Дороги и тропы

И еще о ценностях, которые глазом не видно, к которым нельзя прикоснуться, но все-таки можно их повредить. Возьмите названия улиц, рек, городов и местечек. В них много поэзии, высокого смысла и дорогих для нас отзвуков прошлого. Не зря ведь написано: «Москва... как много в этом звуке для сердца русского слилось! Как много в нем отозвалось!» Мы же часто не чувствуем этого, порой имеем искус без большой надобности заменить старое имя города и уж совсем часто без особой нужды меняем в городах названия улиц. Примеров много. В Смоленске название «Варяжская улица» поменяли на «Краснофлотская». Прежнее название напоминало о великом пути «из варяг в греки». А какое отношение красный флот имеет к Смоленску, никто не скажет. Поменяли, и все...

С детской игрушки, с народной сказки, с первой школьной беседы об окружающем мире представление о Родине у человека должно складываться из прошлого и настоящего. Только при этом условии вырастет человек, способный заглянуть в завтра, способный гордиться своим Отечеством, верить в него, защищать его...

Вернемся теперь к письму рязанской матери. Нам также небезразлично, кем вырастет ее сын — Патриотом и Гражданином или травой перекати-поле, которой все равно, где расти и под какими ветрами шуметь. Человек должен вырастать сыном своей страны. Совершая дела великие, мы должны знать, откуда пошли и как начинали. Дела наши в совокупности с прошлым, в совокупности с окружающим миром природы и огнем домашнего очага выражаются дорогим словом Отечество. Любить Отечество невозможно заставить декретом. Любовь надо воспитать.

Эта статья была напечатана в «Комсомольской правде» одиннадцать лет назад. Сейчас, перечитывая ее, я вижу: многое сказано не напрасно. За одиннадцать лет сделано столько добра, что все перечислить сейчас даже и невозможно. Во многих республиках созданы общества охраны памятников. При планировке новых кварталов архитекторы не только считаются теперь с необходимостью сохранить памятники старины, но умело включают островки древних построек в ансамбли построек новых. Пример тому — гостиница «Россия» в Москве и ее «старинное окружение». В нашем многонациональном государстве необычайно вырос взаимный интерес к братским национальным культурам. Грузин едет посмотреть Суздаль, а житель России проявляет большой интерес к истории Грузии. Мы наблюдаем паломничество людей в литовский Тракай, в узбекский Самарканд. Необычайно вырос интерес к памятникам Москвы, Минска, Киева, Ленинграда, Ростова Великого. Заметно много (и хорошего качества) издается сейчас путеводителей по памятным местам. Поставлены новые монументы над могилами героев революции и войны. Все это служит важнейшему делу воспитания любви к нашему многонациональному Отечеству — Союзу Советских Социалистических Республик. Но труд этот — явление не сезонное. О воспитании гражданина — патриота своей страны — мы обязаны помнить всегда.

Солнце на Земле одинаково светит для всех, но человеку с Родиной оно светит ярче.

ТОБОЛЬСК

Он мне понравился сразу. С реки, с борта трамвайчика ты в первый раз видишь Тобольск. Ты видишь белые облака вдалеке, и среди них плывет что-то заставляющее тебя вспомнить сказочные города в детских книжках. Кипен-но-белые постройки на высоком темном мысу, крепостная стена, церкви, дома — все так высоко стоит на земле и так величаво плывет навстречу, что ты не можешь глаз отвести.

А потом ты идешь по городу, по деревянным половичкам-тротуарам, сквозь которые проросла трава. Встречные ребятишки тебе, незнакомому человеку, вежливо говорят: «Здравствуйте». У пристани, на пятачке асфальта, танцуют парни и девушки. Асфальту еще предстоит завоевать этот город. Подошвы молодых тоболяков скребут под гитару первый асфальт с такой же радостью, с какой приезжий из мира, залитого сплошь асфальтом, ставит ногу на деревянный пружинящий тротуар.

Деревянный жилой Тобольск — внизу под горой. А вверху, на бугре, куда попадаешь по деревянной же лестнице, стоит белая древность, при лунном свете еще более величественная, чем днем.

Был Тобольск когда-то в Сибири самым главным и самым большим городом. Это была столица всех земель, начинавшихся от Урала и уходивших за дальний Иркутск. Это был единственный город в России, принимавший послов наравне со стольной Москвою. И вот получилось, живет теперь город тихим и незаметным, потому что оказался на время в стороне от новых путей. Удивительный город! Как будто берегли его где-то в коробке и вот открыли, смотрите — XVIII век!

Молодым ребятам это не нравится. «Вот найдут нефть, все переменится...» Старикам древняя тишина вполне по душе. А приезжий открывает для себя целый мир.

Тобольску почти четыреста лет. В 1587 году наскоро, чтобы закрепить победу Ермака над ханом Кучумом, разобрали речные суда и из этого леса поставили крепость Тобольск — на самом мысу, при впадении Тобола в Иртыш, Всем известная по картине Сурикова битва казаков с ханом Кучумом случилась поблизости — возле одной из круч Иртыша. В этих местах Ермак и погиб. Над кручей рядом с кремлем стоит гранитная пирамида — памятник Ермаку.

Тобольск долгое время был деревянным. Множество раз горел. Снова строился. Но пожары наконец заставили наместников просить царя о строительстве каменном. Довольно быстро выросли на мысу кремлевские стены, церковь и колокольня, гражданские службы. В сплошь деревянной Сибири это была первая каменная постройка. Можно представить себе, какие чувства владели человеком, выросшим в этих местах, когда он, выйдя из дебрей, видел каменный кремль, перед которым и сегодня стоишь в радостном изумлении.

Тобольск закрепил за Россией пространства, пройденные землепроходцами, и стал центром бескрайних земель. Религия, войска, ремесла, торговля, администрация — все нашло в Тобольске удобное место, и город стал главным в Сибири. Через него ехали на восток послы и купцы. Его не могли миновать географы, путешественники, землепроходцы.

До сей поры город сохранил следы былого величия, а также богатства материального и духовного. Постройки, документы, славные имена. Даже самая бедная улица хранит свидетельства вкуса и фантазии плотников, некогда рубивших и украшавших Тобольск. Резные ставни. Наличники. Коньки на крышах. А на одной из улиц вдруг видишь терем. Да, именно таким я представлял терем по сказкам — резное крыльцо, кружевные карнизы, башни, оконце в крыше. Вот-вот на крыльцо в собольей шапке выйдет боярин или молодуха в праздничном сарафане. Сегодня терем принадлежит городскому театру. Здешний театр — один из самых первых в России. Давностью могут хвалиться местный музей и архив, работать в который приезжают историки Ленинграда, Киева и Москвы.

Тобольск вырастил для России химика Менделеева, художника Перова, поэта-сказочника Ершова (автора бессмертного «Конька-Горбунка»). Любопытно: Ершова в гимназии учил отец Менделеева, Ершов же, в свою очередь, стал учителем юного Менделеева-сына. В Тобольске жил композитор Алябьев. Не по своей воле тут побывало много людей, составлявших славу России. Первым ссыльным в Сибирь считают церковный колокол, звонивший в Угличе в день убийства младенца-царевича. Борис Годунов, как говорит летопись, повелел сечь плетьми колокол и после того отправить в Тобольск.

Людей, неугодных царям, побывало тут множество: Радищев, Чернышевский, Достоевский, Короленко... Тут отбывали ссылку многие декабристы. Их имена я прочел на черных могильных плитах. Как будто в отместку за прошлое, история познакомила с местом российской ссылки последнего из царей. В 1917 году Николай II жил тут с семьей. В музее хранится столовый прибор с царскими вензелями.

В музее среди ядер, пищалей, щитов и кучумовских стрел стоит камень с могилы сибирского хана: «Сия жизнь — один час, а потому употребим его на дела». Посетители музея — и тоболяк и приезжий — обязательно замедляют шаги возле этого изречения. Из приезжих я видел много бородатых парней в грубых сапогах и плащах. Это геодезисты, геологи, топографы. Земли вокруг Тобольска, несмотря на давнее присутствие тут человека, разведаны недостаточно, и, может быть, желанная нефть, открытая в этих местах, отыщется ближе к Тобольску. Тогда мы будем свидетелями пробуждения долго спавшего города. Железная дорога, которой так не хватало, ветвясь по Сибири, на этот раз Тобольска не миновала. В 1967 году пришел сюда первый поезд. И уже появились зачатки большого строительства.

Города в отличие от людей могут обретать новую молодость. И тогда они становятся особенно привлекательными. Седина прошлого и кипение молодой жизни — лучшие украшения любого поселения на земле. Пожелаем этой судьбы Тобольску.

ХИВА

У меня дома рядом с самоваром и глиняными грузинскими кувшинами стоит кумган из красной кованой меди. Этот восточный кувшин у меня на глазах ковал старик хивинец. Он сидел на базарной площади в маленьком закутке. На земляном полу горел огонек. Старик подсыпал из ведерка древесный уголь, трогал латаный мех горна и ловко, сноровисто колотил молоточком по медной раскройке. Рядом такой же работой был занят молодой парень. Дробный стук молотков, запах гари, запах жареной рыбы в чайхане по соседству... Два дня я бродил по Хиве со странным чувством, что вижу сон. Хива... Почему-то казалось раньше, что города нет сейчас на земле, что был он когда-то очень давно — Хива, Хивинское ханство... А он есть! Он живет тихо и незаметно, не поминаемый ни в сводках погоды, ни в списках награжденных и отличившихся.

Сначала я увидел Хиву с высоты. Мы делали съемку, и маленький самолет пролетал чуть выше самого высокого минарета. Хорошо было видно высокую оплывшую глиняную стену с башнями и бойницами. Четверо ворот — на юг, на север, на восток и на запад — возвышались в стене. Стена, как серый кушак, плотно обтягивала муравейник старых построек. Казалось, разорвись этот пояс, и город разбежится по пыльной равнине. Так бы и случилось, наверно, если бы город рос. Так ушла в свое время за кремлевскую стену Москва, так вышли из крепостных стен многие старые города. У Хивы рядом тоже растет новый двойник. Но древний пояс стены не разорван, он прочно держит все, что сохранило для нас очарованье средневекового города. Хива — как подарок седых времен.

В самолете я временами забывал съемку, так интересно было разглядывать плоские лабиринты крыш, купола, похожие на бритые головы, башни и минареты, дворцы и домишки. «Вон место, где продавали рабов! Ханские бани!.. Недостроенный минарет!» — кричал на ухо летчик, хорошо знавший Хиву. Синими красками сверкали стены и купола. Но общий цвет у города — глиняно-серый. Позже, проходя по кривым улочкам и площадям, я увидел: город почти целиком сделан из глины. Глинобитные стены домов и дувалов, глиняный, необожженный кирпич положен в стены дворцов. Человеку, прожившему безвыездно в таком городе, казалось, наверное: весь мир сделан из глины. В дождливом месте земли город не простоял бы десяти лет. Тут же, в сухой Азии, Хива стоит тысячу лет, и кажется: может еще простоять столько же.

Не берусь перечислять хивинские памятники, потому что весь город — памятник. (Так к нему, к счастью, теперь и относятся.) Есть постройки не очень древние. Есть ушедшие от старости в землю. Есть дворцы, покрытые глазированной плиткой, и есть убогие хижины, двери которых, впрочем, почти всегда украшены резьбой. Из многочисленных памятников запомнилась усыпальница мастера-скорняка, силача, борца и поэта Пахлаван-Махмуда, жившего шестьсот пятьдесят лет назад. Почитаемость этой могилы народом была так велика, что ханы завещали хоронить себя рядом с поэтом. Осталось в памяти о Хиве вечернее чаепитие в домике хивинского старожила Юсуп-ака Ташпулатова. На полу — чистое красное одеяло, гора лепешек. Самовар. Тихий разговор под пенье сверчка. Запомнилось лазанье по винтовой лестнице на верх минарета. Запомнился крик муллы, созывавшего стариков на молитву, и молодой голос, певший вечером в темноте грузинскую «Сулико».

Особенно запомнилась хивинская ночь. Любой город ночью меняется неузнаваемо. Тут же совсем теряешь ощущение времени. Где ты? Как ты попал сюда — кривая улица ведет то вправо, то влево. Черные, непривычные силуэты строений. Кто-то кашлянул на другом конце города — слышно. Кто-то идет в темноте — шаги гулко отзываются в нишах дворцов. Где-то стрекочет швейная машинка, кто-то зовет собаку. Петляешь, петляешь по закоулкам и вдруг узнаешь силуэт трактора «Беларусь». Как он ухитрился проехать в такой тесноте? А это что за гора? Да это же стена! Карабкаешься по не остывшему после жары глиняному откосу. Под лунным светом средневековый город сверху кажется синим. Сверкают голубые чешуйки на минаретах, плывет над крышами пахучий дым от костра. Прямо под стеной во дворике девчонка с матерью пекут лепешки — накалили огнем шар глиняной печи и теперь швыряют в отверстие тесто. Вместе с теплым воздухом кверху поднимается запах свежего хлеба....

Нынешняя Хива состоит из непохожих друг на друга двух городов. Старый город и новый. Новый для туристов большого интереса не представляет, но удобен для жизни — зеленый, прохладный, чистый. В городе швейная и ковровая фабрики, завод бытовой утвари. Но все доходы от этой промышленности показались бы мелочью, если пустить в оборот «исторический капитал» старой Хивы. В разговорах о доходности туризма уже не раз вспоминали слова миллионера Ротшильда, будто бы сказанные им при посещении Суздаля: «Дайте мне город на тройку лет, и я удвою свой капитал». Дохода Хива пока что дает очень немного. И это понятно, если гостиница города может приютить всего двадцать пять человек, а гостиница в стольном Ургенче (по соседству с Хивой) принимает, кажется, человек сто. Большого числа туристов тут пока даже боятся. Несмотря на это, приехать в Хиву все-таки надо. Пару дней можно перебиться у добрых людей или даже раскинуть палатку за городской стеной. И я уверен, не заслужу хулы за то, что заманил глянуть на удивительный город.

РОВЕСНИК РИМА

Удивительные постройки. Я, когда их увидел, испытал странное чувство: казалось, родившись, я уже знал, что они есть...

В солнечный, хороший день пролетаем над Регистаном. Голубые постройки похожи на корабли, приплывшие неизвестно откуда и ставшие тут среди домиков и суетливых лодок-автомобилей. Матросов давным-давно уже нет, а корабли целы. Странные палубы, трубы, голубая обшивка бортов... Древняя голубая флотилия стоит на площади посреди Самарканда.

Каждый день с утра на этой площади собираются приезжие люди. Не удивляйтесь, если услышите тут разговор по-французски, если гость назовется жителем Лондона, Праги, Ростова, Семипалатинска, Гомеля. Везде живут любопытные люди, для которых минута перед этими приплывшими из веков «кораблями» — одна из радостей жизни.»

Регистан (так по-узбекски называется площадь) — первое место, куда направляется приехавший в Самарканд. Отсюда начинают знакомство с удивительным городом. За площадью, в садике — чайхана. Два деревянных столба, изукрашенные резчиком и червоточиной, подпирают крышу древней харчевни. Прямо на улице жарятся шашлыки, в огромном котле закипает шурпа. Синий пахучий дым стелется между деревьями у чайханы. А далее, за коробками новых домов,— древний жилой Самарканд. Дома с плоскими крышами прилипли друг к другу. Кажется, ступи на одну крышу — и пошел, весь город по крышам перебежишь. Улицы извилисты, с тупиками — идешь неизвестно куда.

Минутах в тридцати ходьбы от площади видишь вдруг над деревьями и домами огромный голубой купол. Сразу вспоминаешь когда-то прочитанное: «Если исчезнет небо — купол Гур-и-Эмира заменит его».

Под куполом лежат кости знаменитого Тамерлана, почитавшего Самарканд единственной столицей земли. Все делалось для ее украшения. Лучшие мастера, свои и пленные, возводили арки, минареты и купола, не растерявшие по векам ни капли голубизны! Варвар из варваров, Тамерлан «у себя дома» был мудрым правителем. Мудрыми были его законы и государственное устройство. Гробницу Тамерлан построил для праха умершего в походе внука. Но тут нашлось место и для самого хромого завоевателя. Кости его лежат теперь под нефритовой глыбой. Перед прошлой войной любопытные археологи подняли нефрит и увидели гроб из тутовника... Электрическая лампочка висит в подземелье над могилой Тимура. Английская туристка вежливо просит: «Нельзя ли лампочку посильнее, чтобы снять на цветную пленку?» Воробьи дерутся на куполе. Ребятишки-узбеки играют в прятки между камнями и нишами усыпальницы. Ты стоишь под аркой у входа, собираешься с мыслями и вдруг слышишь обращенное к тебе дружеское покашливание.

— А Тамерлан был не дурак... — Бородатый, благообразный узбек расположен поговорить.

Соглашаюсь, что «не дурак».

— Он знал, где выбрать столицу... Старик берется провести гостя по городу и рассказать, «чего в путеводителе не написано». Путеводитель — штука редкая у нас в городах, и я не сразу сумел проверить, что написано и чего о городе не написано. Когда проверил, оказалось: бородатый гид-частник добросовестно пересказывал книжку. Но я вспоминаю старика с благодарностью. Его неторопливо-степенная речь была яркой, в ней были вздохи, восклицания, шепот, когда важно было подчеркнуть что-либо особо значительное. Я узнал: в Самарканде сегодня двести пятьдесят тысяч жителей. Город — один из самых древних на всей земле — ровесник Рима, Афин, Вавилона. Ташкент — совсем молодая столица Узбекистана, столицей раньше был Самарканд. Узнал я, сколько нынешний город строит домов, сколько дает вина, чая, химических удобрений, киноаппаратов, запасных частей для сельских машин. Старик всю продукцию умело сравнил с 1913 годом. И получилось: продукция выросла в сто восемь раз. Я заподозрил ошибку, но потом убедился: в сто восемь раз! — старик избегал конфликтов с путеводителем...

По Самарканду надо ходить пешком. И, даже не зная пути, рано или поздно придешь к развалинам, похожим издалека на желтые скалы.

— Биби-ханым.... — говорит старик.

Он долго молчит. И я тоже молча гляжу на развалины, мысленно восстанавливаю контуры огромной постройки. Старик рассказывает уже известную тебе из книжек легенду: «Тимур в походе. Жена его Биби-ханым решает строить мечеть, какой еще не было в Самарканде. Архитектор, влюбленный в Биби-ханым, жаждет награды за труд — одного поцелуя. Возвращается Тимур. Гнев. Расправа...» Что-то неладное было в строительстве. Спешка или просчет какой — мечеть разрушилась. Но эти развалины держат путника возле себя дольше, чем все остальные древности Самарканда. Кажется, голубь заденет крылом — и будет обвал. Красный закат отражается в блеске глазури, мелькают быстрые птицы, чернеют изогнутые, без веток стволы тутовника. «Вон с того минарета, когда вернулся эмир Тамерлан, архитектор на крыльях поднялся и улетел в Иран...» — шепчет старик.

Что еще успеваешь увидеть за два-три дня пребывания в Самарканде? Конечно, тебе обязательно покажут величественный и строгий «город мертвых» — Шах-и-Зинда. Длинная цепь мавзолеев с куполами, покрытыми все той же глазурью, и с куполами необлицованными, похожими на бритые головы. Причудливые орнаменты, стрельчатые арки. Звуки шагов стихают под сводами усыпальниц. Все это строилось с мыслью о боге и жизни по ту сторону смерти. Но есть в Самарканде памятник тех же времен, имеющий едва ли меньшую цену, чем все купола «мертвого города». Улуг-бек, любимый внук Тамерлана, усомнился в существовании бога. Своим подданным он прямо не говорил об этом. Но обсерватория, построенная на окрестных холмах, и образ мыслей правителя Самарканда заставили фанатиков мусульман поднять руку с мечом на своего повелителя. Через пять столетий дошли к нам подробности этой драмы... Глубоко уходящая в землю каменная дуга — остаток древнего инструмента обсерватории. Цифры на камне. Закрыв глаза, можно представить тут, в подземелье, бородатого Улугбека, не спавшего ночей в поисках истины.

Древние постройки в Самарканде — как острова. Поднимись чуть повыше над любой улицей и увидишь синие купола, плывущие в синей городской дымке. К этим «островам» и спешат приезжие в первую очередь. Островом можно назвать и недавно построенный национальный театр оперы и балета. Постройка из стекла и бетона хорошо выглядит в окружении древностей.

Но Самарканд не одни только древности. Есть тут, конечно, свои «Черемушки». Туриста они мало чем привлекают — дома-коробки он видел и в своем городе. Но горожанина, живущего в древнем неудобном домишке, непрерывное разрастание «Черемушек» радует.

Самарканд имеет университет, еще три вуза и почти два десятка техникумов. В городе полсотни заводов и фабрик. Но странное дело: Самарканд не пахнет заводским дымом. Мне запомнился запах теплых лепешек, жареного мяса, запах тлеющих листьев в кострах. Заблудившись в городе вечером, не испытываешь досады, а даже и рад побродить по кривым улицам. В городе ходят троллейбусы и однопутный трамвай. Едешь — обгоняешь толпу студентов, арбу с колесами в рост человека, небольшое стадо овец, которым суждено в этот день стать шашлыком. Обгоняет трамвай узбека, несущего двух петухов за лапы вниз головой. Воскресный день, все дороги из кишлаков ведут сегодня на базар в Самарканде. А названия кишлаков! Фариж, Дамаск, Каир, Багдад. Это со времен честолюбивого Тамерлана...

Путешествие со стариком провожатым мы закончили на базаре. В конце дня я спросил:

— Чем же больше всего славится Самарканд?

Старик подумал.

— Лепешками.

Я улыбнулся, принимая это за шутку и за намек: достойно закончить «трудовой день». Но старик не шутил. Я услышал поэтичный рассказ о лепешках. В рассказе была легенда о Тамерлане, возившем в походы самаркандского пекаря, смешной эпизод об английской туристке, купившей в подарок друзьям два десятка лепешек. Рассказал старик о милиции, ведущей на базаре охоту за частниками, которые на радость приезжим не теряют секрета выпечки славного хлеба...

И вот мы сидим со стариком на базаре около вороха дынь. Ломаем лепешку, едим ее с заветренным, почти вяленым виноградом. Припоминаю: ел ли когда-нибудь более вкусный хлеб? Пожалуй, только в войну, когда вкусным был любой кусок хлеба.

На прощанье мы покупаем лепешку, разрисованную румяными витиеватыми русскими и узбекскими буквами: «Привет из Самарканда! »

...Катит по городу однопутный трамвай. Последний час в Самарканде. Идут, обнявшись, студенты по улице. Дымятся в кучах старые листья. Наверно, и тысячу лет назад вот так же сжигали осенью старые листья и по городу плыл запах — дразнящий, будоражащий память.

ТРАКАИ

Если человек попадает в Литву, если он любознателен, дорога его обязательно приведет сюда, в Тракай. Это в часе езды от Вильнюса.

Дороги в Литве живописны. Они бегут по бугристой земле, среди полей, рощиц, мимо больших и малых озер. Но, кроме живописной природы, тут много старинных примет и построек. Тракай среди них занимает особое место.

Тракай я увидел сверху и, пока подлетали, не мог оторвать взгляда от бирюзовой воды, от легких, как зеленые облака, островов и от замка из красного кирпича и белого камня...

Длинный мост соединяет замок с «материком». Когда-то, очень давно, вода подступала к самым стенам крепости. Рвы заполнялись водой. С заходом солнца или на виду неприятеля поднимались мосты у ворот, и замок делался крепостью. Записи старых хроник, каменные ядра и стрелы, которые и поныне можно найти на острове, расскажут о том, что не один раз замок окружали войска крестоносцев. Завоеватели топтали, жгли земли вокруг, а замок стоял. Из бойниц летели ядра и стрелы, лилась смола. Об этот орешек зубов сломано много. И все-таки был год, когда замок не устоял. Можно представить многонедельную осаду крепости. Дым стлался над озером. И в какой-то день сквозь дымы, наверное, на лодках устремились к стенам крестоносцы. Замок был сожжен и разрушен.

Но снова, еще более неприступной, поднялась, отстроилась крепость на острове. Тут, в Тракае, была древняя столица Литвы, в замке была резиденция великих литовских князей. А потом столицей стал Вильнюс. Опустевшая крепость стала тюрьмой, позже только летучие мыши жили на тесных винтовых лестницах, в гулких залах, под карнизами и в бойницах. Конечно, время не пощадило постройки. Пятьсот лет! От башен остались развалины, стены и замок выглядели печальной грудой камней. Но слишком много для литовцев связано с этим местом на озере Гальве. Потомки Кестутиса и Витаутаса, потомки мастеров, возводивших древнюю крепость, решили возродить замок. Несколько лет труда — напряженного труда историков, мастеров-реставраторов, каменщиков, плотников, — и вот уже далеко за пределами литовской земли знают место: Тракай. И каждое лето теперь начинаете штурм возрожденной крепости. Но, странное дело, никто в замке не запирает ворот, не поднимает мостов. Заходи! Двести тысяч туристов в год. Когда реставрацию начинали, были упреки: дорого. Но вот на глазах туристские гривенники окупают затраты. Это дает возможность закончить начатое дело.

Однако уже и сегодня памятник литовской древности прекрасен. Летишь самолетом: пологие холмы, полосы желтых хлебов на холмах, острова леса, озера между холмами. И вдруг — цепь озер и кудрявые острова. Чуть ли не два десятка маленьких островов. И на одном из них — красно-белая крепость. Редчайшее сочетание древности и красоты природы!

Для литовца Тракай священен. А для всех нас вместе это уголок неповторимой красоты на земле, свидетельство прошлого и хороший урок, как надо беречь и красоту, и память о днях минувших.

МЦХЕТА

Мцхета. Это название, возможно, не всем известно. Но место, где сходятся две кавказских реки, воображение рисовало каждому, кто прочитал Лермонтова.

...Там, где сливался, шумят, Обнявшись, будто две сестры, Струи Арагвы и Куры, Был монастырь. Из-за горы И нынче видит пешеход Столбы обрушенных ворот, И башни, и церковный свод; Но не курится уж под ним Кадильниц благовонный дым...

Вот они — Кура и Арагви. И монастырь по-прежнему на своем месте. Лермонтов, стоявший тут более века назад, для постройки, будь она живым существом, показался бы и сейчас путником совсем недавним — постройке тысяча четыреста лет. Если глянуть снизу, с реки, постройка венчает высокую гору и кажется продолжением ее — строгая, величественная и неприступная. Одних она заставляла творить молитву, другие, увидав ее, начинали поэму. В разное время тут побывали Дюма, Горький, Чайковский, Алексей Толстой...

Самое лучшее время постоять за оградой — вечер, когда волна туристов отхлынула и на горе остаются сторож и старая черная лошадь. Сторож тихо покашливает, лошадь гремит металлической цепью. Останки монастыря становятся черными на красном закатном небе. В такую минуту особенно чувствуешь возраст камней.

А под горой в этот час сверкают две реки: Кура и Арагви. Кажется, плавленое серебро стекает из двух долин. И там, где воды сливаются, лежит маленький город. Старый храм на горе выглядит юношей перед сединами этого древнейшего на земле поселения. Пять тысяч лет назад «тут уже было воинственное и густое население».

Пять тысяч лет — непостижимо огромный срок. Две любопытные вехи на пути времени: древнейшие изделия — кувшины для вина, и, можно сказать, рядом с раскопками, где кувшины обнаружены, в Тбилиси, — атомный реактор. Две крайние отметки — и между ними пять тысяч лет. Несчетное число войн, цари глупые и даровитые, славные имена строителей, поэтов и разбойников, язычество и христианство, торговое место на пути из «варяг в греки», нашествие римлян, арабов, турок, монголов, спасительный союз с Россией — все это видел маленький город Мцхета, бывшая столица Грузии. Четыреста пятьдесят лет назад город уступил первенство молодому Тбилиси и живет теперь рядом с ним седовласым, очень почитаемым старцем. Не вся история древней столицы доступна торопливому глазу туриста. Но многое узнали ученые. Раскопки тут можно вести под любым домом, и сразу же в руки идут находки вековых давностей.

Многие из древних городов являют собою мертвый музей. Мцхета счастливо избежала этой участи. Ее тоже называют «большим музеем под небом». Каждый камень, каждый храм, памятник и поворот улицы тут — история. Но город полон жизни. С горы через окошко монастыря в бинокль можно прочитать вывески магазинов. Только что построенный дом для спортсменов соседствует с домиком, которому тысяча пятьсот лет. Баня двадцативеко-вой давности соседствует с баней на солнечных батареях. Но все, даже самое новое, неминуемо становится прошлым. В двадцатых годах нашего века в окрестностях Мцхеты построена гидростанция. По плану ГОЭЛРО это была вторая после Волховской стройка. Энергии станции хватало для всей грузинской промышленности. Сегодня у станции та же мощность. Но это уже старушка. Ее тока хватает лишь для питания телевизоров.

Надо заметить, нынешние постройки немногочисленны. Это следствие разумного отношения к главному капиталу города. При современных застройках ничего не стоило раздавить бетоном ветхие камни прошлого, как это кое-где и случилось. Мцхета и этой участи избежала. Город сделался Меккой туристов, художников, архитекторов и ученых...

Сверху особенно хорошо наблюдать Мцхету вечером. Золотистым валом одна за другой уходят от берега горы. Маленькие дома сумрак постепенно соединяет, только два храма по-прежнему выделяются и царствуют над рекой. Долго не потухает вечернее небо. Золотыми рушниками по красному растянуты облака. Густеет чернота монастырских стен. Монотонный звук снизу, из города, шаги сторожа и Шум машин на дороге дают остро почувствовать бездонную глубину времени, без начала и без конца.

К реке в толще горы есть древний подземный ход. Из-за боязни, что кого-нибудь из туристов привалит, ход заложили камнем. Мы спустились с горы по тропинке и переправились через реку, чтобы пройти по ночным улицам Мцхеты.

Почти любой город ночью по-особому интересен. Но тут, помимо всего, мы услышали песню. Мы разыскали место, где пели, и закончили день в доме, необычном, как и сам город. В кованых подставках горели свечи. Возле деревянной стены стояла долбленная из липы посуда, в которой мнут виноград для вина. Тут же стояли деревянные бочки. На крючьях висели связки лука и чеснока. Хор и танцоры мцхетской самодеятельности в этот вечер справляли победу на каком-то большом конкурсе в Тбилиси. Мы сейчас же были посажены за общий стол. Вино из бочки, грузинский сыр, кукурузная мамалыга, помидоры, шашлык, груши и какие-то травы... Но главное — за столом были песни. Старинные грузинские песни: тягучие, с подголосками, с грустными и озорными переливами... Песня, прожившая сотни лет, многое может сказать за столом, потому что идет от сердца. Даже не зная слов, угадываешь печали и радости прожитого людьми...

РОСТОВ ВЕЛИКИЙ

Отправляя письма в большой южный город Ростов, на конверте обязательно пишут: «Ростов-на-Дону», смутно догадываясь, что есть и еще где-то какой-то Ростов. Он действительно есть. И не всем известно, что огромный южный Ростов — дитя в сравнении с незаметным, маленьким Ростовом северным.

Ростову на севере было 900 лет, когда в устье Дона рубили первую избу. Москва была деревенькой, когда Ростов называли не иначе как Ростовом Великим. Город имел в свое время такую же славу, как Киев и Новгород. Первый раз Ростов летописцами упомянут в 862 году — тысяча сто четырнадцать лет назад. Попытаемся представить эту глыбищу времени, отмерим тысячу с лишним лет не назад, а вперед. Каждый год теперь рождаются новые города. Вообразим: нынешние Дубна, Комсомольск-на-Амуре или Ангарск простояли тысячу сто с лишним лет. На земле 3090 год... Какой фантаст решится предсказать, что будет и чего не будет на Земле в то далекое время? Вот что такое тысяча лет, Ростов преодолел эту толщу времени. И мы с любопытством и восхищением разглядываем его как некий корабль, приплывший из страны с названием Древняя Русь.

В Ростове я бывал много раз и по делам, и просто так, когда надо остепениться от суеты, и всегда Ростов для меня начинался с дороги к нему.

Дорога из Москвы в Ярославль такая же древняя, как два ее конечных пункта и как все маленькие городки, деревушки, монастыри и церкви, посаженные на ней, как драгоценный жемчуг на прочной нитке.

Старинная дорога не поросла быльем. Это один из самых оживленных трактов страны. Вперемежку со стариной краснеют на дороге бензоколонки, гудят под колесами бетонные мосты, рядом с рублеными домами — стеклянный фонарик кафе, течет половодье машин с грузами и туристами.

На этой дороге задремать невозможно. Вот плывущий перед тобою поток машин, кажется, сейчас с разгона сплющится от удара о розовую церквушку, упрямо стоящую на пути. Но привыкшие к прямым линиям машины тут делают петлю, обтекают церквушку, и она остается гордо стоять, со всех сторон открытая взгляду. Нарисованный на ней бородатый бог вполне уживается с ликом молодого милиционера-орудовца на дорожном щите...

А уже маячит, теряясь в красках вечернего облака, еще одна колокольня. Дорога стелется по задумчивым перелескам, заполненным дымом молодой зелени. В этих местах дороги я почему-то всегда вспоминаю картины Рериха. Лобастые косогоры, полоски полей между пятнами леса. А дальше еще волна косогоров, низин, зеркальца опушенной кустами тихой воды. Белую лошадь на этой земле, даже если она трется о телеграфный столб, фантазия легко обращает в лошадь Алеши Поповича, который вполне мог в этих местах проезжать, потому что родился, как утверждает былина, в деревеньке возле Ростова.

Дорога между тем приготовила что-то совсем необычное. Колокольня, смутно темневшая в облаках, обернулась теперь сплошным облаком куполов, золотистых, серебряных, синих в золотых звездах. Все это стремительно выплывает навстречу из-за бугра. И вот уже машина въезжает в ярмарочно-пестрый, нарядный и какой-то радостный городок. В центре — крепостного вида стена, может быть, чуть более низкая, чем стена в Московском Кремле. А за стеной каким-то странным, праздничным цветником стоят и строгие, и пышно-пестрые церкви, колокольни, часовенки, терема. Тут видишь вдруг сытого рослого монаха в темной до пят одежде, в черном клобуке — деловая походка, в руке какие-то книги, широченный рукав качается в такт скорым шагам. А все пространство между церквами заполнено, старухами и туристами. Старухи, по всему видно, пришли из неближних мест. Усталые, сидят на каменных папертях, пьют молоко из бутылок, ломают краюхи деревенского хлеба. Обходя лавру, старухи поминутно крестятся, целуют камень у потемневшей иконы святого Сергия. От поцелуев на камне образовалось изрядное углубление...

Два шага из-за ворот — и снова привычный мир: афиши кино, плакат, призывающий выполнить пятилетку, грузовики из Ярославля, груженные серебристыми двигателями, девчонки в коротких юбках. Жизнь неумолимо катится мимо загорской лавры. Похоже, что столица православной церкви, расположившаяся за кремлевской стеной, никоим образом не задевает нынешней жизни старинного городка. Причина же именно тут обосновать резиденцию церкви имелась немалая. В туманно далекие времена Загорск начал расти от избушки пустынника Сергия, одиноко, среди медведей, жившего в здешних лесах. Церковь таких людей охотно избирала в святые. На месте избушки вырос лесной монастырь. Московские цари, направляясь на богомолье в Ростов, заезжали к Сергию грехи замолить, заручиться у бога поддержкой в делах ратных и государственных. Дмитрий Донской после победы над татарами приезжал кланяться Сергию. Петр I прискакал в лавру по ростовской дороге на лошади, спасаться за монастырской стеной от мятежа Софьи.

Цари, понятное дело, не жалели казны, и монастырь стал едва ли не самым богатым в старой России. Тут почти беспрестанно что-нибудь строили, и постепенно за кирпичной стеной вырос цветистый город церквей.

Уютный, нарядный и пестрый, как лоскутное одеяло, Загорск — один из трех старинных посадов на Ярославской дороге. Далее будут Переславль-Залесский и Ростов. Разделяют их равные промежутки пути — семьдесят верст, в былые времена — один дневной перегон лошадьми. Сегодня после Загорска Переславль покажется как раз через час. Справа от дороги на горке неприступной крепостью проплывает Горинский монастырь, а потом, в низине, покажется кудрявый от зелени городок. Невысокие дома и деревья теснятся у речки Трубеж, текущей в мягких извилистых берегах, не одетых ни в камень, ни в дерево. Летом речка пестреет белым цветом кувшинок, мостками для полосканья белья и лодками, которых тут, кажется, столько же, сколько жителей в городке.

Переславль моложе Ростова, но и его прошлое как глубокий колодец. И не на самом дне его лежит дата рождения славного гражданина России Александра Невского. Возможно, так же вот, как эти белобрысые ребятишки с пионерскими галстуками, ловил княжич на Трубеже удочкой рыбу. Ходил, наверно, он в церковь, которая (великое чудо!) уцелела и стоит почти рядом с дорогой. Единственная глава ее, похожая на древний шлем, не поднимается выше деревьев. Маленькое чудо из белого камня! Четкие линии, плавные дуги, строгая простота, к которой во все времена стремилось искусство. Постройка, простоявшая 800 лет, являет собою одно из бесценных сокровищ России.

Переславль так же, как и Загорск, любознательного человека не тотчас от себя отпускает. Но даже и мимоходом можно увидеть знаменитое Плещеево озеро, на котором молодой Петр играл в морскую войну. Можно увидеть один из уцелевших маленьких кораблей. Хранится он в специальном доме над озером.

В здешних местах жил Михаил Пришвин. Если перелистать одну из прекрасных пришвинских книг — «Календарь природы», то можно найти рассказы о петровском ботике, о Плещеевом озере, о самом Переславле и речке Нерли, текущей по лесам в направлении к Суздалю.

Леса тут и поныне — Берендеево царство. Само название городка «Переславль-Залесский» многое объясняет. Для славян киевских земель здешние места, лежавшие за великим окским лесным массивом, были невероятной далью. Леса и теперь сохранили места почти недоступные — чащи, болота и мшары. Я езжу сюда с фотографической снастью выслеживать глухарей и тетеревов, на дорогах при быстрой езде тут надо остерегаться столкновения с лосем, надо полагать, водились тут и олени: золотой олень является гербом Ростова.

Сейчас дорога лесами идет как в ущелье. Земля холмистая, и вследствие этого автомобили то несутся полого вниз, то медленно лезут на гору. Автомобиль обгоняют юркие мотоциклы, и почти на каждом люди с ружьем, с удочками, с корзинами для грибов. И леса всех поглощают...

Под Ростовом дорога устремляется вниз и вниз. Леса редеют и сходят на нет. Остановившись, неожиданно видишь почти степной чернозем. Это ополье, житница севера. Леса росли когда-то и в этой низине. Но хлебопашец свел их. Великий Новгород кормился ростовским хлебом и «зело страдал и мёр», когда обозные дороги в годы междоусобиц перерезались. С дороги сейчас видно: плоской равниной трактор тянет две хлебные сеялки. Легко представить на этом месте и пахаря с деревянной сохой. Тысячу лет ополье не устает кормить человека...

Блеснуло впереди обширное озеро, забелелся над озером город. В былые времена на таком расстоянии уже, наверное, услышал бы колокольный звон, Подъезжаем к Ростову, «Поехал черт в Ростов, да испугался крестов» — так в поговорке запечатлелся облик старинного города. Сам по себе жилой нынешний город, хоть и возбуждает изрядное любопытство, особой древности не обнаруживает. XIX век. Провинция. Купеческие лабазы, одноэтажные и двухэтажные домики с алебастровыми лепными портиками и колоннами. Таким Ростов остался до наших дней. К недавней славе города надо отнести знаменитые ярмарки и хорошо известное в средней России мастерство огородников. Ростовские огородники снабжали овощью Петербург и Москву. И, видно, не просто давали высокую цифру вала, но поставляли отменную овощь, коль скоро даже и на парижских выставках получали золотые медали и всякого рода отличия. Многие из прежних секретов овощеводства ныне утеряны. Но и теперь ростовский лук — это ростовский лук, нигде в средней России не умеют так солить огурцы, и только тут я встретил умение сохранять до глубокой зимы свежие помидоры.

Следы древней жизни надо искать около самого озера. Тут поныне мальчишки находят черепки первобытной посуды, кремневые наконечники стрел, костяные крючки. Стало быть, как раз в том месте, где стоят теперь на приколе вереницы моторных лодок, стояли свайные хижины каменного века. И, видно, всегда удобным было житье над озером, если именно в этом месте родился город.

По вечерам, когда нешумная жизнь городка вовсе стихает, тут, на берегу озера Неро, можно услышать, как бьют на пожарной башне часы. Бом! Бом! — несется над озером голос времени. Одиннадцать веков... Не каждый год и даже не каждая сотня лет оставила о себе память. Но одно столетие дошло к нам дивным творением человека. Из-за него-то Ростов и стал сегодня городом знаменитым. Сюда едут историки, архитекторы, художники и туристы. И весь остальной город служит только оправой драгоценному белому камню, возведенному русскими мастерами. Названье этим постройкам — Ростовский кремль.

Постройки стоят на берегу озера. И потому самым выигрышным местом, с какого надо увидеть Ростовский кремль,— лодка. Надо, толкаясь шестом в илистое дно, немного отплыть. И то, что увидишь, из памяти уже никогда не выветрится. Все, что ты слышал о древних городах в сказках, в одну минуту вдруг обернулось реальностью. И ты понимаешь: сказки о граде Китеже, об острове Буяне потому и родились, что кто-то видел вот эти постройки над озером. И уже потом образ древнего города пошел по былинам, операм, живописным картинам и детским книжкам. Вот он сейчас наяву сверкает белизной на потемневшем вечернем небе и повторяет себя до последней черточки в тихой воде. Башни. Стены с бойницами. Крылечки- Оконца. Ворота. Резные крыши. Несчетные, кверху устремленные купола. Все умело сплетено и завязано, все находится в подчинении друг у друга и образует одно прекрасное целое, именуемое словом ансамбль. Подобный узел прекрасного мы наблюдаем в Московском Кремле. И не много таких же удач можно еще насчитать на земле.

Очарование кремля не исчезает, но усиливается по мере того, как начинаешь обходить и уже подробно разглядывать могучую трехметровую кладку, золотые флажки на остроконечных зеленых дымниках, каменную вязь над окнами и воротами, кованые двери и голубовато-охристую роспись внутри церквей.

Кремль представляет собой крепостную стену с башнями, стерегущими двор, тесно заселенный церквами, палатами и древними службами. Первое, что остановит взгляд, заставит рассматривать, а новичка непременно расспрашивать, — необычная кровля башен. Резная нарядная кровля — древнерусское изобретение. Ее подобие — чешуйки на скатах кремлевских шпилей в Москве. Но это не дерево. Ростовские же башни покрыты так же, как в древности, — осиновым лемехом. Осина, обветренная, омытая дождями, обретает вид благородного серебра. Древние это свойство осины хорошо знали. Но секрет лемеха считался утраченным. И только недавно в Карелии отыскался старик плотник, помнивший этот секрет.

Надо благодарить реставраторов. Терпеливо топором вытесывалась каждая резная чешуйка, ряд зарядом стлалась кровля, похожая на кольчугу. Древние постройки у нас на глазах обрели изначальный вид, неповторимую самобытность.

В Ростовском кремле невозможно постичь всю красоту ни в один, ни в два приезда сюда. Как все подлинно высокие образцы искусства, постройка всегда таит в себе еще неоткрытую новизну. То ты вдруг увидел кремль со стороны, весь сразу на фоне закатного неба, то, тихонько блуждая по закоулкам между стенами, находишь вдруг необычное сочетание башен и куполов, узорных карнизов и золотых шпилей. Проходя по крытой галерее над крепостной стеной, ты видишь кремль то в широкую щель под крышей, то в бойницу, то через металлическую решетку, то через цветные стекла маленького оконца. Стена над тобою толще трех метров. В ней скрыты жилые каморы, тесные переходы и лазы. До сих пор в стене открывают неизвестные ранее тайники.

Трудно что-нибудь выделить в Ростовском кремле, рассмотреть обособленно. Все с отменным вкусом подогнано одно к другому. И все-таки можно представить себе красоту и отдельно стоящей, например, церкви Иоанна Богослова. Мне этот храм необычайной стройностью своей, строгостью и чистотой линий почему-то всегда напоминает юношу» решившего заглянуть через стену крепости на синие дали за озером. Державной мощью веет от Успенского собора, стоящего за кремлевской стеной, где некогда собиралось ростовское вече. И хотя эта громада, поражающая благородством линий, спокойствием и совершенством пропорций, строилась для утверждения бога, главное, что она воплотила в себе, — силу духа и безупречный 'вкус людей, творивших ее.

Ростовский кремль — это послание к ныне живущим из века семнадцатого. По этим постройкам мы можем судить сегодня о возможностях техники, о вкусах, идеалах и умении мастеров. Мы можем представить себе муравейник грандиозного по тем временам строительства, можем представить каменщиков и плотников в холщовых рубахах, с волосами, схваченными ремешком. До нас не дошли имена строителей и художников. Правда, в церковном синодике следом за именем митрополита Ионы Сысоевича в числе именитых людей записан род каменщика Петра Досаева. Только за большие заслуги в те времена каменщик мог оказаться в ряду бояр и высшего духовенства. Отсюда можно предположить: каменщик Петр Иванович Досаев был одним из главных мастеров, возводивших Ростовский кремль. Что касается митрополита Ионы Сысоевича, то имя этого человека хорошо нам известно как раз потому, что его заботами строился кремль. Сын бедного попа в деревенском приходе, Иона из простых монахов вышел к высшей церковной должности, посажен был на московский патриарший престол, но оказался в опале и, удалившись снова в Ростов, всю силу, вкус и талант человека, вышедшего из народа, отдал строительству.

Два десятка лет беспрерывно кипели работы, руководимые Ионой Сысоевичем. В Ростове неустанно трудились кузнецы, каменщики, плотники, иконописцы, золотых дел мастера. Можно предположить, что Иона не сидел только в Ростове, но ездил по другим городам, смотрел, учился. Безупречным вкусом этого человека отобрано лучшее, что уже было накоплено тогда русскими мастерами. И потому в Ростове мы видим шедевры подлинно русского зодчества. Белокаменные постройки дошли к нам как песня, в которой с необычайной ясностью выражено представление наших пращуров о прекрасном.