Мифы о России. От Грозного до Путина. Мы глазами иностранцев

Однажды я разогревал свой обед на великолепной общей кухне бизнес-центра. Ко мне подошла молодая блондинка из соседнего офиса, непривычно широко улыбаясь, и на английском языке предложила приготовить для меня чай и кашу. Я знал, что кушать кашу всю зиму — значит нормально жить и хорошо себя чувствовать, и согласился, тоже улыбаясь. Блондинка все приготовила и села напротив, чтобы разговаривать, пока я буду есть. Мы поговорили обо всем и ни о чем. Ольга была из Пензы, хорошо знала английский, только что приехала в Москву. Мы на этом остановились, но через несколько дней она пригласила меня и нескольких коллег на свой день рождения. Естественно, я принял приглашение, думая, что это прекрасная возможность познакомиться с сотрудниками других компаний. Но вышло по-другому. Я оказался единственным мужчиной в компании пяти прекрасных молодых женщин, недавно приехавших из Пензы. Мы сидели в модном баре. Этот вечер оказался одним из самых скучных в моей жизни. Я искал способ сбежать от этих очаровательных богомолов, которые осаждали меня глупыми вопросами о Франции и Италии и рассказывали о том, как плохо жить в Москве, но все-таки лучше, чем в Пензе. Когда я воздерживался от участия в общем разговоре, девушки начинали рассматривать других мужчин; в иные моменты мне казалось, что они оживленно беседуют о сумках. Кем я там был, кавалером или статистом?

Холодным днем зимой стоишь на платформе в метро и под грохот старенького поезда жаждешь уехать из России навсегда. Тогда достаточно повернуться и увидеть ангельское совершенство, прямо тут, на платформе, не дальше метра от себя. Как-то раз вечером молодая женщина, которая просто стояла рядом и, видимо, поняла, что я не русский, просто положила голову мне на плечо. Это было так тихо и естественно, что я подумал, будто она заснула стоя; но нет, у ее отражения глаза были широко открыты. Я резко пошевелил плечом, и она отошла, сказав невнятное: «Извините».

Тяжелый период девяностых годов, кажется, породил настоящую патологию: желание денег и болезненную и навязчивую идею найти иностранного мужа. Конечно, сейчас все это не так ярко выражено. Все чаще мои русские подруги соглашаются, что человек не может быть идеальным мужем ТОЛЬКО потому, что он иностранец, и что шансы найти богатого мужа среди русских, особенно в Москве, выше, чем за границей. Тем не менее некоторые представления остались. У русской женщины есть еще одна естественная навязчивая идея — пользоваться мужчиной «по назначению»: пусть обеспечивает и кормит ее. Это в порядке вещей. Бедные мужчины! Сколько раз в разговорах я слышал, как французские мужчины не понимают неутолимой страсти своих русских спутниц к подаркам или их железной веры в то, что мужчина должен за все платить. Да, это часто воспринимается как материальное обжорство, но мне кажется, что эти черты скорее говорят о женственности и прагматизме.

Ни в одной другой стране я не чувствовал такой важности денег. Я до сих пор удивляюсь неуловимому контрасту между этой «примитивной и навязчивый жадностью» и резервуаром религиозных ценностей, которыми страна еще пропитана.

Недавно мой сосед Тимур за стаканом виски рассказал, что уже восемь лет ищет супругу, которая не будет оценивать отношения с ним по цене сумки, которую он ей подарит. И пока еще не нашел. Думаю, что большие города порождают те же пороки по всему миру, только в России всё преувеличено. Я не могу понять, почему в России столько женщин остаются одни. Они ждут волшебного принца? Я постоянно слышу их разговоры о том, что в Москве не хватает мужчин, но большинство моих друзей, такие славные парни, как Тимур, тоже не могут найти себе пару. В чем проблема?

Как будто русских женщин заставляют думать, что мужа найти очень трудно, что это требует усилий, времени, психологии, и больше того — способности соблазнять, а значит, важнее всего — быть красивой. Поэтому зачастую женщины делают ставку на внешность, считая, что, будучи красивыми, они всё получат. А их мужьям кто-то такой же неправый объясняет, что желать стоит только свежести и красоты. Свежесть же быстро увядает, а красота в России — на каждом углу, в каждой деревне. Кроме того, думаю, что волшебных принцев не существует и что в этом мире мужчины, которые смотрят в будущее, принимают в расчет не только красоту женщины, но и другие качества: моральные ценности, способность быть хорошей матерью или быть верной и стойкой супругой.

Однажды в Брянске я разговаривал с бабушкой Евгении, она мне сказала: «Русская женщина ценна во времени, потому что она как тростинка. Можешь ее изгибать во все направления, она не ломается». Для меня действительно принципиально то, что основные ценности русской женщины — не только красота и энергия, но и внутренняя сила.

Встречи с французскими журналистами в России

Когда я приехал в Россию, то начал вести блог, который все еще существует здесь: www.alexandrelatsa.ru. Сначала я хотел рассказать своим французским друзьям о том, как живется в России, описать ее словами и фотографиями. В тот момент я не думал, что этот блог станет чем-то большим. Я быстро изменил свое мнение, поняв, насколько у России ужасный имидж за рубежом, созданный из лжи, преувеличений или неприязни.

Часто друзья прислали мне по электронной почте статьи из французских газет с заголовками, которые звучали тревожно и говорили о России трагическое: то об упавшем самолете; то о кровавом режиме Путина; то о жестокой коррупции, мешающей людям жить; то о ночном клубе, сгоревшем в Сибири, и т. д. Изучая эти материалы, я подметил, что это почти всегда написано для того, чтобы создать негативный образ России. Я обнаружил, что практически нет статей об экономическом росте России, о стабильности рубля или балансе государственных финансов, и никогда не видел объективных комментариев о модели русского общества. И самое главное — ни одного позитивного рассказа о людях.

Конечно, русские не умеют себя «продавать», совсем не умеют. В результате западные европейцы, особенно французы, не читают переводы русской прессы. А из французской выносят мнение о России как об ужасном месте. И тогда я решил, что мой блог будет выдавать объективную информацию о России и противоречить некоторым ложным или предвзятым заявлениям французской прессы.

Моя русская знакомая, прожив несколько лет на юге Франции, сознательно решила вернуться в Россию. Она создала группу в фейсбуке, которую назвала «конец неверным представлениям о русских». София рассказывает, что СССР исчез в 1991 году, она не живет в избе, не пьет водку, не бросает рюмки через плечо, сама она — не блондинка, а ее сосед — не медведь.

Многие иностранцы, знающие Россию не понаслышке, говорят, что у этой страны «плохая репутация» в западных странах. Россия в прессе всегда представлена как композиция из СССР, водки, красивых блондинок и медведей, и все это увенчано ядерными ракетами. Это диктатура с фальсификацией выборов, в которой не соблюдаются права человека. Над этими клише можно было бы и посмеяться, если бы они останавливали только туристов, но это не тот случай. У дискредитирования России есть политические цели.

Во Франции Россия имеет плохой имидж уже очень давно. У СССР был довольно позитивный образ при французской компартии, очень влиятельной в послевоенный период. Во время холодной войны Жорж Марше, Генеральный секретарь Коммунистической партии Франции, сказал о социально-экономическом состоянии СССР: ситуация «в целом положительная». Но влияние партии начало уменьшатся, образ СССР становился все более отрицательным. В девяностые Россию охватила своего рода политическая и социальная анархия, частично плохой имидж страны сформировался именно тогда.

Для иностранцев в эпоху Ельцина Россия была страной слабой и колеблющейся, как и ее президент, который шатался пьяным перед камерами всего мира. Образ атомных подводных лодок, брошенных или оставленных ракет в Сибири, укрепили имидж России. С социальной точки зрения, появление олигархов и «русских девушек» как основного экспортного товара страны не улучшило ее имиджа. Для многих наблюдателей западных стран Россия того времени была окончательно разрушена и обречена на исчезновение.

Можно определить третий период, который начался в 2000 году. Страна внезапно стала стратегической силой, с которой нужно считаться. Можно было бы предположить, что обогащение населения, появление среднего класса, статус основного поставщика нефти и газа в Европу или относительная либерализация и политическая стабильность успокоят и удовлетворят иностранных журналистов. Но все оказалось наоборот: у России никогда не было настолько плохого имиджа, как тот, что сложился во время правления Путина. Журналисты критиковали и с пренебрежением обсуждали авторитарную личность Владимира Путина. Западная пресса создала его портрет — самодержавный тиран, руководствующийся антиамериканской неосоветской идеологией. Он даже подвергался критике за изгнание олигархов, когда в 2002 году многие французские и немецкие газеты называли этих же богатеев олигархов ворами и бандитами, членами международной мафии.

Беседуя с Софией, которая все-таки закрыла свою группу в фейсбуке, я решил продолжать создавать более правдоподобную картинку такой России, какой я ее вижу. Мой блог стал популярен, мои статьи начали переводить и воспроизводить на русских, итальянских и даже англоязычных веб-сайтах. Я увлекся, вошел во вкус, это стало для меня своего рода наркотиком, я был уверен, что нужно распространять объективную информацию и защищать мнения, которых никогда не найдешь во французской прессе.

После года жизни в России я разругался, думаю, с половиной своих французских друзей. Есть, конечно, расстояние, которое неумолимо ослабляет отношения. Но их подорвало и мое ощущение: я чувствовал, что Россия всегда раздражает моих друзей и вызывает у них недоверие. Почему? Я не мог понять.

В своем блоге я методично комментировал статьи о России из французских газет. Довольно неожиданно многие читатели, в том числе русские, живущие во Франции, начали писать мне, чтобы поддержать и попросить продолжать работу. Некоторые французские журналисты чувствовали себя относительно неудобно, увидев, как разбирают на части и опровергают их ложь.

На Западе, и особенно во Франции, мир прессы и журналистики изменился. Независимые газеты практически исчезли, средства массовой информации в настоящее время принадлежат крупным финансовым или промышленным группам, которые доверили крайне политизированным редакциям рассказывать французам о мировых проблемах. Новости на 80 % перепечатываются у крупных агентств, которых всего три на планете: AP, Reuters и AFP. Беседуя с журналистами из этих агентств, я осознал причину проблемы между Россией и Францией.

Это касается объективности статей, но и аморальности ряда журналистов из обеих стран.

Есть много самодовольства во французской прессе. Она называет себя объективной, свободной, не зависящей ни от каких политических сил, и все владельцы газет говорят, что они не навязывают своим журналистам никакого мнения. Они же говорят, что русская пресса — «на поводке» политической власти Кремля и жестко контролируется тайной цензурной организацией.

Многие европейцы и россияне верят в басни о свободе прессы на Западе. На самом деле во французской прессе очень сильны самоцензура и цензура, но на журналистов давят очень хитро и тонко. Все ограничено политкорректностью и «невысказанным». Самый известный пример самоцензуры во французской прессе — это история о внебрачной дочери президента Франсуа Миттерана. На протяжении более десяти лет внебрачная дочь президента жила в его резиденции, все журналисты Франции знали об этом, но ни один из них не сделал эту информацию публичной, не написал статьи; это было государственной тайной.

Большинство французов, проживающих в Москве, действительно недовольны статьями о России во французской прессе. Иногда встречаются настолько нелепые сюжеты, что над ними можно только посмеяться. Никто, в общем, не может понять, почему то, что мы читаем во французской прессе, не соответствует реальности, почему существуют такое несоответствие и такая предвзятость по отношению к России.

Французская община в Москве достаточно маленькая. И время от времени я встречался с компанией международных журналистов, работающих для французских СМИ в России. Летом 2010 года я ужинал с группой журналистов в хорошем ресторане на Арбате. Французы и несколько просвещенных русских, убежденных, что свет истины горит на Западе.

В тот вечер я участвовал в совершенно сюрреалистической дискуссии с двумя женщинами: француженкой из крупного агентства и русской из Франции, работающей на тамошнюю прессу. В то время как они представлялись с претенциозностью, на которую могут быть способны только французские журналисты, я спровоцировал небольшое напряжение в разговоре. Я, простой и жалкий блогер, позволил себе покритиковать работу французских журналистов в России.

С первых слов русская повернулась ко мне спиной, сказав, что она устала слушать, но француженка хотела переубедить меня, и обсуждение продолжилось. Русская сказала:

— Это все из-за Кремля, ФСБ контролирует все, что мы пишем, и иногда мы подозреваем, что они звонят в редакцию и требуют изменить содержание наших текстов.

Француженка добавила:

— Да, это правда, раньше было намного легче работать.

Когда я спросил, когда это — «раньше», она ответила:

— Когда Россия хотела стать демократической страной и была реальная свобода слова; я помню Тверь в девяностых годах, где мы могли делать то, что хотели, говорить что хотели и задавать вопросы кому хотели. Было намного проще работать.

Я ей сказал, что одна из моих русских подруг тогда в Твери голодала. Как мы можем называть это время хорошим? Казалось, это смутило русскую журналистку, и она ничего не сказала, француженка закончила, сказав:

— Она, может быть, и голодала, а для журналиста в то время было лучше.

Я спросил, голодала ли она когда-нибудь, но француженка не ответила; дискуссия закончилась. Нет сострадания, никакого дискомфорта, только равнодушный тон. На мгновение я подумал, что Владимир Жириновский на моем месте уже бы перевернул стол и спровоцировал скандал, но я ничего не сделал. Больше меня в компанию французских журналистов не звали.

Во Франции в правых и левых газетах почти все журналисты левые, то есть социалисты. Речь не идет о марксистской левой, ни о революционной левой, речь идет о довольно глобалистской относительно либеральной и проамериканской левой партии. Во Франции ее называют «левая партия ценностей». Это движение особенно любит самоутверждаться в области прав человека, демократических принципов, оно светской направленности, как правило, негативно относится к влиянию религии.

Почти все эти люди прошли обучение в «школе журналистики». В основном в таких школах учатся дети из семей достаточно высокого социального уровня. Но само обучение пропитано идеями этого самого движения левых западных ценностей. Наконец, многие западные журналисты, в том числе французские, охвачены священной миссией: защищать и распространять западную модель общества. Часто вместо того, чтобы просто предоставлять своим читателям информацию, они проповедуют, как миссионеры, и критикуют все, что отличается от этой модели.

Летом 2010 года Москва задыхалась от дыма горящих торфяников. В это время со мной связалась одна из самых известных французских журналистов, репортер государственного канала телевидения Francé. Она написала мне на фейсбуке, что хочет сделать интервью-репортаж о пожарах. Я был весьма польщен тем, что мне, простому блогеру, предложили участвовать в репортаже, но все пошло не так, как я себе представлял. Мне хотелось пригласить Дороти Оллерик на бокал шампанского, а затем дать интервью, но в конечном счете мы не встретились, а очень странно побеседовали по электронной почте.

Первое сообщение: Дороти хочет взять интервью о провале путинской системы в это время. Ей нужен блогер, который будет искать реальную информацию о текущих событиях, а не перепечатывать информацию из телевизора.

Второе сообщение: интервью должно объяснить провал системы Путина тем, что в России всё скрывается государством.

Третье сообщение: «Можно взять у Вас интервью о блогерах, которые ищут настоящую информацию о провале системы Путина?»

Четвертое сообщение: «Ну что, Александр, не отвечаем Франc2?»

Я понял, что пожары и дым в Москве были для этой журналистки лишь поводом покритиковать политическую систему страны. Поэтому ответил:

Дорогая Дороти!

Отвечая на ваш запрос, думаю, что вам следует найти человека, имеющего особенный психологический профиль. Пытаюсь себе представить блогера-детритофага, который бы воспользовался ситуацией с жарой во Франции в 2003 году, когда умерли тысячи пожилых людей, чтобы судить наследников голлизма. Чтобы повести в ту сторону, в которую вы ведете, надо, чтобы тот самый блогер нашел связь между климатической катастрофой, с которой столкнулась Россия, и политическим режимом страны.

Думаю, что найти такого блогера — гибрида детритофага и экскремента — не в моих силах. Ваша одержимость желанием написать интервью о «провале путинской системы» мне кажется бредом, а причина этого бреда, возможно, в переизбытке оксида углерода, которым вы надышались во время визита в Москву.

С уважением,

Александр Лаца.

С тех пор у нас довольно холодные отношения, и, думаю, карьера на France2 мне не грозит. Другой журналист этого телеканала сказал, что «Дороти нашла твой ответ полным ненависти». Она абсолютно права. Мне не нравится, когда журналист диктует ответы интервьюируемому.

В начале 2012 года мы очень интересно поговорили с другим журналистом, который работает в России в одной из крупнейших французских медиагрупп. Мы немного знали друг друга, обменялись несколькими э-мейлами между 2010 и 2012 годами, но я никогда не встречался с ним. Наконец он сам предложил мне встретиться в кафе в «Атриуме»; я не понял, отчего именно там. Мне хотелось встретиться с ним, чтобы спросить: почему газета, в которой он работает, в 2009 году сделала репортаж, сопроводив его фотографией пустых прилавков московского магазина. В городе даже в кризис такого не было, а уж год спустя — тем более. А французские читатели, увидев эту статью и это фото, конечно, подумали, что в 2009 году в Москве не было продуктов.

Абсолютно не смущаясь, этот журналист сказал, что это могла быть ошибка стажера, а вообще он не уверен, потому что не запоминает таких мелочей.

Я также спросил, что он думает о цензуре в прессе.

— Да, конечно, русские журналисты подвержены самоцензуре, потому что они, вероятно, немного боятся, но они очень мало подчиняются цензуре в своих редакциях.

— Почему тогда ты в своих статьях пишешь прямо противоположное?

— Ну, у центральной редакции в Париже были свои идеи, требования… Они знали, что нужно говорить о России, чтобы привлечь читателя.

Он также заявил, что на Россию сильно давят средства массовой информации и он должен был быть осторожным, чтобы остаться в «редакционной линии» своей газеты.

Я спросил, почему в его газете так мало конкретной информации о России. Почему он не делает репортажей о договорах Франции и России в области индустрии, о жизни французов в России.

— Потому что меня интересует только темная и скрытая сторона России, интриги в политике и в бизнесе, — ответил он. — Журналист должен просвещать аудиторию, которая ничего не знает и хочет знать.

— Говоришь ли ты по-русски?

— Нет.

— Долго ли ты уже в России?

— Нет, три года.

— А остаться планируешь?

— Точно нет.

— А тебе не интересна критика и комментарии читателей твоих статей?

Самое удивительное: вскоре после нашей встречи в его газете вышла статья, в которой меня представили как «пропутинское сопротивление» во франкоязычном Интернете! Всего-то! Представьте себе меня, в большом кабинете в Кремле, с десятками подчиненных, подключенных к Интернету, в то время как я выслушиваю указания министра обороны — что следует думать моим читателям…

Для сравнения, расскажу о своей работе для русского пресс-агентства. В конце 2010 года со мной связалось РИА-Новости. Оно открывало новую рубрику на французском языке, свободную трибуну высказываний о России. Им хотелось публиковать рассказы иностранцев о сегодняшней России. Начиная работать на русское агентство, я задавался огромным количеством вопросов. Могут ли последовать какие-то «рекомендации», формальные или неформальные, по поводу того, о чем я собираюсь написать? Есть ли обязательные темы и те, которые лучше не трогать? Разве это не было бы «редакционной линией», которую нужно соблюдать? Почувствую ли я контроль или какое-то давление? Мне льстил тот факт, что я буду работать для большого государственного пресс-агентства, но как блогер я ценил в первую очередь свою свободу слова.

И вот что оказалось на самом деле. РИА «Новости» ничего мне не запрещало и ни к чему не принуждало, не нашел я и никакой «редакционной линии». Я зря волновался — меньше надо было читать об отсутствии свободы слова в России. В течение почти двух лет я пишу по статье в неделю для колонки обсуждения «Открытая трибуна»; и в моих текстах правили только орфографию. На меня никогда не давили и не «советовали поинтересоваться» определенной темой. Среди тех, кто пишет для «Новостей», есть люди любых политических взглядов. Они пишут пропутинские и антипутинские статьи, восхищаются оппозиционным движением и порицают его, и так далее. Во Франции сейчас просто нет крупных средств массовой информации, которые могли бы похвастаться такой широтой высказываемых мнений в своих статьях. А ведь агентство РИА «Новости» — не частное, а государственное.

Мало русских понимают, что в России свобода слова и прессы не меньше, чем во Франции. А отсутствие политкорректности и большая насыщенность Рунета убеждают французских аналитиков в том, что русский Интернет — один из самых свободных в мире.

Россияне не видят, что Россия является жертвой информационной войны, принесенной западным ветром. Французская пресса — только один из элементов этой глобальной системы наступления. Журналисты — пешки этой системы, они исполняют приказы своих редакций, а те отлично понимают, как и зачем нужно дезинформировать мир. Это беспрецедентная атака СМИ сейчас принимает самые разнообразные формы, а сопротивление ей — ничтожно. Агрессия повсюду, и она проявляется как только может. Россия — далеко не первая страна, против которой ведется такая война, но на нее западные страны ополчились особенно яростно.

Выше я процитировал свою переписку с Дороти Оллерик; она — типичный пример журналиста, который хочет доказать, что за лесные пожары прямо или косвенно отвечает Владимир Путин. А когда в США сгорает 5000 гектаров леса, журналисты не назначают ответственным за это американского президента.

Есть более тонкие способы очернить и дискредитировать Россию — например, годами печатать в различных журналах, что число жителей России к 2050 году сократится до 70 миллионов. С 2009 года численность населения этой страны увеличивается; количество детей на женщину равно средним показателям Европейского союза; правда, при огромных территориях России этого, конечно, слишком мало, чтобы число людей увеличивалось без эмиграции.

Также можно утверждать, что москвичам в 2009 году нечего было есть потому, что в супермаркетах не было продуктов, подтверждая это фотографиями абстрактных магазинов с пустыми полками. Наконец, можно поддерживать миф о том, что с 2008 года страну покинуло множество россиян, но если вы посмотрите на статистику, то увидите, что из России уезжают все меньше, а приезжают в нее — все больше. Из страны, из которой хочется уехать, Россия превратилась в страну, в которой хотят жить и работать. Французские СМИ публикуют какую-то свою статистику, говоря, что берут цифры из дебатов между Сергеем Степашиным (председателем Счетной палаты) и Михаилом Барашевским, которые транслировались по радио «Эхо Москвы» от пятнадцатого января 2011 года. К сожалению журналистов, если правильно перевести оригинал, этот разговор покажет совсем другие цифры, кто сомневается — может заглянуть на мой сайт и найти всю необходимую информацию.

Даже в деле Брейвика, норвежского убийцы, французские СМИ стремились найти виноватой Россию, говоря, что преступника вдохновил авторитарный путинский режим!

В последние годы западные СМИ распространили сотни ложных сведений о России. Один американский блогер назвал их «русофобскими мифами».

В ноябре 2011 года я участвовал в дебатах в МГИМО — четыре часа я говорил со студентами французской секции, показывая и доказывая им реальность информационной войны против России.

К счастью, эта ситуация привлекает активных свидетелей, которые участвуют в различных мероприятиях: фотографируют, снимают видео и выкладывают в своих блогах, опровергая журналистскую ложь. Они — добровольцы, которые ничего не пропагандируют, просто пытаются установить истину путем предоставления доказательств и свидетельств. По работе я знаю о французских журналистах, недовольных моей деятельностью, особенно статьями, написанными для сайта Inosmi.ru. Какое-то время ходили слухи, что я — тайный агент Кремля, русский, который только притворяется французом, и даже сурковский проект; очень показательные обвинения, не правда ли?

Маркиз Джордж Керзон (1859–1925), бывший министр иностранных дел Великобритании, сказал: «Любой англичанин приезжает в Россию как русофоб и уезжает русофилом». Это, очевидно, не относится к журналистам.

Портреты русских вчера, сегодня, завтра

Думаю, этот вопрос озадачивает всех западных европейцев, приезжающих в Россию: она — европейская или азиатская страна? Недавно я обсуждал эту тему с одним русским, который всю жизнь прожил во Франции — мы ужинали в единственном северокорейском ресторане Москвы (думаю, что таких заведений вообще очень мало в мире). Этот мой знакомый только что проехал по Транссибирской магистрали, останавливаясь в каждом городе на несколько дней. И он спрашивал местных жителей: «Кем вы себя чувствуете — русским, европейцем или азиатом?» Москвичи считали себя русскими и европейцами, в Екатеринбурге на Урале — в основном европейцами. В Сибири люди считали себя сибиряками, а в Иркутске — говорили, что они в Азии. Во Владивостоке, в конце путешествия, мой знакомый слышал: «Мы с Дальнего Востока».

Я немного знаком с Владивостоком. Хотел поехать туда, потому что мечтал пролететь над всей Россией на самолете и посмотреть, что именно там, на другом конце континента.

Перед первой поездкой туда было довольно забавно сказать моему французскому работодателю: «Я еду во Владивосток на пять дней». Шеф посмотрел на меня стеклянными глазами и спросил, что побудило меня к этому. Какой странный вопрос!

— Ну, мне захотелось прокатиться, осмотреться, а также попытаться понять страну, в которой я живу. — Что еще я мог ответить?

Евгению ее русский работодатель тоже спросил: «Почему туда, а не, например, в Европу?» Конечно, россияне, которые могут уехать куда-нибудь на неделю, летят в Турцию или Египет, а те, кто готов потратить немного больше времени и денег, — в Италию или Францию. Так что в сознании московского работодателя Владивосток, очевидно, не был Европой.

Французам тоже кажется, что за Уральскими горами — уже больше не Европа, так однажды сказал генерал де Голль, говоря о «Европе от Атлантики до Урала». Как и многим иностранцам, мне было интересно посмотреть на восточную Россию, увидеть ее заповедную необъятность и границу с Азией. Французская пресса в последние годы много говорит о гипотетической азиатской опасности, угрожающей России, и мы ожидали увидеть азиатские или, скорее, китайские города на Дальнем Востоке. Большие французские СМИ сообщили, что в 2009 году Россия готовится сдать в аренду Китаю части города Владивостока сроком на 75 лет.

Перелет из Москвы во Владивосток дает наглядное представление о размерах России. Москва — Владивосток, восемь часов полета — это на два часа дольше, чем от Парижа до Нью-Йорка.

Пролетая над Благовещенском, любой француз будет чувствовать себя на краю света, но нужно еще два часа полета, чтобы достичь Владивостока. В этот момент я думал о своей русской подруге, которая живет в маленьком городке на границе с Китаем. Ольга для меня — типичный представитель сегодняшней России: ей тридцать пять, она преподает французский язык там, на Амуре. Мы познакомились, когда она приезжала в Москву; она читала мой блог и ответила на многие мои вопросы о России. Ольга уже встречалась с французами, но у нее также было много вопросов к французскому блогеру, который решил жить в России. Зато она была первой русской, «живущей так далеко от Москвы», с которой я имел возможность пообщаться. Сидя в одном из московских кафе, я засыпал Ольгу вопросами о Дальнем Востоке, а также о ее городе. Она сразу же нарисовала картину, весьма далекую от той, что мы видим во французской прессе, пишущей о России. Да, Ольга время от времени ездит в Китай на другой берег реки, и да, в Благовещенске есть китайцы, но их не запредельно много. Ольга сказала мне, что французский телеканал приезжал в Благовещенск и журналисты казались разочарованными, не увидев везде одних только китайцев. Ольга как молодая мама и жена собрала в себе все те качества, которые делают ее в моих глазах типичной современной русской женщиной. Высокообразованная, она умеет видеть и понимать вещи, что напомнило мне моих друзей из Петрозаводска и Краснодара. У меня сложилось впечатление, что русские — не москвичи, а провинциалы в хорошем смысле этого слова, — близки по духу, даже если они живут на огромных расстояниях друг от друга и в очень разных условиях.

Немосквичи живут в другом ритме — медленном и спокойном, я чувствую в них что-то такое… более традиционное. В Ольге есть естественная мягкость, характерная для Дальнего Востока, где люди «хорошие» и далеки от московского духа. Ольга говорит, что люди в Благовещенске в основном лучше образованы, чем в столице, и что они не кричат и не грубят. И действительно, образованные провинциалки составляют именно такое впечатление. Их элегантности могут позавидовать столичные девушки. Мне показалось, что женщины из провинции мыслят более свободно и в то же время более уважительны к ценностям. Конечно, они более консервативны, а значит, менее либеральны и гораздо меньше очарованы Западом. Я находил это, например, в своей коллеге Даше. Если у нее было мнение, она высказывала его откровенно, без ограничений, независимо от того, что могли подумать другие люди. Мне кажется, что у Ольги из Благовещенска и Даши из Сибири практически отсутствует политкорректность.

Пообщавшись с ними, я понял еще кое-что важное: обе эти девушки — абсолютно европейские, несмотря на то, что они из азиатской части России. Под европейским я имею в виду культурный и религиозный аспект. Если Москва часто описывается русскими и иностранцами как европейский город, москвичи для меня прежде всего прозападные люди. Красавица Ольга из Благовещенска, как и Даша из Новосибирска, показалась мне намного более европейским, а не западным человеком и оказалась ближе ко мне культурно и эмоционально. Так же, а может, и гораздо ближе, как и люди, с которыми я подружился в городе Нови-Сад на севере Сербии в 1999 году; или как мои друзья болгары и румыны из университета Бордо начала двухтысячных. Именно в это время, когда наши политики во Франции говорили о расширении Европы, я обнаружил, гуляя по русской набережной Тихого океана, что они ошибаются. И что Европа заканчивается не Дунаем, а скорее Амуром.

Да, я увидел европейское лицо России во время своих поездок — например в Пермь. Столица Северного Урала — стремительно перестраивающийся город. Иностранные гости будут удивлены, увидев большое количество европейских референсов в названиях бутиков, магазинов или в других местах. Пермь также претендует на статус культурной столицы Европы, доказав, что, находясь в 1500 км к востоку от Москвы, располагается в самом сердце Европы. В Перми люди ездят в отпуск на Кипр или в Италию, и четыре школы города предлагают курсы французского языка. Пермь — это европейский город? Конечно. Хотя Петр Великий и «прорубил окно в Европу», но я не могу понять, почему он приказал своему географу Татищеву зафиксировать восточные границы Европы на Урале. На мой взгляд, Урал ни в коей мере не может быть никакой границей, разве что символической или семантической — как в речах генерала де Голля.

Один из французских писателей, который пересек Россию с Запада на Восток в 2010 году, во время франко-русского перекрестного года, сказал, что он не мог поверить своим глазам, когда его взгляду открывались все новые и новые города, лежащие все дальше и дальше на востоке. «Это Европа!» — кричал он как сумасшедший на каждой остановке транссибирского поезда. Он видел культурный Новосибирск, казачий Красноярск, декабристский Иркутск, Улан-Удэ в Бурятии, буддийский и шаманский, и тихоокеанский Владивосток. Для Доминика поездка по Сибири стала личной революцией.

Я понимаю его чувства, я пережил такое, прогуливаясь по набережной Тихого океана и думая, что все еще нахожусь в России. Антон Павлович Чехов писал: «Увидеть Сибирь и больше не бояться умереть».