Но не мне упрекать, прошло уж больше десяти лет, а я и сейчас не верю и никогда не поверю, что он умер.
Помню его стоящим средь выцветших посеревших скал, и в ковшике его мягких ладошек горит барбарис, а в глазах мальчишечье ликование - смотри, как много я собрал.
На могилу не хожу, но каждый год, каждый месяц, всегда, когда есть время, прихожу на то место, где он стоял средь выцветших серых скал и в ладонях горел барбарис, по-мальчишечьи светились глаза.
Развожу костёр, я пришёл к живому, я не верю, что он умер.
Рядом берёзовый лес - чудо, средь скал и вдруг - берёза, здесь она светлее и значительнее, чем на равнине.
Падают листья, но разве деревья плачут по мёртвым листьям - они светло и нежно расстаются на время и машут ветвями вслед улетающим листьям. Я иду по белому лесу, любуясь горящими кустами шиповника и барбариса и говорю с живым, близким мне человеком. Вот в это верую, и я верю, говорят его озорные мальчишечьи глаза. И мы тихо идём и слушаем, как с белых деревьев опадают жёлтые листья.
Похоронили Асхата. Странная судьба у человека: автобус их, полным-полнёхонек, врезался в грузовик, и погиб только он.
Дети остались, жена, мороз и ветрище, а человека не стало. Ночь, темень, устал я, голоден и слаб. Оставайся, говорили родственники, но я решил ехать сейчас. В темноте я еле различал ещё более чёрные столбы. Ехал в каком-то забытье, ехал, тащил в гору лошадёнку, потом снова ехал, впервые на лошади; тело ныло, в голове ни мыслишки; я стал забывать, откуда и куда еду. И вдруг, в миг единый, вспыхнула луна, и всё вокруг посветлело, грязные проталины не выглядели грязными, а читались как значительные многоточия; осветился лес, стал виден каждый ствол, каждая веточка; скалы, дальние и ближние, купались в белом и голубом свете; каждая былинка, торчащая из снега, казалась думающим существом, не стало большого и малого, всё вокруг спаялось светом лунным в единое и неразрывное; и от целого этого стекало и вливалось в меня что-то такое, от чего пошли мурашки по телу; я не был оторван ни от гор, ни от снега, ни от былинки, - я стал частью округи, и мелькнула мысль - даже если я умру сейчас, то у меня вырастут корни, стану я чем-то другим, иначе буду называться, но выпасть в никуда я просто не смогу, и замёрзнуть - не замёрзну.
Ветер исчез куда-то, но было холодно не от мороза, меня колотило и било в седле от осознания того, что я не просто сам по себе, а часть чуда. Случайно на тёмной скале я увидел громадное зеркало и, замерев в ужасе, долго смотрел; а всё было просто - в скале дыра и голубое небо, какое-то совсем дневное, и кусочек этой голубизны дивным зеркалом казался. Я даже подъехал поближе к зеркалу: меня затягивала эта голубизна, и хотелось в ней раствориться. Лошадь с любопытством повернула ко мне голову, и в её громадном всемудром глазу уместилась луна, и смешным и нелепым показался я себе, восседающий почему-то на существе, в чём-то равном мне, а в общем, гораздо более чистом и безгрешном, чем я. Ощущение было такое, будто округа трясётся, вышибая из меня тёмное, и всё это нечистое выходит из меня с болью через торчком стоящие волосы. Вот он, Кавказ, такой, как тысячу лет назад, и он совсем не изменился. Это моя земля, и впервые, в миг один понял, что она и кто я. Она рассказала и о себе, и обо мне, и о тех, кто был до меня и кто придёт после. И снова Кавказ громадный, как космос, и все миры вместе, и я понял, что Асхат не в земле, а где-то среди белого и голубого покоя, и понял я: умереть нельзя, ибо нет смерти.
Так вот почему Прометей выжил. Не потому, что Богом был, его к скале Боги могли приковать и посильнее. Они ошиблись в выборе места. Ну как может умереть человек, ставший частью бессмертия? От этой мысли я весь стал каким-то лёгким, будто только что проснулся. Спокойствие вернулось ко мне, но спокойствие какое-то светлое и бодрое. Исчезли голод и усталость, и лошадёнка моя приободрилась, видимо, состояние моё ей передалось. И мы плыли молча, улыбаясь. Мы навсегда отвергли слова.
От света лунного снег словно горел, вспыхивали в голове воспоминания; голова мучилась, пыталась в чём-то разобраться и не могла.
Плыло голубое небо, плыли, цветные теперь, столбы и горящий снег, плыла луна, неся своё великое и простое дело.
Всё спаялось большой тайной, и ни одно существо не могло отделить себя от этой чистоты, и каждая частичка любовалась друг дружкой и молча клялась никогда не предать освящённого братства. Бог на моих глазах превратил ночь в день. И в свете Божьем я слышал Глас Божий: "Смотри, сынок, и слушай, и унеси свет сей в свой тёмный и ненастный мирок, да осветит и согреет он путь твой и дороги живущих с тобой! Самый трудный путь - это лёгкий путь. Не утони в сладком потоке слова "покой", ибо покой и есть порождение тяжкого пути. Одному не осилить пути Моего".
Странно устроен человек - из кусочков хочет собрать целое, имеет целое - разбирает на кусочки. Вот и я пытался определить пережитое, перебрал много слов и остановился на Красоте, но Красота эта была иная, не такая, какой я её доселе представлял. В ней было что-то вроде того, как отец во благо сечёт сына, отчаявшийся человек выбивает пыль из ковра, и ковёр чист; это как серу ввели в кровь, чтобы вывести шлаки. Странное сочетание: сера и кровь, но иначе кровь не очистится...
Домой я добрался только утром и вошёл в дом свой, полный светлой усталости. На дверь свою взглянул и подумал: "Смерть приходит в дома в облике благополучия, дома, имеющие сострадание к самому себе и ко всем домам, - спасены будут..."
ПЯТИКНИЖИЕ
ПЯТИКНИЖИЕ
Борис Шергин.
Собрание сочинений. В 4 томах. Том 1. Былины. Песни. Сказки. - М.: Москвоведение, 2012. - 448 с. - 3000 экз.
Борис Викторович Шергин (1896-1973) - уроженец Архангельска, сын потомственного морехода, с раннего детства увлекался поморским фольклором. Внимательно слушал, запоминал, а потом записывал сказки, песни, былины. Помимо этого Шергин рано проявил недюжинный талант живописца. Самостоятельно изучал иконопись, художественно-прикладные ремёсла. Перед нами наиболее полное издание произведений замечательного русского писателя. Наряду с широко известными сказками и новеллами Шергина в собрание вошли его ранние произведения, никогда не переиздававшиеся, напечатанные в газетах и журналах. Приведены также записи былин, сделанные с голоса Шергина в разные годы. В наиболее полном виде предстанет перед читателем дневник Б.В. Шергина, который он вёл на протяжении нескольких десятилетий. Собрание иллюстрировано как работами известных художников книги, так и рисунками самого сказочника, сохранившимися в архиве писателя и никогда не публиковавшимися. В первый том собрания вошли былины, исторические песни и сказки Шергина.
Сергей Чудаков.
Колёр локаль. - М., СПб.: Летний сад, 2012. - 176 с. - 500 экз.
Это удивительная поэзия и уди[?]ви[?]тельная судьба, отсылающая к знаменитым французским "проклятым" поэтам, творческое поведение которых корреспондировало с их творчеством. В статье "Русский Вийон" друг Чудакова Олег Михайлов писал: "Жизнь посвятил стихам и был равнодушен к их судьбе. Писал на чём попало - на обёрточной бумаге, на уворованных (из Ленинки или у приятелей) книжках, а то и просто надиктовывал их по телефону[?]" "Колёр локаль" в 2007 г. была сметена с прилавков, опровергая расхожие заявления о "смерти поэзии". Это - второе издание. Стихотворение Иосифа Бродского "На смерть друга" (Имяреку, тебе) было написано в 1973 г. в ответ на известие о смерти Чудакова. Но в том году Чудаков вовсе не замёрз "насмерть в параднике Третьего Рима", это оказалось ложным слухом. Он прочёл стихотворную эпитафию, посвящённую себе. Точная дата смерти Чудакова неизвестна.
Пушкина играли на рояле
Пушкина убили на дуэли
Попросив тарелочку морошки
Он скончался возле
книжной полки
Екатерина Цимбаева.
Агата Кристи. - М.: Молодая гвардия, 2013. - 349 с., ил. - (Серия "ЖЗЛ").- 5000 экз.
Написать биографию Агаты Кристи непросто уже потому, что "королева детектива" сама написала свою автобиографию - подробную и очень корректную. Задачей Екатерины Цимбаевой было подрастрепать эту причёсанность собственноручного жизнеописания и не опуститься до вульгарного раскапывания чужих секретов. В результате вышедшая в серии "ЖЗЛ" биография не поражает ни богатством источников (этого ей как раз не хватает), ни срыванием покровов, однако занимательна и оставляет приятное впечатление, благодаря авторской интонации. Эта интонация близка к сдержанным, слегка ироничным книгам самой Кристи; хотя иногда Цимбаева допускает страстные, всегда доброжелательные по отношению к своей героине размышления-отступления. "Старуха, пережившая свой век", которую после её смерти экранизировали охотнее и успешнее, чем при жизни, кавалерственная дама, которую высоко ценила королева и душило налогами британское государство, Кристи никогда не была скандалисткой, всегда оставаясь интересной.
Юрий Олеша.
Прощание с миром. Из груды папок (Монтаж Бориса Ямпольского). - СПб.: Гуманитарная академия, 2013. - 256 с. - 1500 экз.
Больше четверти века подряд Юрий Олеша вёл дневники, записывал воспоминания и мысли. В 1961 году всё это было собрано в книгу "Ни дня без строчки". Книга не раз переиздавалась, но мало кто задумывался, что она, возможно, далека от авторского замысла. Книга "Прощание с миром" - смелый литературоведческий эксперимент, объектом которого стало архивное наследие Олеши. Ленинградский прозаик Борис Ямпольский (1923-2000) предпринял интересную попытку "перекомпоновать" опубликованные в неоднократно издававшейся книге "Ни дня без строчки" записки Олеши, предложив более литературно и психологически оправданный порядок составления этих разрозненных отрывков. Монтаж Ямпольского - это попытка взглянуть на "листки из груды папок" как на законченное литературное произведение, обладающее внутренней цельностью и определённым сюжетом; попытка, которая, безусловно, способна придать вроде бы давно известной книге новый облик и вдохнуть в неё новую жизнь.
Игорь Шпилёнок.
Мои камчатские соседи. 370 дней в Кроноцком заповеднике. - М.: Самокат, 2013. - 192 с. - 5000 экз.
Это издание может быть интересно не только детям. Во-первых, это фотокнига.[?] Натуралист Игорь Шпилёнок больше года прожил в заповедном уголке Камчатки, на берегу Тихого океана, прямо под боком у вулканов. Медведи тёрлись об угол его домика, лоси узнавали его, лисицы воровали бельё и ботинки, к самому крыльцу прибегала росомаха[?] День за днём он фотографировал этих зверей, полюбил их, с мягким юмором описывал их жизнь. "Подумаешь! - говорили ему опытные камчадалы. - Медведя и дурак снимет, а ты научись фотографировать зверей маленьких". И Шпилёнку немало пришлось потрудиться, чтобы снять маленьких: зайцев, сусликов-евражек, полёвок, бурозубок. Во-вторых, эта книга - изданный сетевой дневник. Да, всё так: в домике посреди заповедника не было никаких удобств, кроме электричества и Интернета. Читатели сильно привязались к четвероногим соседям Шпилёнка. В дневнике натуралиста-фотографа не раз вспыхивали споры - естественно-научные и даже этические. Отголоски их - диалоги, реплики - встречаем и на страницах книги.
Призрак честного человека
Призрак честного человека
ОБЪЕКТИВ
Джоан
Роулинг.
Случай[?]ная вакансия. - М.: Ино[?]странка, Азбука-Аттикус, 2013. - 576 с. - 100 000 экз.
Английское прилагательное fair имеет много значений, главные из которых - честный, справедливый. Когда в захолустном, но благоустроенном и респектабельном английском городке Пэгфорд умер член местного совета Барри Фейрбразер, жители не вполне осознавали, чем обернётся эта смерть.
Фейрбразеру было всего 44. Сам того не зная, он носил в себе бомбу замедленного действия - аневризму сосудов головного мозга. И она взорвалась совершенно неожиданно, оставив вдову и детей уповать на страховку. Но на что же могут уповать жители Пэгфорда, оставшись без Барри Фейрбразера?
Говорящие фамилии - их отмечала и английская пресса - одно из свойств прозы Роулинг, выпестованное ещё во время работы над семью томами "Гарри Поттера". Одно, но не главное. Важнее, что в первой книге Роулинг для взрослых (притворимся, что взрослые не читали "Поттера") чувствуется рука мастера, уже вполне умеющего строить сложный и увлекательный сюжет - не линейный, а многоголосый. Отцы города и социальное дно, психолог и трудные подростки, врачи и пациенты, мужья и жёны, родители и дети, школьная травля - все эти противостояния интересны Роулинг, и раскроет она их не на одном примере, подробно и страстно.
Написав семь томов сказки о борьбе добра и зла и будучи от природы человеком ироничным, Джоан Роулинг не по[?]грязла в сарказме, в ни к чему не обязывающей прохладной игре понятиями, не приобрела этическую близорукость. Её умение (и, что ещё важнее, желание) различать добро и зло - отличительное свойство истории о мальчике-волшебнике. Недвусмысленные моральные оценки - главное свойство первой "взрослой" книги Роулинг. Она - писательница-реалистка и не будет писать оценки огненными буквами на скрижалях. Не сделает их пожизненным типовым клеймом - ведь люди могут меняться. Но она выскажет своё отношение - тонко, умно, явно. И читатель это услышит.
Итак, умер Барри Фейрбразер, член местного совета городка Пэгфорд, большинство достойных жителей которого желают избавиться от грязной трущобной помойки: предместья Филдс, которое сейчас находится в подчинении (и на содержании) у Пэгфорда. Что может быть хорошего в этом гнезде разврата? Говорите, там живут и страдают люди, которым нужна помощь? Живут - да, но не страдают: они сами выбрали свой образ жизни. И с какой стати респектабельные горожане Пэгфорда должны беспокоиться об их судьбе? У них свои семьи, о которых следует заботиться. Так думают многие жители Пэгфорда. Так думает и скорбящая жена Барри Фейрбразера: ведь перед смертью он куда больше внимания уделял распущенной и грубой девчонке Кристал Уидон, чем собственным дочерям.
И всё же Барри, пока был жив, умел сделать свою позицию доминирующей: Филдсу - да, наркологической клинике "Беллчепел" - да, обучению детей из трудных семей рядом с "чистенькими" детьми - да. Видно, ему это удавалось потому, что Барри сам был родом из Филдса, мальчишкой, выросшим в прицепном фургончике, сумевшим получить образование, стать преуспевающим юристом и пробиться в местную элиту. Уж он-то не понаслышке знал о свирепых жизненных поворотах, сбрасывающих людей на дно. Он обладал даром убеждения, идущим от одновременной сопричастности "подонкам" и "сливкам" общества[?] Но не слишком ли много внимания мы уделяем человеку, умершему на первых страницах книги?
Дело в том, что эта смерть не только стала пружиной, запустившей драматические события в Пэгфорде, но и простёрлась над ними, стала проявителем, обнажившим нравы. А с тех пор, как в городе возник Призрак Барри Фейрбразера, изо всех шкафов посыпались стыдливо упрятанные туда скелеты[?] Роулинг живёт в XXI веке и пишет о дремотном захолустье, но для неё не существует "проблемы актуального изображения современности" - именно как проблемы. Для того чтобы сделать Гарри Поттера близким и понятным современным детям, ей никогда не требовалось вооружить его мобильником и айпадом. В прозе Роулинг нет "междупоколенческого" разрыва, который заставляет воспринимать бытовые перемены как ещё не обкатанную в литературе новинку и неловкость. Технический прогресс мало влияет на природу людей. Но в городке есть Интернет, и писательница, выстраивая сюжет, использует его возможности красиво и непринуждённо. Одним словом, аутентично.
Проблема аутентичности, которая нынче растиражирована назойливым кличем "Будь собой!", - из наиболее важных в книге. Один из героев, за которыми писательница наблюдает особенно пристально, даже разработал свою теорию. Умный юноша Стюарт Уолл учится "подавлять такую неаутентичную сущность, как чувство вины и страха", желает "обрести внутреннюю жёсткость и неуязвимость, преодолеть боязнь последствий, отбросить туманные понятия "добро" и "зло". Уолл полагает, что стремится к храбрости и честности. Но что, если храбрость и честность вовсе не аутентичны его природе? Роулинг безжалостно показывает, как неуязвимый саркастический герой из эгоиста, давшего себе право, превращается в дрожащую тварь. И это далеко не худший исход, ибо он оставляет надежду на новое - и лучшее - превращение. А для кого-то оно уже невозможно...
С развязкой писательница сотворила нечто необычайное, подняв обыденную драматическую ситуацию до акта высокого правосудия. "Проверка[?] она для всех проверка!" - сказал, умирая, один из самых известных русских киногероев. Так будет и у Роулинг. Призрак Барри Фейрбразера отлетит, и его место займёт память о тех, кто мог бы жить, если бы люди были самую малость лучше, чем они есть, о тех, кто принёс в Пэгфорд куда больше добра, чем этот город когда-либо отважится признать.
Татьяна ШАБАЕВА
Негромкий голос
Негромкий голос
Юрий Гречко.
Где-то, когда-то[?] - Краснодар: Периодика Кубани, 2012. - 168 с.: ил. - 500 экз.
О Юрии Гречко не услышишь на модных тусовках, за ним не гоняются редактора "толстых" журналов с просьбой дать новых стихов в номер, его книги не становятся литературными событиями и не собирают вороха рецензий. Почему так? Наверное, потому, что настоящему поэту это не нужно. Любой автор может при желании разрекламировать своё творчество не в том, так в ином качестве. Одни идут на литературные сайты, ведут активную сетевую жизнь, не только размещая свои стихи, но и участвуя в жарких спорах. Другие стараются не пропускать поэтических вечеров, рвутся выступать при всякой удобной возможности. Третьи действуют при помощи связей: там рецензию о себе попросят, здесь - публикацию. Примеров можно привести сотни[?] А вот Гречко просто пишет стихи. Считает это основным делом, в литературные генералы не рвётся, дешёвой популярности не ищет. Уже за это стоит снять перед ним шляпу.
Впрочем, перейдём к его книге. Прежде всего следует сказать, что это стихи для подготовленного читателя. Несмотря на кажущуюся простоту его поэзии, здесь явственно чувствуется рука мастера - в каждом стихотворении, в каждой строфе. Автор не допускает проходных текстов, и это видно невооружённым взглядом:
Это август под вечер додумался
шлёпать по лужам,
досаждать тополям, как гуляка,
простывший уже.
Ну, да бог с ним, простим!
И бутылку вина обнаружим
в стеллаже.
Такие стихи хороши для того, чтоб читать их в одиночестве, в пустом гостиничном номере, на дачном участке[?] Неспешно листать страницы, по нескольку раз возвращаясь к полюбившимся текстам. [?]то совершенно не эстрадная поэзия! Вполне понятно, почему Гречко не числится в списках модных и актуальных стихотворцев. В его стихи надо вчитываться, размышлять над ними, улавливать переклички с другими поэтами, с фольклором.
А это задача архисложная для среднестатистического читателя, привыкшего к "слэмам", где побеждает обычно не лучший, а наиболее голосистый и задиристый. Как-то незаметно мы вступили в фазу всеобщего читательского отупения. Хорошая поэзия если и встречается, то не вызывает широкого отклика у так называемых ценителей. Им подавай трёхэтажные матюги, иностранные словечки, и лучше, чтоб в форме верлибра - тогда будет совсем актуально. А ведь всё это уже было, было, было[?] Кажется, давно пора очнуться от этого покрывающегося слоем нафталинной пыли парада пост[?]модернистских вывертов. Но нет, пока не наелись, видимо. Потому и считаются у нас поэтами откровенные шарлатаны и клоуны. И слушает народ их заезженные пластинки если не с восторгом, то с неослабевающим любопытством, не подозревая, что это осетрина второй-третьей свежести.
В эту книгу вошли стихи разных лет - и старые, и новые, написанные буквально перед её изданием. Что любопытно - временной разброс никак не сказывается на общем восприятии прочитанного. Здесь одно дополняет другое, автор не стремится удивить кого-то оригинальной рифмовкой или свежими образами - если это и происходит, то помимо его воли. Но именно так и должно быть с настоящими стихами. Они могут быть неброскими, но выразительными.
Говорят, что "тихая лирика" умерла. Юрий Гречко - лучшее опровержение этого тезиса. Он вдалеке от "большой" литературы, и в то же время он - в литературе русской. И его негромкий голос звучит куда предпочтительнее, чем мычание иных распиаренных сочинителей.
Игорь ЧЕРНЫШОВ
Монолог поневоле
Монолог поневоле
ЛИТПРОЗЕКТОР
В 2007 году в южном нефе Кёльн[?]ского собора обновили витраж (прежний был уничтожен "гуманитарными авианалётами" во время Второй мировой). Автор стеклянного панно, современный живописец Герхард Рихтер, заполнил прозрачную плоскость разноцветными квадратиками восьмидесяти оттенков, так что теперь с библейскими сюжетами соседствует нечто вроде настроечной таблицы для телевизора. Причём местоположение каждого элемента абстрактной мозаики определял не создатель, а компьютерный алгоритм.
Наверное, особенность нынешнего искусства, когда основным художественным инструментом выступает генератор случайных чисел, может принести некоторую оригинальность, например, в визуальное творчество. Тот же пиксельный витраж Кёльнского собора воспринимается и как добытийный хаос, и как напоминание о ковровых бомбардировках.
Однако в литературе механическая комбинаторика обычно ни к чему хорошему не приводит. Особенно если результат сопровождают восторженные отзывы о наконец-то написанном "настоящем Русском Романе XXI века".
Сюжет книги Антона Понизовского "Обращение в слух" построен вокруг культурологического эксперимента по изучению национального характера. Суть научного метода - аудиозапись и последующая расшифровка "свободных повествований" людей из народа, желательно - не испорченных высшим образованием уроженцев деревни. Это распахнутый в бескрайние русские просторы "большой" мир произведения.
Мир внутренний, герметичный - гостиница в Альпах, где четверо соотечественников застревают из-за прервавшего авиасообщение вулкана-который-нельзя-назвать.
Юный филолог Фёдор, помощник профессора Фрайбургского университета, привлечён к переводу, комментированию и анализу монологов, записанных на диктофон где-то в Нечерноземье. Правда, паренёк из обеспеченной московской семьи, по совершеннолетию отправленный учиться в Швейцарию, где прожил шесть с половиной лет, весьма слабо представляет реалии быта, о которых вещают санитарки, продавщицы, доярки, ткачихи. Разгоняя скуку, он слушает аудиозаписи вместе со случайными соседями по отелю - сноубордисткой Лёлей и супругами Белявскими. Герои (типичные представители "креативного класса", или, как их нынче величают, "креаклы") пытаются найти в безыскусных историях ответ на "загадку русской души". Дискуссия, поначалу отвлечённо-шутливая, переходит в идейный конфликт. Который усиливается оппозицией "большого", полифоничного мира - и его восприятия столичной богемой из уютного номерка альпийской гостинички.
"Креаклы" не стесняются в выражениях. "Чем меньше русских, тем меньше проблем! - кричит 40-летний Белявский. - Эта страна - не людская, она устроена не для людей". Глубокомысленный вывод: "Круглые сутки не "между собакой и волком" - а между волком и волком. Вот это - Россия[?]"
На таком фоне 25-летний Фёдор (вроде и протагонист, пытающийся спорить с матёрым интеллектуалом) смотрится малоубедительно. Причём в конце романа, что характерно, в Россию возвращается как раз русофоб Белявский, а хороший парень Фёдор остаётся и строит отношения с русской девушкой в дистиллированном раю Швейцарии; где здесь усмотренная иными критиками нравственная победа молодого героя над зрелым нигилистом - не ясно.
Причина? "Федя не знал, что никогда не умел общаться с другими людьми. Слова - и написанные, и сказанные - принимал на веру. Он любил размышлять, преимущественно на абстрактные темы, - но почти совсем не умел понимать мотивы чужих поступков, если чужие мотивы отличались от его собственных". Характеристика точная: страшно подумать, сколько прольётся крови, если завтра наши прекраснодушные хипстеры спустятся со своих альпийских лужаек для спасения Руси-страдалицы от ненавистного "рыжыма".
Ожесточённые споры о русской душе (а также о Боге и Достоевском) чередуются с аудиозаписями рассказов эталонных людей из народа. Их больше двух десятков. От ленинградской портнихи, во время блокады съевшей своего ребёнка, до курсанта военно-музыкального училища, работающего стриптизёром в московском ночном клубе.
Следить за бесконечными прениями персонажей довольно утомительно. Воспринимать авторскую философию, то и дело подкидывающую мысли вроде: "Начиная с Адама внутренняя конструкция человека, "дизайн" человека предполагает общность, отсутствие разделения на "субъект" и "объект", - тоже не так-то просто.
Вот здесь, похвалив талантливую сатиру на интеллектуальное банкротство "креаклов", пожурив чрезмерную патетичность (вот вы можете поверить, что в высказываниях, уж простите за слово, "простонародья" не окажется ни одного мата?), и можно поставить точку. Однако же - одно "но".
Оказывается, анонимные истории-монологи, на которых держится фабула романа и которые искренне восхищают блестящей стилизацией "низкой" речи, рельефностью характеров, жизненной правдой сюжетов, - всё это не вымысел, а реальные тексты, записанные со слов реальных людей. Данный факт даже ставится многочисленными рецензентами в заслугу Понизовскому. Что ж, если тут действительно не рекламный трюк и роман больше чем на половину и впрямь составлен из "подлинных интервью, собранных в лечебных и торговых учреждениях РФ", остаётся всего один вопрос. Автор - бесспорно талантливый этнограф, социолог, редактор, литературовед (чего стоит развёрнутый на три главы анализ психопатологий Достоевского с многочисленными цитатами-доказательствами - хоть сейчас верстай монографию). Но где же здесь писательство, где здесь литература?
Примерно как если бы Толстой вместо своих историософских штудий включил в текст "Войны и мира" отрывки "Описания Отечественной войны" историка Михайловского-Данилевского - тоже, кстати, в четырёх томах. Или как если бы искусствоведа, что выложил в Интернете фотографию "Чёрного квадрата" Малевича, назвали бы великим русским художником.
Возвращаясь к самим "народным нарративам" (правда ли они, выдумка либо литобработка), хочется вспомнить жаргонное словечко "педаль", каким студенты старших курсов Литинститута обозначали чрезмерное эмоциональное давление на аудиторию. Как у того же Достоевского в сцене убийства лошади: конечно, сильнейший эпизод, но напиши с подобным надрывом целый роман - его станет невмоготу читать. Катарсис не может продолжаться все два часа театральной постановки. Непроглядная темнота, пьяные метания, бесконечное "на тракторе перевернулся, погиб"; словно в насмешку, несколько "счастливых" исходов: муж безвестной рассказчицы стал инвалидом, зато не пьёт, - всё это притупляет наше впечатление, так что к концу совсем перестаёшь воспринимать необъятный поток сознания новых и новых людей. И предлагаемый выход - интимное счастье филолога Фёдора в швейцарском шале - как-то не укладывается в общую концепцию духовности и обретения России.
