-то из советских граждан изменяет Родине ради денег. Что касается Топхэта, то для оправдания его поступка я не вижу достаточных и убедительных причин. А посему нам нужна сейчас полная гарантия того, что он, возвратившись в Москву, не доложит своему начальству об успешном внедрении в ФБР. Поэтому, повторяю, нам надо выяснить, что могло стать побудительным мотивом его перехода на нашу сторону. Другой задачей вашей беседы должно стать раскрытие с его помощью состава резидентур ГРУ и КГБ в Нью-Йорке и Вашингтоне. И, если он раскроет это, то у нас появится возможность руками Топхэта сводить на нет все усилия самой опасной для США советской разведки. Если Топхэт назовет вам хотя бы несколько человек, то шансы на доверие к нему у нас увеличатся. Можете так и сказать ему.

Терпеливо выслушав монолог Нолана, первым опять откликнулся Дэвид Мэнли: