Крайний срок

Махир порой бывает слишком пытлив.

— Ничего, — ответил я громче. — Я сейчас отключусь. Надо сосредоточиться на дороге.

— Шон, я считаю, тебе стоит…

— Передай управленцам — я не буду звонить, пока в вашей части планеты не наступит более удобоваримое время. Как насчет вызовов примерно за пять минут до сигнала будильника?

— Шон, я честно…

— Отбой.

Я нажал кнопку на приборной панели и прервал Махира на полуслове. Наступила тишина. Она была исключительно приятна, и я почти забыл о том, что меня все еще снимают. Я поднял руку и показал заднему стеклу микроавтобуса средний палец.

Нехорошо, — укорила меня сестра.

— Джорджи, пожалуйста.

Она мрачно замолчала. В данный момент я не имел ничего против такого поворота событий. Лучше обиженная сестра, чем та, которая ругается на чем свет стоит, когда ты пытаешься хорошенько обмозговать факт, что весь мир жаждет регулярно видеть тебя в зоне боевых действий. Видимо, окружающим мало одного мертвого представителя семейства Мейсонов.

Чтобы отвлечься, я посильнее надавил на газ, прибавил скорость и обогнал микроавтобус. Это было отклонение от нашего устоявшегося построения, но не очень серьезное. Полагаю, мой маневр не слишком сильно огорчил нашу команду. Но, не спорю, зрители, наблюдающие за нами, могли расстроиться. Конечно, больше всего пострадал тот процент аудитории, который мечтал увидеть через камеру, установленную на заднем стекле микроавтобуса, как я буду отбиваться от орды зомби. Но наши сотрудники должны были меня понять.

И я помчался к округу Аламеда, домой.

До гибели Джорджии мы вместе с приемными родителями жили в добротном доме в университетском Беркли. После трагедии с Джорджией я снова вернулся туда, но быстро понял, что надо убираться восвояси. Примириться с тем, что у меня в голове поселился призрак Джорджии, я еще мог… Но видеть, как Мейсоны порхают по комнатам и пытаются сколотить на смерти приемной дочери капитал, оказалось нестерпимо. Мы всегда понимали, как Мейсоны относятся к нам на самом деле, но только после гибели Джорджии я осознал, насколько же все безобразно. Поэтому я снял маленькую квартирку в центре Эль-Серрито. Полгода спустя я переехал еще раз — после того, как сайт начал приносить деньги. Тогда и появилось название «Известия постапокалипсиса». Наша команда арендовала четыре квартиры в небольшом доме в Окленде. Одну мы превратили в офис, в другой поселились закадычные дружки — Аларих и Дейв. Третья предназначалась для приходящих сотрудников, которым нужно было хоть где-то перевести дух и переночевать.

Четвертую занимали мы с Джорджией. Как вы понимаете, сейчас сестра вообще не нуждается в физическом пространстве. Но почему-то занимает не только мою несчастную голову, но и всю квартиру. Иногда мне удается убедить себя в том, что Джорджия вышла подышать свежим воздухом. Она вернется, надо лишь немного подождать. В одном я не сомневаюсь: если бы я до сих пор посещал психиатра, мне бы прочли целую лекцию насчет собственных нездоровых чувств к покойной сестре. Хорошо, что я прогнал своего психоаналитика, верно?

В любом случае, Окленд — очень славное местечко. Четверть века назад — приблизительно, конечно (я в математике не силен), — город представлял собой настоящее поле боя. В начале восьмидесятых годов двадцатого столетия здесь существовала проблема банд, но с ними давно разобрались. А ко времени Пробуждения в Окленде кипела новая война. Он стал местом непрекращающегося конфликта между местными старожилами и силами джентрификации.[3] Последним нестерпимо хотелось, чтобы на каждом углу стояла кафешка Starbucks,[4] а в каждом кармане лежало по айпаду. Затем появились зомби. Джентрификации пришел конец.

Мы кое-чему научились во время Пробуждения: трудно джентрифицировать город, в котором бушует пожар.

Так вот, те, кто переехал в Окленд недавно и смогли уцелеть, дали деру. Они сбежали прямиком в горы. А местные жители хорошо знали окрестности и понимали, что это такое — сражаться за свою землю. У горожан не было преимуществ, которыми изначально обладали богатые мегаполисы, но с избытком хватало оружия и укрытий, где можно было окопаться. А самое главное — эти ребята еще с тех времен, когда в городе безобразничали гангстеры, умели управляться с пушками.

Окленд уцелел. Дела здесь обстояли лучше, чем на всем Западном побережье США. Когда после Пробуждения «осела пыль», город остался потрепанным, побитым, но он устоял. Не так плохо для места, в котором сотрудники службы спасения единогласно утверждали только одно — помочь людям уже нереально. И по сей день Окленд являет собой гордое, вооруженное до зубов сообщество.

От Бердз-Лэндинга до Окленда — около пятидесяти миль, а самая безопасная дорога еще длиннее. К счастью, имея журналистскую лицензию, можно не объяснять, почему ты не пожелал ею воспользоваться. Проехав миль двадцать по каменистым, разбитым вдребезги второстепенным калифорнийским шоссе, я поравнялся с первым пропускным пунктом перед выездом на магистраль I-80. Судя по сохранившейся информации, до Пробуждения такие точки назывались местами сбора пошлины. Здесь принимали наличные, а не снимали деньги с вашего банковского счета. Кроме того, на тех старых пунктах не было вооруженных охранников и не требовалось сдавать анализ крови. Да уж, до появления зомби путешествия были весьма скучным занятием.

Конечно, число автомобильных поездок сокращается, а количество миль, проезжаемых средним американцем на машине за год, неуклонно падает. Теперь люди все чаще заказывают продукты на дом и общаются через Сеть, не имея нужды и желания лишний раз выходить на улицу. Тем не менее шоссе необходимо для грузового транспорта и журналистов. Дорожное покрытие на трассе I-80 было в пристойном состоянии — если вы любитель дорог, огороженных с обеих сторон бетонными и проволочными заборами. Большинство ДТП здесь заканчиваются смертельным исходом, но виноваты тут вовсе не водители. Просто вас может завертеть волчком и швырнуть на ближайшую бетонную ограду. Уцелеть совсем не просто. До ближайшей реанимации путь не близкий. Наверное, поэтому и пробок нет.

Когда я достиг трассы, мой навигатор подсказал, что я опережаю микроавтобус на семнадцать миль. Я прибавил скорость и разогнался до разрешенных восьмидесяти пяти миль в час. Наш микроавтобус с такой скоростью мчаться не мог — если только они не пожелали перевернуться вверх тормашками. У меня появилась возможность добраться до дома, пройти дезинфекцию и запереться в квартире, прежде чем меня изловят и попытаются взять интервью с пылу с жару. Меньше всего хотелось иметь дело со сборищем тупиц, которые накинутся на меня и начнут задавать нудные вопросы (даже если эти придурки — из числа моих сотрудников).

Камеры, установленные на турелях вдоль трассы I-80, поворачивались и следили за мной. Очередная услуга, придуманная правительством для охраны нашего мира от инфекции, живых мертвецов и ужасного риска свободы частной жизни. Для моего поколения последнее понятие стало одним из тяжелых последствий Пробуждения — и мало у кого было время об этой потере скорбеть.

Пробуждение. Случайное слово, обозначающее массовое размножение и вспышку инфекции после первичного появления мутировавшего штамма вируса Келлис-Эмберли. Все случилось в 2014 году — жарким и жестоким летом. Я и моя сестра родились за три года до катастрофы. Тогда умерло больше людей, чем успели толком сосчитать. Так продолжалось пять лет.

До Пробуждения зомби были персонажами научно-фантастических книг и примитивных ужастиков, но не теми, кого теперь можно запросто встретить на улице. Пробуждение все перечеркнуло. Мир никогда не будет прежним.

Но многое осталось по-старому. Глобального конца света не произошло. Не было и речи о «крошечных анклавах людей, сражающихся за выживание на обезумевшей планете Земля» и прочей чуши. Но, с другой стороны, мир, как и смертоносный вирус, — модифицировался. Джорджия говорила, что мы создали культуру страха и добровольно позволили пугать себя от колыбели до могилы. Сестра знала толк в подобных вещах. Я еще многого не понимаю, но вот эти слова я уразумел. Большинство из уцелевших боится не только зомби, и даже встречаются люди, которым нравится новый порядок.

Я подъехал к следующему пункту на трассе I-80, у меня снова взяли кровь на анализ. Заразиться на закрытой трассе — явно из разряда чудес. Хотя такое пару раз случалось. Спонтанное распространение инфекции — редкость, но вероятность имеется. Именно поэтому — не считая культуры страха — и работают пропускные пункты. Как я и ожидал, мой инфекционный статус за время поездки не изменился. Охранники осмотрели мой ободранный джип, словно он был чем-то вроде смертельного капкана на колесах. Меня пропустили так быстро, как только позволяли федеральные правила. Я одарил всех белозубой улыбкой, отчего мрачные взгляды, направленные на меня, стали еще суровее. Затем я свернул с трассы на окраинные улицы.

Здание, где мы квартировались, построили неподалеку от шоссе. Расстояние меньше чем миля. Местоположение просто идеально для наших нужд. Остальные жители Окленда к этому району особого интереса не проявляют, поэтому квартирная плата не очень высока. У нас нет собственного гаража. Мы пользуемся надежной «общественной структурой» совместно с соседями — обитателями половины домов в нашем квартале. Любой местный платит налог в фонд района, и за счет этого получает зарплату охрана. Правильное, разумное вложение средств. «Известия постапокалипсиса» регулярно перечисляют в фонд дополнительную сумму денег — чтобы все оставалось на своих местах.

Подъехав, я обнаружил Джеймса на посту. Он сидел, водрузив ноги на стол рядом с монитором. На коленях у парня лежал свежий номер «Плейбоя». Он без всякого стеснения разглядывал центральную вкладку, но удосужился оторвать взгляд от журнала и посмотрел на меня, когда я подкатил к воротам. Улыбнувшись, Джеймс нажал клавишу интеркома.

— Добрый день, мистер Мейсон. Хорошо время провели?

— Лучше не бывает, Джимми, — ответил я. — Не хочешь меня пропустить?

— Сложный вопрос, мистер Мейсон. Не покажете ли мне ваш пропуск? Приложить ладонь к моей маленькой коробочке также не помешает.

— Ну ты и зануда, Джимми.

Я вытащил бумажник, вынул из него пластиковую карточку и вставил ее в щель на панели миниатюрной шлюзовой камеры будки охранника. Пропуск должен был продезинфицироваться до того момента, как Джеймс прикоснется к нему. Но он предварительно надел тефлоновые перчатки и только затем поднес карточку к сканеру. Протокол, ничего не поделаешь. Приходилось мириться с правилами. Иначе можно было бы мгновенно чокнуться.

Пока Джеймс разными способами исследовал пластик и проверял данные на предмет подделки, я сунул руку во встроенный в будку анализатор. Спустя секунду я привычно скрипнул зубами — в подушечки пальцев впились иглы. Они ухитрились угодить точно в свежие ранки. Самое мерзкое при выходе в опасную зону — не мертвяки, не необходимость гнать машину во весь опор. Самое гадкое — бесконечные анализы крови.

— Мистер Мейсон, похоже, все в порядке, — объявил Джеймс с неизменной улыбкой и бросил карточку в щель шлюзовой камеры. — Добро пожаловать домой.

— Спасибо, Джимми, — произнес я.

Приветствие Джеймса являлось единственным подтверждением того, что я не заражен. В отличие от индивидуальных анализаторов, которые обязаны показывать вам результат, другие приборы зачастую открыты только тем, кому положено видеть результаты. В случае малейшей опасности любого безжалостно убьют.

Мы с Джеймсом помахали друг другу, я забрал пропуск и поехал дальше, оставив охранника в удобной будке из оргстекла наедине с мужским журналом.

Подземное строительство в Калифорнии небезопасно, но и по улицам ходить страшновато. Такая блестящая логика привела к созданию туннелей, связывающих жилые дома с соседними постройками. Подобный проход, ведущий к нашему дому, длиной примерно с футбольное поле. Шагая под землей, я развлекал себя размышлениями о том, сколько зомби здесь поместится, если будет прорвана система безопасности. И только я успел подсчитать, что сюда могут набиться примерно две сотни инфицированных тел, как поравнялся с дверью. Я вставил пропуск в сканер и оказался дома.

В трехэтажном здании, где мы обитаем, десять квартир. Две на первом этаже и по четыре на втором и третьем. Мои сотрудники занимают три из четырех квартир на третьем этаже, а четвертая принадлежит старенькой миссис Хейгар. Она настолько глуха, что, пожалуй, ничего не заметила бы, даже если бы мы каждую неделю устраивали оргии на крыше. Бекс зовет ее «старой милашкой» и носит ей печенюшки. Миссис Хейгар из благодарности перестала грозить запустить в нас гранату всякий раз, когда мы сталкиваемся в подъезде. Пара шоколадных маффинов — не самая высокая цена за то, чтобы тебя не разнесло в клочья, когда ты забираешь корреспонденцию из почтового ящика.

Управляющему принадлежит одна из квартир на первом этаже. Он почти никогда не бывает дома. Мы уверены: у него есть другое жилище вне Окленда. Нечто более безопасное. Многие полагают, что за городом вообще безопаснее — там не слишком много тел, способных к заражению. «А значит, и пушек мало», — любила говаривать Джорджия. Я предпочитаю рисковать и оставаться в центре событий.

Вторая квартира на первом этаже — моя. И от сотрудников недалеко, и хоть какое-то ощущение свободы частной жизни. Немного приватности никогда не повредит. Я приложил ладонь к очередной панели для следующего анализа крови, отпер дверь и наконец остался один.

Один? — вопросила Джорджия с суховатым удивлением.

— Прошу прощения. — Зажмурившись, я откинул голову и прижался затылком к стене. — Квартира, зажги свет в гостиной, выведи новости без звука на главный монитор и приготовь душ для дезинфекции.

— Принято, — ответил мне вежливый искусственный голос. Послышались мелодичные сигналы.

Компьютерная система начала включать запрошенные мной приспособления. Я еще несколько секунд постоял у двери, чтобы потянуть время. В эти мгновения я мог находиться где угодно. Мог оставаться в Окленде. А мог перенестись в дом приемных родителей — сидеть в спальне, смежной с комнатой Джорджии, и ждать своей очереди в ванную комнату.

Наконец я открыл глаза.

Моему жилищу ни за что не выиграть конкурс красоты. Гостиная, спальня и кабинет представляют собой одинаковое скучноватое зрелище. Все завалено коробками, до потолка заставлено компьютерным оборудованием и стойками с оружием. А в ванной практически все свободное пространство занято суперсовременной душевой кабиной и устройством для дезинфекции. Оружия там нет. Только боеприпасы. Пули теперь делают водонепроницаемыми, при жгучем желании я могу брать их с собой в душевую кабину.

В моей квартире пахнет пиццей, оружейным маслом и отбеливателем. Некоторые заявляли, что она выглядит как нежилая. Но именно это мне и нравится. Я редко здесь бываю, и мне не приходится много думать о Джорджии.

Пятнадцать минут у меня ушло на стандартную процедуру мытья и дезинфекции. Я надел чистую одежду, а грязную бросил в автоклав для стерилизации. Потом проверил показания навигатора, встроенного в браслет наручных часов. Судя по координатам, микроавтобус с остальными членами нашего «дружного коллектива» подъехал к посту охранника и получил возможность оценить недюжинное увлечение Джеймса порнографией. Отлично. Это означало, что у меня еще осталось немного времени побыть в одиночестве. Взяв чистую куртку, лежавшую поверх стопки журналов, посвященных методикам выживания, я поспешил к входной двери. По пути я заскочил в кухню и выудил из холодильника банку кока-колы.

Спасибо, — произнесла Джорджия, и я выскочил из квартиры.

— Не за что, — прошептал я, вскрыл любимый напиток сестры и сделал большой глоток. Затем я направился к лестнице, ведущей на крышу. Такая выходка могла вызвать реальное недовольство со стороны соседей. А здесь — наоборот, налицо все преимущества обитания в нашем доме. Миссис Хейгар точно не услышит нас наверху, если только мы не примемся взрывать пехотные мины. Но этим мы занимались лишь единожды — для контроля безопасности.

На двери, за которой начиналась лестница, раньше висел амбарный замок. Можно подумать, зомби могли начать свою атаку сверху и ринуться вниз. Ничего подобного не случалось с тех пор, как на фоне массовых вспышек инфекции раненые забирались на крышу и безуспешно ждали там спасателей. Те, ясное дело, не появлялись. Управляющий периодически замечает, что замка нет, и вешает новый. А на следующий день кто-нибудь из наших ребят его срезает. Жизнь кипит. Ничто не остается запертым навечно.

Ты сегодня в депрессии.

— Денек выдался сложный, — буркнул я.

Мы с Джорджией поднимались по лестнице в состоянии, близком к тотальному одиночеству.

Я плохо переношу социальный вакуум. Возможно, поэтому я предпочел сумасшествие.

Как только мы поселились на третьем этаже, вся команда занялась обустройством крыши в соответствии с нашими потребностями. Этот проект — из разряда тех, которым никогда не суждено завершение. Всякий раз, забираясь наверх, я обнаруживаю нечто новое. Дейв соорудил здесь «кинотеатр под открытым небом». Речь идет о нескольких складных стульях и подвесном экране, а он, кстати, постоянно падает. Вся конструкция расположилась под навесом, который Дейв приобрел в Уол-Марте в Мартинесе. Теплыми ночами он вытаскивает на крышу проектор и крутит фильмы ужасов из старых времен. Думаю, он пытается выманить Мегги в город, соревнуясь с ее вечеринками. Не исключено, что спустя некоторое время Дейв может преуспеть в своем замысле.

Бекс устроила тут маленький тир с мишенями, годящимися для стрельбы из любого оружия — от самого простого пистолета до ее любимого арбалета, закрепляемого на запястье. Эта девица читает слишком много комиксов. Но я должен признаться, что не забыл ту голову зомби, которая воспламенилась после прямого попадания меткой горящей стрелы Бекс. Наши восторженные зрители — свидетели.

Ну, а у меня на крыше есть пустой уголок, где я могу посидеть, выпить колы, поглядеть на бегущие по небу облака. Здесь я уже не начальник — не большой босс. Я просто могу быть самим собой. Когда я сюда прихожу, мои сотрудники готовы горы свернуть, лишь бы меня никто не беспокоил. Ребята знают: мне надо побыть в тишине. Чаще всего они оберегают меня и вообще ведут себя так, словно я покрыт яичной скорлупой, но бывают исключения.

Когда я поднялся на крышу, на карнизе сидел голубь и довольно ворковал. Вначале он взглянул на меня подозрительно, но в конце концов начал наблюдать за моими действиями. Вероятно, решил улететь в последний момент. Я расположился рядом с вентиляционным коробом, и птица принялась спокойно разгуливать туда и сюда.

— Хорошо, наверное, быть голубем, — произнес я, сделал очередной глоток и скорчил рожу. — Что же, мне никак не уговорить тебя перейти на кофе? Вкусный, горьковатый, горячий кофе, у которого не такой приторный вкус? Прямо сироп!

Раньше ты не имел ничего против того, что я пью колу, — ответила сестра.

— Верно, Джорджи, но раньше ты не жила у меня в голове. Таким пойлом можно промывать автомобильные аккумуляторы. Понимаешь, сестренка? И ты думаешь, это полезно моим внутренним органам? Я бы поспорил на хорошие деньги, что нет.

Шон, — сказала она знакомым, слишком изможденным голосом, — я больше не живу. Помнишь?

— Да, — прошептал я, сделал последний глоток и бросил банку с крыши. Падая, она весьма впечатляюще разбрызгала остатки газировки. Я прижался спиной к вентиляционному коробу и зажмурился. — Помню.

Действительно, у меня есть сестра, хоть и неродная. После Пробуждения и я, и она лишились своих биологических родителей. Майкл и Стейси Мейсон вытащили нас из опекунской системы штата. Из-за Джорджии я стал блогером, и мы создали сайт. По идее, я неправильно построил фразу. Следует говорить: «У меня была сестра». Смерть Джорджии Кэролин Мейсон была зарегистрирована Центром по контролю заболеваний 20 июня 2032 года. Официальной причиной признаны «осложнения вследствие массового размножения вируса Келлис-Эмберли». По-простому это значит — «она умерла, поскольку превратилась в зомби».

Но если честно, я выстрелил ей в спину. Кровь залила весь микроавтобус, в котором мы были вдвоем. А еще точнее было бы сказать так: она погибла, потому что какой-то ублюдок вколол ей в руку полный шприц живой культуры вируса. ЦКЗ утверждает, что все дело лишь в Келлис-Эмберли, а с заключениями ЦКЗ не спорят.

Если я не сумею найти убийцу — официальным виновником ее гибели будет значиться Шон Мейсон. Только эта мысль вынуждает меня жить дальше. Я выполняю свою работу, словно сомнамбула. Я делаю вид, будто администрирую наш сайт, хотя за меня трудится Махир. Я стираю звонки обезумевших приемных родителей, веду разговоры со своей умершей сестрой и разыскиваю ее убийц. В один прекрасный день я достигну своей цели. Мне нужно просто подождать.

Понимаете, появление зомби было несчастным случаем. Ученые двух независимых учреждений работали над двумя совершенно не связанными между собой проектами. В их исследованиях были задействованы «вирусы-помощники», созданные генетической инженерией. Ученые намеревались создать новую сыворотку, которая должна была сделать жизнь лучше во всем этом мире. В одной лаборатории экспериментировали с жутким вирусом геморрагической лихорадки под названием «Марбург», и с его помощью собирались лечить рак. В другой — изучали вирус обычной простуды и планировали покончить с болезнью на веки вечные. Приветствуйте Марбург-Эмберли и Келлис-Флу, два прекрасных произведения вирусной инженерии, которые оправдали наши ожидания. Ни рака, ни простуды. На планете Земля сплошь счастливые люди празднуют зарю новой эры. Но выясняется, что эти новички как минимум в одном похожи на людей, которые их произвели на свет. Когда вирусы встретились — вследствие естественной цепочки передачи и инфицирования, случилась практически любовь с первого взгляда. Сначала любовь, потом брак, от которого родился гибридный штамм Келлис-Эмберли. Он пронесся по всем континентам, прежде чем кто-либо успел и глазом моргнуть.

А затем люди начали умирать, воскресать и набрасываться на своих родственников. Вот тогда мы быстро догадались, в чем дело. Люди начали войну, потому что они привыкли сражаться. И у нас имелось небольшое преимущество, в отличие от персонажей ужастиков. Мы в свое время видели фильмы про зомби, поэтому отличали плохое от хорошего. Джорджия часто говорила, что первое лето после Пробуждения, пожалуй, стало лучшим примером человеческого благородства в истории. Тогда в течение нескольких месяцев мы действительно были единым народом, объединенным борьбой против общего врага. Еще в помине не было взаимных обвинений и упреков. Мы сражались за право жить и в итоге победили.

Не совсем, конечно. Посмотрите обычные фильмы, снятые до Пробуждения, и вы увидите на экране совершенно другой мир, не похожий на нашу реальность. Киногерои выходят из дома, когда хотят. Они не пишут бесконечных прошений в письменной форме, не надевают бронежилетов. Они просто выходят на улицу. Они путешествуют, плавают с дельфинами, заводят собак и делают тысячи разных вещей, сегодня поистине немыслимых. Теперь это кажется раем. Но все действительно было таким образом пару десятков лет назад. Сменилось лишь поколение. Если вы спросите меня, то я отвечу, что в жертву принесли целый мир.

Пробуждение стало не только примером благородной стороны человеческой природы. Началась война. И всегда найдутся те, кто наживается в такие времена. Всегда есть тот, кто терпеливо выжидает, как бы получить лишний доллар на чужой боли. Я не уверен, что большинство из этих типов желали настолько страшных последствий, и я не сомневаюсь: многие хотели сделать нечто правильное. Но все получилось наоборот. Люди, словно вышедшие из фильмов Ромеро,[5] вдруг решили, что им необходим только страх. Они убрали оружие, заперли двери и подспудно стали благодарны вирусу — мутанту.

Когда-то я считал ирвинов великими воинами в продолжающейся борьбе за право жить нормальной жизнью в нашем мире. Теперь у меня возникают подозрения, что мы — просто орудия в чьих-то более могущественных руках. В конце концов, зачем выходить из дома, когда можно прекрасно жить за счет очередного дурачка, готового рисковать жизнью ради твоего развлечения? Хлеба и зрелищ. Больше нам ничего не нужно.

Ты становишься циником, — заметила Джорджия.

— Есть причины, — парировал я.

Поэтому погибла Джорджия. Мы — она, я и наша подруга Джорджетта Месонье по кличке Баффи — стали первой новостной командой «Известий постапокалипсиса». Президент Риман нанял нас для освещения его предвыборной кампании. Тогда он еще был сенатором, а я — глупым и оптимистичным ирвином, который верил… ну, я много во что тогда верил, но больше в то, что умру раньше Джорджии. Мне никогда и в голову бы не пришло, что придется хоронить сестру. Нет уж, нам предстоит прожить на свете много лет! Мы гонялись за новостями и за правдой. Наша жизнь была полна приключений, мы наслаждались каждой секундой. Увы, ни моей сестры, ни Баффи уже нет в живых. И, кстати, отнюдь не все желали видеть Римана в Белом доме. В принципе многие люди были не против его предвыборной кампании. Они просто не хотели, чтобы он стал президентом. Они поддерживали своего кандидата — губернатора Дэвида Тейта.

Я предпочитаю называть его иначе. Для меня он — жирная свинья, которую я прикончил выстрелом в башку за участие в заговоре, из-за которого погибла моя сестра. Он признался в этом перед смертью. Вернее, перед тем, как вогнал себе огромную порцию живой культуры вируса Келлис-Эмберли и вынудил меня его пристрелить. В ходе следствия у меня спросили, почему, на мой взгляд, он решил произнести речь классического суперзлодея перед самоубийством. Мне задавали еще много разных вопросов, но у меня на все был один готовый ответ.

«Очень просто, — отвечал я. — Он был хитрым гадом. Он хотел, чтобы мы поняли, каким жутким стал бы наш мир, если бы мы позволили ему взять власть в свои руки. Вдобавок он тянул время. И прекрасно понимал, что, если ему удастся вколоть себе дозу вируса, мы ни за что не узнаем, на кого он работал. А еще ему хотелось, чтобы мы сочли его мозговым центром. Якобы дело только в его персоне. Но нет. Он — только верхушка айсберга».

Меня спросили, почему я так считаю.

«Этот гад оказался слишком туп. Он не смог бы убить мою сестру».

И у следователей вопросов не осталось. Джорджия была мертва, и пули в нее и в Тейта всадил я. До Пробуждения мне вынесли бы смертный приговор. А теперь… Хорошо еще, что никто не попытался вручить мне медаль. Думаю, Рик убедил сенатора Римана, что даже намек на подобный инцидент привел бы к громкому скандалу об оскорблении федерального чиновника. Зачем лишний шум? Правда, для меня это могло бы стать шансом выпустить пар, отвлечься.

Кстати, о развлечениях. Кто-то постукивал меня по колену. Я приоткрыл глаза и увидел голубя, сосредоточенно клевавшего мои джинсы.

— Эй, парень, я тебе не автомат по продаже крошек.

Голубь как ни в чем не бывало продолжал стучать клювом.

— Тебе Бекс в птичий корм гормонов подсыпала, что ли? Даже не думай, я в курсе, что она тебя подкармливает. Я нашел чек. Она недавно побывала в зоомагазине.

— Я не пыталась ничего от тебя скрывать. Было бы немного обидно, если бы ты ничего не знал, — проговорила Бекс, остановившаяся позади меня. — Но интересно, чек ты заметил, а на двадцатифунтовые мешки с птичьим кормом в гардеробной внимания не обратил. С наблюдательностью у тебя не очень.

— Зато мелочи — мой конек. — Я обернулся и посмотрел на Бекс. Испуганный голубь взлетел в поисках более безопасного места. — Есть причина нарушать святость крыши?

Бекс скрестила руки на груди. Жест самозащиты. Не понимаю, почему она так меня воспринимает. Я ее никогда не бил. Дейва стукнул пару раз, однажды расквасил нос Алариху, но на Бекс ни разу рука не поднималась.

— Дейв сообщил, что ты здесь уже три часа торчишь.

Я часто заморгал.

— Правда?

Думаю, тебе стоит поспать, — сказала Джорджия.

— Спасибо, — пробурчал я.

Вы, наверное, полагаете, что разговоры с мертвой сестрой сулят ее брату массу «полезных» побочных явлений вроде бессонницы, но вы ошибаетесь. Обычное безумие со всеми вытекающими отрицательными последствиями.

— Да, — подтвердила Бекс, еле заметно кивнув. — Мы просматривали видеозапись. Есть просто потрясающие кадры — особенно в те моменты, когда Аларих держит ломик. В общем, зрелищно.

— Прежде чем позволить ему встретиться с зомби, ты прочла соответствующие пункты своей лицензии, надеюсь? — спросил я, поднявшись на ноги.

Спина у меня сильно затекла. Версия насчет трех часов показалась весьма правдоподобной.

— Конечно, — обиженно отозвалась Бекс. — Мне полагалось держаться на расстоянии не менее пяти футов. Аларих не подвергался непосредственной опасности, и я оставалась в легальных рамках деятельности журналиста-инструктора. Считаешь, я необстрелянный новичок?

Бекс обиделась на мой вопрос гораздо сильнее, чем следовало, потому что я намекал на другое: когда ты потеряла чувство юмора? Ее приняли на работу новостницей еще при жизни Джорджии, и она быстро попала в мой отдел. Как говорится, еще чернила не успели высохнуть на ее контракте. Бекс из числа прирожденных ирвинов. Мы отлично работали вместе. Я со спокойным сердцем передал ей свои полномочия. Наверное, именно поэтому в глубине души она верит, что нужно просто подыскать для меня подходящий инвентарь и тогда все будет в ажуре.