Дороги и тропы

Дома у меня хранится несколько памятных вещиц из Ростова: каменный наконечник стрелы, осиновый лемех, очень похожий на валек, каким в деревне бабы колотят белье, маленькая, величиной с ручные часы, икона, исполненная в прошлом веке мастерами финифти, иначе говоря, писанная эмалевыми красками. (Промысел этот и теперь существует в Ростове.) И особенно дорога мне пластинка с записью ростовского колокольного звона. При нынешнем засилье «транзисторной музыки» порою чувствуешь почти потребность услышать простые глубокие звуки, исторгнутые древнейшим из музыкальных снарядов. Огромное расстояние отделяет примитивные, казалось бы, звуки, рожденные на колокольне, от тончайшего совершенства симфонической музыки. Но, честное слово, испытываешь глубокое волнение, слушая мерные удары колокола с подголосками маленьких колоколов и чириканьем воробьев, уловленным микрофонами на колокольне в паузах между ударами. Стены жилья в эти минуты перестают существовать. Чувствуешь большие пространства с плывущим над ними набатом, и воображение без труда рисует людей, идущих на вечевую площадь, или тревожную сумятицу городского пожара, или приближение к стенам города неприятеля.

С древнейших времен колокола на Руси сопровождали весь жизненный путь человека. Колокольный звон объединял людей на праздниках и перед лицом неприятеля. Колокола звали людей на совет, в непогоду указывали дорогу заблудившимся путникам, часобитный колокол отсчитывал время. И видно, велика была мобилизующая сила звуков, коль скоро Герцен назвал свой мятежный журнал «Колоколом», если, покорив город, неприятель первым делом увозил из него вечевой колокол, а русские цари за провинность отправляли колокола, как людей, в ссылку.

Петр I переплавлял колокола в пушки. В тридцатых годах, помню, в нашем селе Орлове тоже снимали колокола. Огромная толпа любопытных. Бабы крестились: «Трактора будут лить». И действительно, в том же году по селу, сверкая шпорами, проехал новенький трактор, подтверждая для нас, мальчишек, реальность странного превращения.

Репродуктор вытеснил колокол. Но, согласитесь, интересно ведь услышать и понять звуки минувшего. Помните, в фильме «Война и мир» торжественный колокольный звон? В другой картине — «Семь нот в тишине» — есть прелестный рассказ о звоннице и звонарях. И наконец, грампластинка, приносящая звоны прямо в твое жилье... Во всей России сохранилось, кажется, одно только место, где можно записать эти звуки,— Ростовский кремль, звонница Успенского собора.

Звонница построена старанием все того же Ионы Сысоевича и являет собою архитектурный шедевр, прекрасно соединивший Успенский собор с кремлем. Но и своему основному назначению — звонить — она отвечала много веков как нельзя лучше, Главный большой инструмент — колокол «Сысой» весит две тысячи пудов. Пять других колоколов весом (и, стало быть, голосом) слабее «Сысоя», но в силу знатности тоже имеют персональные имена, происхождения совсем не божественного: «Полиелейный», «Лебедь», «Баран», «Козел», «Голодарь». Семь маленьких колоколов имен не имеют...

Отлить, поднять на шестиэтажную высоту и надежно подвесить тысячи пудов бронзы — дело нешуточное, если учесть, что тягачей и подъемных кранов во времена царя Алексея Михайловича не было. Лить больших размеров колокола чаще всего приходилось тут же, около колокольни. В самом центре кремля есть теперь живописный пруд. Была же тут колокольная яма. В торжественный момент литья собиралось у ямы великое множество ростовского люда. Фейерверк расплавленной бронзы, дымящиеся фартуки мастеров, серебряный дождь монет летит в яму — «для голоса». Момент этот уподобить можно нынешним стартам ракет. Час же, когда колокол повисал над землей и исторгал первые звуки, был едва ли менее значительным, чем благополучный выход спутников на орбиту. «На своем дворишке лью колоколишки, дивятся людишки»,— писал Иона Сысоевич кому-то из своих современников. Мы чувствуем тут и усмешку, и сознание значительности содеянного. Подтрунивать над собой могут только сильные люди. Таким и был отец Ростовского кремля Иона Сысоевич. Самый большой и самый последний колокол он отлил незадолго до смерти. Видимо, размышляя о жизни, он отдал должное своему деревенскому, почти мужицкому происхождению, назвав колокол именем своего отца—«Сысой».

В размышлении у звонницы уместно сказать: сами по себе колокола не звонят. Вечная бронза молчалива, как молчалив и рояль, которого не коснулась рука. И не думайте, что звонить так же просто, как, скажем, бить в чугунную доску. Приноровившись, можно, конечно, раскачать даже стопудовый язык «Сысоя». Но вести мелодию десятью разноголосыми колоколами — тут нужен мастер, музыкант с хорошим слухом, вкусом и пониманием дела. Громадность музыкального инструмента требует присутствия на колокольне не менее пяти звонарей, и, стало быть, мы имеем дело с необычным оркестром.

За сотни лет Ростов вырастил и схоронил на своем погосте много поколений мастеров-звонарей. Они же сами творили колокольную музыку, шлифовали ее, и до нас дошли подлинные шедевры звонов. Гектор Берлиоз, Шаляпин, Горький специально приезжали в Ростов услышать звоны колоколов.

В Ростове сегодня живут четыре старика звонаря. Это последнее звено в цепи, идущей из XVII века. Умрут — утратится единственная возможность услышать голос былых времен. К этому нельзя относиться спокойно. Умение стариков надо непременно кому-нибудь передать. В былые времена, когда звонили часто, это могло случиться само собой. Теперь же звонят по редкому случаю (записи на пластинку или запись для фильма), к тому же старикам уже и трудно подниматься на колокольню. Значит, надо специально кого-то учить. Возможно, для этого понадобятся деньги (совсем небольшие), чтобы заинтересовать стариков и тех, кто хотел бы учиться. Мы тратим изрядные средства на реставрацию. Надо и это считать реставрацией памятника (единственного!). Забота о нем не должна запоздать.

Всегда есть опасность утратить великие ценности. «Джоконду», когда привозили в Нью-Йорк показать людям, ставили за бронированными стеклами и охраняли целым нарядом полиции из-за боязни, что украдут. Памятники искусства, подобные Ростовскому кремлю, украсть невозможно. Но они могут быть утрачены по небрежению, по халатности, невежеству и равнодушию. Ростовский кремль на своей судьбе испытал в совокупности все эти беды. Беды обрушились сразу же после смерти Ионы Сысоевича. Сначала утрата вкуса и мастерства в текущем строительстве, потом вовсе упадок и запустение. Без присмотра погибли древние книги, летописные свитки, иконы, архивные документы. В палаты въехала уездная канцелярия, купцы заняли постройки под склады вина и соли. У кремлевской стены, на том месте, где стоял когда-то «славный ученостью» Григорьевский затвор, устроили скотобойню. Дело дошло до того, что генерал-инженер Бетанкур предложил разобрать кремль и сложить на его месте гостиный двор, иначе говоря, европеизированный караван-сарай для торговцев. Это было за девятнадцать лет до убийства Дантесом Пушкина и может быть хорошим свидетельством тому, что если мы сами не бережем своей славы, то дантесы и бетанкуры поднимают на нее руку. К счастью, в тот раз злодейство не совершилось, хотя уже успели разобрать верх часобитной башни и верхний этаж Красной палаты. Усилием патриотов, среди которых надо назвать достойных нашей памяти ростовчан Титова и Шлякова, в конце прошлого века в кремле начались восстановительные работы. Великая постройка осталась жить.

В 1953 году над Ростовом узкой полосой как раз над кремлем пронесся необычайный для этих мест ураган. «Крыши и покрытия куполов несло над озером, как бумагу». Кремль опять был выведен на крайнюю грань бедствия. Но в этот раз не было вопроса: восстанавливать — не восстанавливать? Правительство отпустило хорошие деньги. И стараниями талантливого архитектора Владимира Сергеевича Баниге кремль не просто восстановлен, но предстает перед нами в своем изначальном образе. Кропотливым исследованием сняты все несообразности поздних пристроек, устранены ошибки торопливых починок. И хотя мастерам-реставраторам работы еще немало, мы уже видим кремль таким, каким зодчие возвели его триста лет назад.

По Ростовскому кремлю хорошо пройти с другом-единомышленником, когда при каком-нибудь новом открытии или догадке испытываешь радость шевельнуть локтем: смотри... и почувствовать: друг тебя понял.

Но со звездным небом, морем, лесом и полем, а также с искусством, отмеченным принадлежностью к вечности, необходимо побывать иногда совсем одному.

Ростовский кремль я несколько раз видел вечером, не спеша проходя по обтекающим постройки и стены дорожкам. В такое время на озере обязательно тарахтят одна-две моторки, слышно, как говорят у машины, оглядываясь на кремль, шоферы, слышно часы на городской башне. Иногда почти комаром гудит невидимый где-то над остатком зари самолет. И среди этих вечерних, приглушенных, но четко обозначенных звуков стоит молчаливый, смутно белеющий кремль...

Ощущение прошлого в прямой связи с тем, что тебя окружает, с тем, что тебя касается в жизни, всегда давало людям уверенность в будущем, всегда давало человеку необходимое равновесие в размышлениях о смысле жизни и своем месте в ней. Мы говорим: памятники старины и революции воспитывают в нас ощущение Родины, причастность к ее судьбе. Это верно и очень важно. Но это не все. Узнавание всего прекрасного, что сделали жившие прежде, оставляет у любого человека ощущение и его нужности на земле. Это великое и необходимое людям чувство. И если Ростовский кремль помогает у кого-нибудь родить это чувство, спасибо судьбе за то, что он есть на нашей земле.

ДЕРЕВНЯ РОССИЙСКОГО АКАДЕМИКА

Одна из бесчисленных деревень. Не лучше и не хуже других. Но выбор наш не случайный — в этой деревне родился Михаил Васильевич Ломоносов.

Построек, связанных с жизнью великого человека, тут не осталось. Время не пощадило ничего, кроме маленького пруда, вырытого отцом академика. В пруду семья Ломоносовых держала к столу карасей. У дороги темнеет елка, как раз против нее и находится этот пруд, поросший лозинками. За прудом справа домик-музей. Он построен как раз на том месте, где когда-то стояла изба Ломоносовых. От дома видно: белеет Двина, вернее, один из многих ее рукавов, называемый тут Курополка. По реке вниз уходили когда-то на промысел зверобои. По реке мимо этой деревни не один раз проплывал Петр I. Увидев его в этом месте, соседнее село Холмогоры било в колокола и палило из пушек.

Деревню называли Денисовкой. По заблуждению многие из нас родиной Ломоносова считают село Холмогоры. (Холмогоры стоят через реку, в трех километрах.) Заблуждение проистекает из того, что Денисовка была никому не известной деревней. Холмогоры же старше Москвы и были известны по всей России как крупный северный город, принимавший заморские корабли, а из глубин российских встречавший корабли с медом, льном, воском, мехами и хлебом.

Для полной точности надо сказать: совсем недавно установлено: Ломоносов родился в деревне Мишанинской. Это известие взволновало и огорчило денисовцев. Но страсти поулеглись, когда уточнили: деревни давным-давно слились в одну, и название «Мишанинская» перестало существовать. Не существует сегодня и название «Денисовка». Деревня именуется Ломоносово.

В музее хранится макет старой Денисовки: несколько домиков, засыпанных снегом, дорога. По дороге с рыбным обозом ушел в Москву юноша Ломоносов. Он ни разу потом не был в родной деревне. И вернулся сюда недавно отлитым в бронзе. Скульптору удалась фигура мужика, ставшего первым академиком России. Бронзовый Ломоносов сидит на камне перед входом в деревенскую школу. В его времена школы в Денисовке не было. И четыре недели надо было идти пешком до Москвы. Сегодня, кончая школу, деревенский парень может в тот же день оказаться в Москве.

Ломоносов... При этом слове мы сразу же вспоминаем человека в белом завитом парике, румяного и полнолицего. Мы так привыкли к этому образу, что иного Ломоносова не представляем. А ведь был и без парика Ломоносов. В маленьком деревенском музее долго стоишь именно перед этим портретом Ломоносова без парика. Большелобый лысеющий человек. В этом лице легче разглядеть русского парня, выраставшего на краю деревянной России. Деревянные избы. Деревянные прялки, посуда, лодки. Рыбацкие сети, светец для лучины... В окошко музея видны берег реки, поросший красным ивовым хворостом, оттаявший косогор и посиневший лед на реке. И не так уж много надо воображения, чтобы представить себе идущего с веслом парня по имени Михаил... И конечно, вот этот Ломоносов без парика писал о начале своей дороги в Москве: «Несказанная бедность... В день на денежку хлеба и на денежку квасу... Школьники, малые ребята, кричат и перстами указывают: «Смотрите-де, какой болван, лет в двадцать пришел латыни учиться».

Так начинался первый наш академик. В деревенском музее любовно собраны свидетельства всех деяний великого земляка. Сегодня даже просто перечислить все сделанное великим человеком представляет немалую трудность. Он был первым нашим поэтом и первым физиком. Он был великим знатоком российского языка, в основе нынешней нашей грамматики лежит «Грамматика» Ломоносова. Он был химиком, астрономом, механиком и художником. Ему принадлежат большие труды по здравоохранению, географии, минералогии, картографии и философии. Книга Ломоносова «Древняя российская история» была первым печатным трудом по русской истории и первым учебником. Он первый указал на возможность пройти на восток северными морями. Во время наблюдения за Венерой он предположил существование на ней атмосферы... Если искать сравнения, то место «архангельскому мужику» в ряду титанов эпохи Возрождения: тот же неукротимый характер и страсть к познанию, та же разносторонность, та же ученость.

Есть у Ломоносова достоинства, особенно близкие сердцу русского человека. Ломоносов был верным и преданным сыном России. И был он высоким гражданином Отечества. Умел за себя постоять и не дорожить покровительством своих меценатов, ни своим благосостоянием, когда дело шло о его чести или о торжестве его любимых идей. Послушайте, как пишет он... Шувалову президенту Академии художеств, высокому своему патрону, который вздумал было над ним шутить: «Не токмо у стола знатных господ или у каких земных владетелей дураком быть не хочу, но неже у самого господа бога». Эти строчки отмечал Пушкин, который высоко чтил Ломоносова и которому, кстати, принадлежат слова: «Он был первым нашим университетом».

И особая наша гордость: университет начинался в мужицкой избе. Не каждый из нас посвящен в подробности его трудов. Но каждому со школьных уроков известен великий путь от деревенской избы к высотам науки, поэзии и гражданственности.

В нынешней деревне на берегу Курополки напрасно искать следы времен Ломоносова. Может быть, только старая кирпичная церковь и древняя вода в пруду помнят, каким вырастал сын у зверобоя и рыболова Василия Ломоносова. Деревня совсем непохожа на пять занесенных снегами домиков, которые видишь в музее. Над домами, как и везде,— антенны телевизоров. Раскисшую от весеннего солнца дорогу то и дело уступаешь автомобилям и тракторам. Каких-нибудь старых обычаев я не заметил. Но если идти не спеша по скрипящему деревянному тротуарчику, замечаешь лодки на берегу, рубленые закоптелые баньки, поленницы наколотых дров, плетенные из хвороста рыболовные снасти, резные наличники. Это все могло быть и при нем.

В деревне сейчас сто четыре двора. Девяносто жилых домов. Остальное — почта, маслозавод, интернат, библиотека, столовая, магазин, фабрика.

Я зашел на фабрику, размещенную в обычном доме. Десятка два людей резали из кости фигурки зверей, шкатулки, корабли. Славное и очень древнее деревенское ремесло! В России сохранились, кажется, только два таких промысла — в Тобольске и тут, в Ломоносове.

Маленькая справка о ломоносовских косторезах. В Денисовке начинал свой путь знаменитый российский скульптор Федот Шубин. Работами косторезов гордятся большие музеи. Изящные изделия имеют хороший спрос. Но славному промыслу, кажется, грозит оскудение — моржовой кости почти не стало, бивни мамонта попадаются редко, приходится покупать слоновую кость за границей, а это не то же самое, что иметь свое сырье под рукой...

В мастерской работает примерно треть взрослых жителей Ломоносова. Остальные — в колхозе. Колхоз в здешних местах считается средним, хотя его покупкам последних лет можно и позавидовать: четырнадцать тракторов, пять автомобилей, три комбайна...

Главная забота у председателя — люди.

— После окончания школы все норовят в город. Что делать, есть пример — Ломоносов! Попробуй удержать, — улыбается председатель. — Второй Ломоносов пока из деревни не вышел, но есть кандидаты наук, преподаватели, медики...

Нелегко председателю. С одной стороны, похвалиться не грех: вот, мол, наши куда пошли... А с другой стороны — хозяйство. Благополучие деревни зависит от тех, кто мимо памятника ходит сегодня в школу...

А есть ли сегодня в деревне фамилия Ломоносов? Оказалось, нет. И не было с тех пор, как ушел в Москву Михаил и умер его отец Василий Дорофеевич. Но в разных местах живет более сотни родичей Ломоносова. В самой деревне живет только один из них: Лопаткин Дмитрий Михайлович. Мне о нем рассказали еще в Архангельске: «Обязательно попроси показать медаль, она у него всегда в кармане».

Старику без года девяносто. Белобородый. Моргает слезящимися глазами и сразу лезет в карман.

— Медаль, дедушка?

— Медаль! — радостно кивает старик. — Я родня ему...

Старик долго служил почтальоном. В 61-м году, когда справляли юбилей Ломоносова, ему определили пенсию и в связи с родством подарили медаль с изображением предка. Медаль, похоже, продлила старику жизнь. С удовольствием сидит в президиумах, ходит на пионерские сборы...

Я уезжал из деревни по весенней распутице. В том году необычно рано пришла весна на Двину. На ивах сидели скворцы. На проталине молодые земляки Ломоносова гоняли футбольный мяч. А над рекой возле лодок я сделал снимок мальчишки. Я подумал: может быть, вот так же и даже на этом месте стоял и Михаил Ломоносов. Сколько у нас деревень и сколько растет мальчишек! И среди них есть, обязательно есть еще неведомый никому Ломоносов.

МОГИЛА НАД ИССЫК-КУЛЕМ

Часов десять мы ехали над Иссык-Кулем. Вода отражала небо и была то серой, то бирюзовой, то мягко-молочного цвета. Мы сделали крюк, чтобы поклониться могиле Пржевальского, и километрах в двадцати от нее остановились собрать полевых цветов...

Эти места над Иссык-Кулем Пржевальский видел не один раз. Тут в самом начале очередного похода подстерегла Пржевальского болезнь, которую он не смог одолеть. Старая книга в музее хранит подробности последних дней великого человека. За двадцать часов до смерти Пржевальский позвал лекаря: «Скажите, доктор, я скоро умру?.. Скажите правду. Смерти я не боюсь. Мне надо сделать распоряжения...»

Пржевальский не был женат — «великое счастье может обернуться для меня великим несчастьем». Самые близкие люди — его спутники в путешествиях — стояли сейчас рядом с ним: «Одно ружье — Роборовскому, другое— Козлову». Так он распорядился лично принадлежавшим ему имуществом. Все остальное, добытое им в трудах, принадлежало России.

Россия при жизни воздала Пржевальскому большие почести и признание, назвала одним из лучших своих сынов. «Даже рядового члена его экспедиции во время торжественной встречи ученые пронесли через весь зал на руках».

Пржевальский прошел по земле тридцать три тысячи километров. Двадцать тысяч километров пути он впервые нанес на карту. Многие места Азии он увидел и описал первым. Он много раз в трех шагах от себя видел смерть. Все та же книга свидетельствует: «В Джунгарской пустыне экспедиция умирала от жажды. Последний глоток воды из своей фляги Пржевальский отдал больному. В тот же день он объявил мужественный приказ: «Тем, кто уже не в силах испытывать мучения, разрешаю покончить с собой». Постоянный спутник Пржевальского бурят Дондок Иринчинов подошел к Пржевальскому: «Николай Михайлович, пусть не умирают, пока я не приду». Бурят ушел и вернулся со счастливой вестью: вода!!! Это один только день из многих дней экспедиции и один только случай.

Теперь, в самом начале очередной экспедиции, тиф повалил сильного, не знавшего усталости человека. Скрывавшие слезы друзья ничего не могли сделать. «Похороните тут, на Иссык-Куле. Надпись сделайте простую: «Путешественник Пржевальский». Это было последнее слово...

Восемьдесят девять скульпторов предложили свои проекты памятника над могилой у Иссык-Куля. Лучшим оказался простой карандашный рисунок одного из друзей путешественника. По этому рисунку исполнили монумент с орлом, раскинувшим крылья над картой Азии.

Почти сто лет уже стоит над Иссык-Кулем памятник великому россиянину. Могила Пржевальского — в нескольких шагах от этого памятника. Среди цветов на гранитной плите мы увидели засохший пучок ржаных колосьев и васильков. Кто-то издалека, может быть со Смоленщины, где начинался прекрасно пройденный путь, привез этот трогательный знак нестареющей человеческой памяти.

ЯСНАЯ ПОЛЯНА

Можно легко подсчитать, как велика площадь земли в гектарах. Из этого числа четыре сотни гектаров под городом Тулой на особом счету у людей: тут жил Лев Толстой.

В первый раз я увидел усадьбу из низко летящего самолета. Дорога. Постройки. Сад. Лес, уходящий за горизонт. Путеводитель по Ясной Поляне утверждает: именно так выглядела усадьба и шестьдесят шесть лет назад, когда Лев Толстой был еще жив. Дом с соломенной крышей за поворотом дороги помнит ночь 28 октября 1910 года, когда бородатый старик постучал в дверь, разбудил кучера и навсегда уехал из Ясной Поляны. В длинной белой постройке слева бережно хранится повозка этого последнего путешествия. Большой белый дом — самая давняя из построек усадьбы. Но в этом доме писатель не жил. Тут были склады и мастерские. Семья Толстых жила в гуще парка сзади этой постройки.

Важной частью Ясной Поляны всегда была дорога в усадьбу. Сейчас по этой дороге за год проходит 200 тысяч людей.

Порог дома Толстого переступали люди из девяноста пяти государств мира. Паломничество началось еще при жизни писателя. Обстановка дома, книги, вещи, которых касалась рука великого человека, продолжают разговор Толстого с каждым из приходящих сегодня. На дереве — колокол. В старой усадьбе он созывал домочадцев. Дерево выросло, оплыло колокол, и он стал частью ствола старого вяза. Часы. Старые английские часы в футляре, похожие на лондонскую часовую башню «Биг Бен». Стрелки ходят по медному кругу. В окошко видно число. Часам двести тридцать пять лет. В 1828 году в августе часы показали 28-е число. В этот счастливый день родился мальчик, названный Львом. Эти же часы бесстрастно обозначили и последний день человека...

Предметы, хранящие память о жизни... Перо на столе. Обычное перо № 86 в деревянной некрашеной ручке. Обычные пожелтевшие листы бумаги. У стола — маленькое, почти детское кресло. Не верится, что на нем мог сидеть бородач, пристально глядящий на тебя со стены. Он был, оказывается, среднего роста, этот великан. Пустое кресло. Среди пишущих на земле нет пока человека, который мог бы по праву занять, это кресло... Столик с подарками почитателей, керосиновая лампа. Портрет Диккенса. Великий русский очень любил великого англичанина... Кувшин для умывания. Простая железная кровать с медными шишками, белое покрывало, белая стираная толстовка... Ты много слышал и читал о простоте быта этого человека, но эта простота все-таки поражает. Металлические гантели, пожелтевшая коробка с лекарствами, арапник — погонять лошадь. Две свечи на столе. Он потушил их, покидая навсегда дом. С той поры свечи не зажигались ни разу... Маленький глобус — с два кулака земной шар. На нем писатель определял, откуда в Ясную Поляну пришло очередное письмо. Много шло писем. Одно — из Америки. Написали его три тысячи негров из штата Индиана... Надо было прожить великую жизнь, чтобы негры просили заступничества у русского графа.

Триста восемьдесят четыре гектара заповедной земли. Лес, речка Воронка, пруды, скамейки, аллеи, луга, дорожки. Ясени, двухсотлетние дубы и липы, припорошенные первым снегом... Горы написанного и признанного миром питались тем, что видел и чувствовал тут писатель за многие годы жизни. «Этот дуб описан в «Войне и мире...» — привычно говорит девушка-экскурсовод. «Этот луг описан...» «Эта аллея, помните, тоже в «Войне и мире»... И так все время, пока мы идем по лесным и садовым дорожкам. Урожай мудрости с этой земли велик потому, что человек-писатель мудро жил на земле. Рука, державшая перо, держала тут также и соху, и косу, и шило, топор, вожжи, ружье, весла. У графа были мужицкие руки. «Я теперь вот уже 6-й день кошу траву с мужиками по целым дням и не могу вам описать не удовольствие, но счастье, которое я при этом испытываю...»

Толстой необъятен, каждый свое найдет у этого мудреца. Но все люди во все времена будут учиться у Толстого остро чувствовать и ценить жизнь. Вот его дневниковая запись после одной из прогулок в яснополянский лес: «...Вышел за Заказ вечером и заплакал от радости благодарной — за жизнь».

Думая о закате, он и схоронить себя попросил среди этой природы. Из всех великих могил его могила — самая простая и строгая: старые липы на краю лога, бугорок земли, укрытый еловыми ветками. Сейчас на первом снегу рядом — следы птиц, лосей, зайцев... И к лесу идет вот этот человеческий след — большая дорога со всего света.

ТИХИЙ ДОН

Под Тулой, где Дон начинается, я бросил щепку и шел по берегу, вполне поспевая за течением маленькой речки. Жиденький ручеек продирался по камышам, стаду гусей было на нем тесно. А внизу, под Ростовом, на той же реке теснились, как гуси, большие белые пароходы. Но и тут спичечный коробок по воде не обогнал пешехода.

Тихий Дон... Неторопливо собирая водную дань с земель тульских, воронежских, тамбовских и пензенских, Дон образует постепенно могучую реку. Почти две тысячи километров петляет донская вода по земле, соединяясь по пути с такой же тихой водою Хопра, Воронежа, Битюга, Медведицы, Красивой Мечи и Тихой Сосны. Начинаясь в березняках, ельниках и дубравах, Дон постепенно покидает леса и течет по степям. В среднем течении степь подступает уже к самому берегу. С меловых круч, названных Дивногорьем, далеко видны затуманенные изгибы воды. Берега тут пахнут полынью и донником. Трава с желтой кисеей мелких цветов донника имеет неповторимый дразнящий запах. На чужбине казаки узнавали земляков по запаху донника, подмешанного в табак.

Тут с высоты можно увидеть речные суда и баржи, стремительную «Ракету», рыбачьи лодки. Над рекой, охотясь за рыбой, летает птица скопа. Огоньки бакенов отражаются ночью в тихой воде. И даже в наше машинное время у Дона можно увидеть всадника — подъехал напоить лошадь.

На земле нет незначительных рек. Даже самый маленький ручеек годен уже, чтобы напиться. А чуть полнее вода в берегах — уже и стадо пьет, и рыбак с удочкой на воде, купанье, гулянье на берегу.

Жизнь с изначальной поры тяготеет к воде. Но если маленькая речка определяет судьбу десятка селений, то есть реки, судьба которых сливалась с судьбою народа. Таковы Волга, Днепр, Амударья, Енисей, Ангара. Таков и Дон.

В верховьях реки, под Воронежем, стоит поселок Костенки. Сколько лет донскому селу, если в огородах вперемешку с древними костями людей попадаются кости зубров, оленей, тигров и носорогов? Молчаливые курганы и каменные бабы в степях. Пещеры монахов, разбойников и бунтарей в меловых кручах. Могилы со звездами времен гражданской войны. И недавние окопы, заросшие теперь донником и полынью. Это все отголоски жизни, борений и страстей, кипевших на берегах тихой реки. По донской воде из Воронежа к морю прошли первые русские корабли. Почти в тех же местах, где строились корабли, спустя два с половиной столетия построена атомная электростанция. Дон соединился с Волгой. По тихой воде, где когда-то ходили казачьи челны, ныне ходят стремительные «Ракеты». Жизнь, как и вода в реках, не может стоять на месте. Но по-прежнему и в маленькой лодке можно пройти весь Дон из тульской земли до Азова. По-прежнему можно увидеть пристани, заваленные осенью арбузами, увидеть старый, скрипучий паром, увидеть по-над берегом всадников и услышать песню:

По Дону гуляет, по Дону гуляет, По Дону гуляет казак молодой...

Есть что-то неуловимо связывающее человека и место, где он живет. Выросший в горах заметно отличается по характеру от выросшего на равнине. Лесному человеку чуждо степное безбрежье. На Кавказе абхазец взял меня за руку: «Слушай, как речка шумит». Я понял абхазца. Но мне, равнинному человеку, милее тихие, спокойные воды с отражением неба, деревьев и пролетающих птиц. На разных берегах и разные песни. Тихая вода рождает мотив задумчивый и спокойный:

Летят утки, Летят утки и два гуся..

Широко известная песня. В первый раз ее спело чье-то тоскующее сердце на Верхнем Дону.

Есть у Дона и певец, благодаря которому реку на всей земле знают теперь не только понятием географическим. Его песня названа «Тихий Дон» в полном соответствии с характером равнинной реки. Но название только подчеркивает размеры человеческой бури, бушевавшей на берегах. «Народ на большом повороте судьбы» — так можно определить сущность одной из лучших книг нашего века. Но одним из главных героев книги является и река — тихая вода с отраженным небом, домами, крытыми камышом, лодками, лошадьми, человеческими лицами, разрывами снарядов и распростертыми крыльями птиц.

Певец Дона живет на берегу вскормившей его реки. И от этого интерес у людей к Дону особый.

СПАССКИЕ СОЛОВЬИ

Когда Вы будете в Спасском, поклонитесь от меня дому, саду, моему молодому дубу — родине поклонитесь...

Тургенев

Нынешние скорости позволяют за пять-шесть часов увидеть, как лесная Россия на путях к югу теряет по косогорам березовые одежды. От Москвы до Серпухова белые деревья кружатся у дороги, потом хороводы как-то вдруг отступают. За Серпуховом земля уже поделена поровну между полями и лесом. Земли в этих местах бугристые. Зеленые пашни и лес перемежаются суходолами и оврагами, горизонт отодвинулся, просторнее становится глазу и ветру.

За Тулой дали наливаются синевой. Березовые сквозняки сменяет крутая зелень дубрав. Лесов уже не хватает, чтобы хранить малые речки и ручейки. Воду по балкам держат запруды. Леса с открытых мест разбегаются к лощинам и балкам. На косогорах в одиночку маячат дикие груши, дубки, кусты калины с хлопьями белого цвета. Земля празднично хороша. Хлопнуть бы дверью автомобиля и бежать, бежать по разбеленной зелени молодой ржи к этим одиноким деревьям с синими тенями. Но дорога прочно натянута на невидимый барабан. Мчится и мчится, прогибается по лощинам, туго обтягивает холмы. Машины выглядят разноцветными жучками, прилипшими к этой не имеющей конца серой ленте. Высунув руку, чувствуешь, как ладонь упирается в упругую стену. Кажется, сожми пальцы, и в кулаке останется тугой комок ветра.

Все реже у дороги дома бревенчатые с резными наличниками. Все чаще — каменные, длинные и приземистые, с белеными окнами и мальвами в палисадниках. Колодцы с воротом сменяются колодцами с длинными журавцами.

В былые времена тут царствовали ветряные мельницы. Но теперь только раз мелькнул ветряк на пригорке. А земля все просторнее. С горбины дороги даль открывается на многие километры. Видны деревеньки, острова леса, рощи, и там, где земле положено соединиться с небом, все затянуто синью. Под вечер синева густеет. Деревеньки светятся красноватыми огоньками, и кажется, что дорога несет тебя через море...

— Бабушка, до Спасского далеко ли?.. Старуха на виду у проезжих доит корову.

Запоздалые гуси ленивым строем идут к сараю. На долю секунды все вдруг озаряется красноватой вспышкой, как будто за бугром чиркнули спичкой.

— Пошли, господи. Пошли, господи... Это мольба о дожде.

— Бабушка, до Спасского далеко ли?...

Из темной, с легким туманом низины кричит коростель. В окошко избы видно синее пятно телевизора — балерина волчком мелькает в кругу белого света... Старуха оказалась совсем глухой. Не отзываясь, доит корову...

А до Спасского недалеко. Едем еще минут двадцать. Километровый столб с цифрою 303. Поворот. Несколько подъемов и спусков. И вот он, парк. В прохладной темноте смутно белеет дом. Приглядевшись, различаем стволы деревьев, дорожки. Дальний крик петуха. И вдруг рядом с оградой в черном кусте оглушительно громкое пение: щелканье, свист, россыпи, от которых листья на кусте, кажется, шевелятся.

Неторопливо выгружаем магнитофонный ящик, рюкзаки и мотки проводов — в тургеневском родовом парке будем записывать соловьев.

Вовсю еще стараются утренние певцы. Спасский пастух только-только прогнал по улице стадо. А у ограды парка стоят уже четыре автобуса. В ожидании, «когда откроют», студенты из Орла играют в волейбол.

Мы было засели в кустах, но в наушниках, кроме соловья и стонов горлинки, слышны удары мяча: бух, бух... Пришлось отложить запись.

В Спасском-Лутовинове и ранее бывало много гостей. Приезжал сюда Лев Толстой. Рассказывают, двое великих спорили, какой парк лучше — этот или яснополянский. Была тут актриса Савина, были Фет и Некрасов. Даже в те дальние времена, когда в Центральной России было несчетное число таких дворянских гнезд, Спасское-Лутовиново и тогда славилось. Славу поддерживал и сам Тургенев, «до боли сердечной» любивший эти места: эти дороги с плавными изгибами по холмам, тихие пруды, сады, острова леса... Парк издали не отличишь от степных перелесков. Из них собрано в одно место все лучшее, что может расти в черноземной полустепной России. Липы, рябины и тополя, жимолость, березы, ракиты, дубы и клены, яблони, елки, ясени — все перемешано в этом парке. Зелень, вода в прудах, птичий гомон, деревенские песни, охота — это и был мир, родивший Тургенева. Свое гнездо Спасское-Лутовиново писатель берег, сюда возвращался после скитаний, здесь писал, охотился. «...Соловьи, запах соломы и березовых почек, солнце и лужи по дорогам — вот чего жаждет моя душа,!»

Построек в усадьбе осталось немного. Подлинные — только каменный мавзолей и сараи. Деревянный же дом с надписью «Богадельня», баня и белый флигель отстроены заново до войны и после войны. Большой родовой доги, казавшийся в детстве Тургеневу «целым городом», сгорел в 1906 году. От него остался за росший травою фундамент. Идут разговоры. «Восстановить дом». Пока же парк — главное, из-за чего стоит приехать в усадьбу.

Не все в парке помнит Тургенева — деревья умирают так же, как люди. Но липовые аллеи, конечно, помнят. И старые косматые ели, верхушки которых видишь с московской дороги, тоже помнят. Наверное, такими же солнечными и пахучими были поляны, покрытые шалфеем и белой кисеей одуванчиков. И пруд все тот же, и поле ржи. И деревенька за полем все та же, только на крышах вместо соломы — шифер и название по чьей-то неразумности стало другим. Чем название Петровское показалось хуже нынешнего (Передовик), трудно понять. Совсем уже огорчаешься, когда узнаешь, что в Петровском родилась мать Тургенева. И проходя лесом за селом Спасским, уже без надежды спрашиваешь у встречного: «Где тут Кобылий верх?» Ответ как подарок: «А вон за оврагом». Тот самый Кобылий верх в лесу, где Бирюк ночью в ливень поймал порубщика-мужика! Волшебную силу имеют иные названия. Бежин луг, лежавший от этих мест верстах в двадцати, потерял бы для нас всякий смысл и значение, назови его даже самым красивым и «созвучным эпохе» словом. К счастью, он по-прежнему Бежин луг...

По каким-то причинам издалека все увиденное в этих местах представлялось «не таким». И хотя ты знал: васильки в полосе ржи, крики грачей на тополях в усадьбе и красные карасики, которых мальчишки ловят и складывают в картуз, другими не могут быть, все-таки как открытие воспринимаешь обычность всего, что видят глаза. И еще раз убеждаешься: все, даже самое значительное на земле, питалось обычными земными соками...

Великой ценностью дошло к нам «тургеневское гнездо». Число нынешних гостей сюда измеряется тысячами. Одним радость — сфотографироваться у «тургеневского дуба» и убедиться: аллеи, как и сказано в путеводителях, образуют римскую цифру XIX — девятнадцатый век. Другие хотят побыть наедине в глухих уголках парка, где пахнет сыростью, где на солнечных местах растет земляника, где встретишь птичье гнездо и вечером в бурьянах услышишь маленькую певунью — камышевку-сверчка... В жаркий полдень на одной из полян я встретил мальчишек, присевших перекусить. Буханка хлеба и молоко в большой темной бутылке. На траве — рюкзаки и книжка со стебельком ромашки между страницами.

— «Записки охотника»?

Кивают, не переставая отхлебывать из бутылки.

— Издалека приехали?

Оказывается, из Мценска, лежащего отсюда в двенадцати километрах. По совету учителя на велосипедах решили объехать места, «про которые сказано у Тургенева». По карте я помог мальчишкам определить дорогу на Бежин луг. Потом мы вместе слушали птиц. Ребятишки жевали стебельки щавеля. Я листал книжку, знакомую людям уже несколько поколений...

Неопытный человек скажет, что все соловьи поют одинаково. Совсем нет. Даже в одном саду певцы разные. И есть места в России, где соловьи поют особенно хорошо. Совсем не зря, например, вошли в поговорку «курские соловьи». В курских садах, по оврагам и над ручьями, заросшими черемухой, крапивой и ежевикой, живут певцы необычайного голоса и старания. Замечено это было давно. Это мнение знатоки не меняют и по нынешний день.

Трудно сказать, откуда в курских садах пошла «соловьиная школа». Но она существует. Соловей хоть и родится певцом, все-таки не станет мастером, если не будет учиться у стариков. Конечно, и тут все решает природное дарование. Один учись не учись — пять колен, и вся его песня. Много средних певцов — семиколенная песня обычное дело. Мастер же такие чудеса, такие тонкости выделывает — знатоки плачут от счастья, услыхав однажды такую песню. Десять — пятнадцать колен, и все отточено, отделано, без путаницы и промедления. В одном коленце — черный дятел желна проплакал, в другом — разбойничий свист, потом коршун заклыкал: клы-клы-клы... Иной из певцов изобразит кукушкин клекот в момент перелета, птицей юлой затрепещет. И есть одно коленце, довольно распространенное, названное во всех местах одинаково — «лешева дудка».

Лешева дудка! Произнесите вслух два этих слова, и вы почувствуете немой восторг человека, уловившего в песне что-то знакомое всякому, кто хоть один раз бывал ночью в лесу...

О соловьях можно писать целый трактат. И в нем должное надо отдать не только таланту певца, но и, так сказать, композиторской способности соловьиного рода. С величайшим вкусом отбираются в песню самые яркие из лесных звуков. И эта работа лучше всего получается у соловьев курских.

Соловьев в усадьбе Тургенева, видимо, следует называть орловскими соловьями. Это близкая родня курским. И хотя тургеневский Ермолай без большой похвалы отзывался о местных певцах, для новой стереофонической пластинки лесных голосов Борис Вепринцев решил записать именно спасско-лутовиновских соловьев... И вот мы выбрали, кажется, самое подходящее время. Наплывает ночная гроза. Где-то уже не очень далеко погромыхивает. Тишина и темнота навалились на черный оцепеневший парк. Все живое умолкло. Кроме соловьев... Вот она, лешева дудка! Рядом.