Мифы о России. От Грозного до Путина. Мы глазами иностранцев

Во Франции, несмотря на то, что говорят «левые» об общих интересах, нет аналога советской традиции весенних субботников, когда русские студенты-волонтеры в относительно веселой обстановке расчищают и подновляют университет. Во Франции не устраивают субботников, а студентов больше интересует политическая жизнь. Семестры проходят между выборами в различные союзы, уроки часто прерываются забастовками и требованиями, это иногда заканчивается драками между студентами крайне правых и крайне левых взглядов. Когда я учился на юрфаке в Бордо, многие лекции проводились в полевых условиях, классы разбивались прямо на газоне, это были любимые акции протеста студенческих союзов. Митингующие требовали дополнительного финансирования университета, лекции срывались, повсюду висели баннеры и шли дискуссии и бесконечные протесты против правительства, а затем занятия возобновлялись. Агитация в университетах — очень старая французская традиция, самые первые забастовки и студенческие протесты начались во Франции еще в XV веке. Политически активным студентам не до чистки, уборки или перекраски чего-нибудь в кампусе.

Мне очень понравились весенние субботники со студентами в мини-шортах и с айфонами. Люди одновременно серьезно работали, очищая и ремонтируя, — и ловили малейшие лучики солнца, чтобы немного загореть. Это возрождение традиции советских времен действительно впечатляет и не может не привлечь внимания хоть сколько-нибудь объективного иностранца. Появление солнца, тепло, летняя одежда на грани приличия заставили меня думать, что я никогда ни в какой другой стране не видел такого количества красавиц на единицу площади.

Чудо, чудо, сотворенное Ириной: после трех месяцев занятий я мог уже изъясняться на русском языке, по крайней мере настолько, чтобы купить билет в метро, заказать обед в ресторане или взять такси. Я начал писать на кириллице. Я понял самое главное: начать полноценно говорить по-русски всего за один год почти невозможно; но тот минимальный уровень, которого я достиг, позволит мне добиться быстрого прогресса в будущем. Почти четыре года спустя я понял, насколько русский язык богат и сложен. Его действительно невозможно выучить за несколько месяцев.

Эта нежная весна в университете, моя первая русская весна, показала, что у меня есть шанс прижиться в России, и я начал строить планы на будущее. Я должен адаптироваться к русскому стилю жизни, совершенствовать язык и урегулировать свой статус для того, чтобы работать в России, а затем искать работу. Грандиозные планы!

Мой спальный район

После первого спокойного визита в Москву летом мы решили вернуться в Россию зимой, чтобы увидеть жизнь под снегом. Зимой 2007 года судьба преподнесла нам сюрприз, неожиданный, но показательный для экономической динамики России до кризиса 2008 года. В один из вечеров Евгения подала свою кандидатуру на вакансию. На следующее утро ей ответили, назначили собеседование на вторую половину того же дня, а вечером сделали официальное рабочее предложение. Евгения с ходу приняла его и начала работать в январе, сразу после праздников. Отпраздновав хорошую новость, мы должны были обосноваться в Москве и первым делом — найти жилье.

Для экспата, который работает в иностранной компании, таких забот не существует. Отдел персонала компании берет на себя все эти трудности: оформляет документы, ищет жилье в центре города и французскую школу, если в семье есть дети. Увы, мы были в другом положении. Евгения родилась не в Москве и уехала из СССР 14 лет назад, совсем ребенком. За это время все изменилось. Евгении пришлось импровизировать, не имея никаких связей и знакомых в Москве.

Мы сразу созвонились с несколькими известными агентствами недвижимости, которые пообещали нам перезвонить, но так этого и не сделали. Поискав в Интернете, на следующий день мы связались с малоизвестным агентством «Violenta». Их офисы были расположены на севере Москвы; туда мы и отправились на следующий день. На сайте агентства было много хороших квартир на аренду, и услуги их стоили столько же, сколько и аренда квартиры за месяц, — все выглядело вполне обнадеживающе. В офисе красивая молодая женщина, немного говорящая по-английски, сказала, что у их агентства много квартир в аренду, и владельцы привыкли к иностранцам, поэтому не будет никаких проблем. Нужно просто подписать контракт и заплатить 3000 рублей за то, чтобы просмотреть квартиры в течение недели.

Мы заплатили и подписали контракт, девушка познакомила нас с агентом, и мы назначили встречу на следующий день в центре города, чтобы просмотреть несколько квартир.

— Какой профессионализм русских агентов по недвижимости! — говорил я Евгении по дороге к метро. — Видишь, Москва — суперорганизованный город.

К сожалению, я был слишком уверен в себе и не вспомнил о почти таких же аферистах, живущих почти во всех городах Франции. На следующий день ни с каким сотрудником агентства мы не встретились, а на наши звонки агент не отвечала. После часа попыток дозвониться она наконец ответила и объяснила, что уволилась и что больше не работает в агентстве.

В офисе тоже никто не отвечал. На следующий день мы пошли в агентство. Красивая бизнес-леди исчезла, и нас не очень хорошо, если так мягко можно сказать, встретил мужчина лет сорока. Он пояснил, что деньги по контракту на 3000 рублей пошли на оплату агентов, которые показывали квартиры. Наш агент уволилась и ушла с нашими деньгами. Мужчина торопился, был достаточно агрессивно настроен, и пока мы разговаривали, второй мужчина, постарше, прохаживался около нас с еще менее дружелюбным видом. Я попросил вернуть нам деньги; недружелюбный мужчина отказался. В какой-то момент я повысил голос; мой собеседник тоже. Через некоторое время дверь отворилась с треском, второй мужчина влетел в комнату, глядя на нас с ненавистью, и закричал на русском языке: «Все!» Мне очень хотелось вернуть мои 3000 рублей, и мне было интересно, с какой мафией я имел дело, и я помнил о том, что у них есть копии наших документов. Но я решил сдаться и ушел, не добившись желаемого.

Наша вторая попытка найти квартиру тоже оказалась неудачной. Агент по продаже недвижимости позвонил нам и предложил посмотреть двухкомнатную квартиру в Алтуфьево, на севере города, «не слишком далеко от метро». Те, кто жил в Москве, знают, что Алтуфьево — это очень далекий от центра район (20 км по прямой), а квартира оказалась в двадцати минутах ходьбы от метро. Когда мы подошли к дому в темноте, в десять часов вечера, я не знал, нужно ли вообще смотреть эту квартиру. Мне не хотелось каждый день идти двадцать минут по льду до метро, оскальзываясь и падая.

В подъезде мы встретили мужчину с мусорным пакетом и маленькой собачкой; он пошатнулся немного и смерил меня подозрительным взглядом.

Квартира находилась на последнем этаже изношенного здания. Входная дверь была открыта, и окна тоже. Двери распухли от влаги и не закрывались, ванную комнату, очевидно, не чистили со времен распада СССР, и вся квартира оказалась настолько обшарпанной и грязной, что я задумался, может ли вообще здесь жить человек. Там невыносимо воняло — наш риелтор сказал, что это запах смерти: «Старый владелец скончался совсем недавно». После этого он добавил: «Квартира свободна, можете въезжать на этой неделе, аренда тридцать пять тысяч рублей». В тот момент я подумал, что теперь мы — жертвы розыгрыша и нас снимает скрытая камера.

Бледный от гнева и ненависти, я подошел к риелтору. Я не мог даже говорить на русском, Евгения переводила:

— У вас есть жена? Честно, у вас есть жена? Вы сказали бы своей жене жить здесь? Вы думаете, она согласилась бы?

Агент, не стесняясь, ответил:

— Вы что, конечно, нет!

Я потерял дар речи. Мне попытались сдать в аренду эту вонючую, разрушенную квартиру по заоблачной стоимости, эта афера не сработала, и я не услышал ни оправданий, ни объяснений — ничего. Разозленный и усталый, я начал беспокоиться, удастся ли нам вообще найти квартиру в Москве. На следующий день Евгения перезвонила в агентство и изругала менеджера, напоминая ему, что мы — «люди, которые хотели жить в приличном месте». Агент ограничился загадочным: «Я вас понял», — но нам никто не перезвонил.

Третья попытка наконец оказалась успешной. Мы нашли большое агентство, риелтор сразу поняла наши требования и нашла квартиру, подходящую по цене и расположенную близко от метро. Конечно, мы отправились на встречу, полные подозрений — новый дом, недалеко от центра… Тогда я еще не понял, что это знак судьбы. Когда я увидел это квартал впервые, под снегом, он показался мне таким же, как и другие спальные районы города. Я не мог и представить себе, как там будет приятно жить и зимой, и летом.

Дом стоял действительно рядом со станцией метро, а квартира оказалась новой и очень чистой. Хозяева вначале несколько опасались нашей странноватой, на их взгляд, франко-русской семьи, — женщина так и откровенно нервничала, и очень внимательно следила за нами. Теперь я понимаю, что могло их беспокоить. В России такие пары часто бывают неравными: иностранец, очарованный русской красоткой, и женщина, которая не очень хорошо знает, чего хочет в жизни. Часто такие союзы заканчиваются разводами, и, безусловно, хозяйка квартиры могла подумать о нас: «Они разойдутся, бросят квартиру, не заплатят за проживание, все запачкают и поломают». К счастью, владелец оказался карелом, как и Евгения, и между ними моментально возникла симпатия, весьма способствующая диалогу. Мы быстро пришли к соглашению и в дальнейшем не знали никаких проблем с хозяевами квартиры. Они оказались надежными, правильными и дружелюбными людьми.

Когда мы переехали подальше от центра Москвы, я задумался об уровне безопасности в районе. Понятно, что в любой части любого города можно встретить агрессивного алкоголика, и ограбить могут любую квартиру (поэтому здесь так популярны прочные железные двери с надежными замками). Я думал об общей атмосфере опасности и безопасности, которую сложно описать, но очень легко почувствовать. Я смотрел, как ведут себя жители этого района днем и по вечерам, как они держатся и как реагируют на события.

Я считаю русское общество жестоким. В нем физическое проявление агрессии — всегда на поверхности, всегда рядом. Однажды вечером, выходя из метро в час пик, я увидел, как двое незнакомцев подрались, не сказав друг другу ни слова. Первый, выйдя из стеклянных дверей, просто и спокойно ударил второго, перешедшего ему дорогу. Тот упал на землю. Люди продолжали входить и выходить из метро, не обращая внимания на лежащего. После этого инцидента я стал еще внимательнее следить за людьми вокруг себя, чтобы внезапно не превратиться в цель.

Тем не менее, как и другие иностранцы, я говорю, что ценю чувство порядка и безопасности, которое ощущаю в метро и на улицах центра Москвы в любое время дня и ночи. Вероятно, это один парадоксов жизни в России.

Так что я смотрел на теперь уже «свой» район Москвы взглядом иностранца — с недоверием. Русские, бывающие во Франции по делам, как правило, живут в роскошных отелях в Париже или в других городах. Туристы в основном посещают красивые места: центр Парижа, Лазурный Берег, горнолыжные курорты Французских Альп. Многие русские, даже не бывавшие во Франции, знают о замках Луары, аббатстве Мон Сен-Мишель и о многих других замечательных туристических объектах. Но мало кто из русских бывал во французских пригородах.

А проблема пригородов Франции стала национальной. Вокруг крупных городов были когда-то «бедные районы». Там жили рабочие-коммунисты, поэтому те места прозвали «красными пригородами». Сегодня там живут иммигранты — как недавно приехавшие, так и давно обосновавшиеся во Франции. Многие из них получили французское гражданство, другие — еще нет, третьи живут нелегально. И за последние тридцать лет «красные пригороды» стали крайне неприятным местом. Некоторые районы полиция еще контролирует, и нужно просто избегать некоторых улиц и некоторых станций метро в ночное время. В других районах постоянно творятся бесчинства и часто горят автомобили. В третьих появились так называемые «зоны беззакония». Большинство магазинов закрыты, потому что на них часто нападали группы «молодых»; эти же люди часто атаковали автобусы, из-за чего транспортники стали часто бастовать, а подвальные помещения и входы в здания используются для незаконной торговли наркотиками. В некоторые районы полиция и заходить побаивается без серьезной огневой поддержки. Из домов часто нападают на полицейские и пожарные машины, на кареты «скорой помощи». Все это происходит каждый день в районах, которые примерно на десять километров удалены от исторического центра Парижа. В других крупных городах — та же беда. Для французов, у которых нет денег переехать из плохого района в хороший, жизнь превращается в ад. Я помню фразу из репортажа телеканала FR2 об этих районах: пятнадцатилетняя девушка сказала журналисту, что «предпочла бы быть арабкой или черной, потому что жизнь для меня в этом районе была бы легче».

В Париже остро не хватает жилья. Квартиры в центре дороги и недоступны. Те, кто приезжает работать в Париж, не имея достаточных средств для жилья в центре, сталкиваются с серьезной проблемой выбора: либо район далеко от центра города и опасных пригородов, либо тихий и спокойный район в пригороде (но для того, чтобы найти такой, нужно изучить всю доступную информацию).

Вот о чем я размышлял, переселяясь в спальный район на востоке столицы, километрах в десяти от центра. Я никого не знал в этом районе и беспокоился о том, какой может быть здешняя повседневная жизнь. Во время моих первых прогулок по району я был начеку и внимательно вглядывался в лица незнакомцев. Я пытался понять, что они за люди, и побаивался всего того, о чем читал в западной прессе, — русской мафии, бандитов и подобных вещей.

Район оказался тихим, а «мультикультурность» населения — беспроблемной.

В моем районе нашлось много гастарбайтеров, выходцев из Центральной Азии и с Кавказа. Это до сих пор меня удивляет, но русское общество вообще мультикультурно. Консьерж в нашем подъезде из Кыргызстана, и я не знаю, кто из нас сильнее удивился, когда мы заговорили о своем происхождении. Возможно, я был первым французом, которого встретил тот немолодой киргиз.

В районе большинство магазинчиков принадлежат, или, скорее, контролируются, людьми с Кавказа. Продавец курицы гриль сразу запомнил мое имя, и теперь он, продавая мне лаваш, говорит «пожалуйста» и «спасибо» по-французски — не удивительно ли?

Я быстро оценил небольшие магазины и овощные лотки, разбросанные по району; они придают Зеленому проспекту некий восточный колорит и деревенскую свежесть.

Однажды вечером в первое наше лето в Москве я вышел из метро, купил пиво и пломбир и сел на солнце в парке рядом с нашим домом. Я почувствовал хорошо знакомое русским ощущение: острая потребность в солнечном свете после московской зимы, а также простое удовольствие от сидения на теплой скамейке. Я смотрел за космополитической толпой, которая проходила по парку, и пытался понять, кто из этих людей откуда приехал; я хотел знать, что привело их в этот район, почему они здесь живут… И мне пришло в голову, что после распада Советского Союза Россия стала «Союзом 2.0», но только уже без социализма. Я видел примерно то же в Югославии однажды вечером в 1999 году. Сербия выходила из десятилетия войны; я проезжал по Югославии от Боснии до Хорватии через Косово, чтобы сделать фоторепортаж. Итак, я коротал вечер в пивном ресторане в Нови Саде, в сербской Воеводине, и мы разговорились с молодыми людьми за соседним столиком. Французы довольно редко там бывали, да их и недолюбливали в то время, потому что Франция в этой войне была против Сербии. Кристина, молодая брюнетка, рассказала мне о своей любви к Франции и к своей стране, Сербии. Я спросил ее, откуда она родом, и она ответила: «Эй, моя семья — хорошая югославская смесь, у нас есть и хорваты, и словаки, и боснийцы, и венгры. Думаю, почти у всех за этим столом — та же история». В августе 1999 года, когда Югославию поглотила история и от нее остались только воспоминания, Сербия заменила это сказочное государство. Сербия и Россия, сердца разобранных империй, оказались в итоге в довольно похожей ситуации.

В первую зиму, прожитую в Москве, я — как и все иностранцы — столкнулся с немного неожиданными трудностями. Например, однажды я пытался найти свое банковское агентство. Адрес мне был известен, но кому и когда это помогало в Москве?.. Я прошел по нужной улице пять или шесть раз и начал уже сомневаться в собственной адекватности, когда случайный прохожий все-таки помог мне найти заветный дом. Нужно было обойти вокруг здания, чтобы войти в невидимый с улицы двор — и именно там располагалось агентство. Абсолютно невозможное место для француза и вообще для западного человека, который строит мир вдоль прямых линий и прямых углов. Никаких указателей, как и в МГУ. Сейчас в Москве с этим ситуация получше — но есть еще поле для деятельности.

Я также постепенно обнаруживал полуподвальные магазинчики, мимо которых легко пройти, если не читаешь по-русски. Когда наступило тепло, я начал исследовать окрестности пешком, улицу за улицей, до огромных парков, которые находятся по обе стороны шоссе Энтузиастов. Я видел парки с густым лесом, озера и общественные пляжи в Москве, километры лесных тропинок, на которые зимой ложится лыжня, — и не верил своим глазам. Москва оказалась очень зеленым городом; насколько я знаю, почти 40 % расширенной территории города состоит из парков. Была зима, когда голодные лоси выходили в город в поисках еды. Москва в итоге дает хороший урок экологии европейским столицам — только вот воздух в ней никак не свежий. Летом жители района проводят много времени в основном на улице, даже купаются на местном пляже. Это то, что меня очень удивляет в России: стремление организовать пляжи на берегах различных водоемов, реках и озерах, даже в центре крупных городов (в Казани, в Твери, в Уфе…). Этим и хорошо лето в России: независимо от того, где вы находитесь, вы как будто отчасти на пляже.

Летом я люблю гулять по улицам, спроектированным в советское время. Они широкие, очень широкие, есть контр-аллеи, где можно отдыхать в тени лип. Кроме того, в нашем районе — хотя я знаю, что так не везде, — абсолютно феноменальная концентрация парков и садов. Как хорошо, что в каждом дворе есть бесплатные детские и спортивные площадки! Честно, во французских городах это совсем не так.

Когда я гуляю, я пытаюсь угадывать, что было создано в советское время, а что появилось в двадцать первом веке. Геометрическая схема района, ширина улиц, переулков, контр-аллей, пятиэтажки-«хрущевки», огромные парки — это Советский Союз. Детские сады с противоударными покрытиями, новые кавказские рестораны, суши-бары или пиццерии — это двадцать первый век. За несколько лет жизни здесь я увидел, как в районе появились новые торговые центры, компьютерные магазины, фитнес-центры и киоски вдоль дорог. Недавно открылся большой торговый центр с французским супермаркетом всего в двух станциях метро от нашего дома. Последнее открытие — это большой аквапарк с экзотическими ресторанами. Сидя в тепле, можно смотреть на снег; можно после холодной улицы побаловать себя сауной с хаммамом, джакузи или массажем. Русская подруга, которая хорошо знает местность, сказала мне: «Да, это правда, что раньше здесь не было практически ничего». Мне стало интересно узнать, что для нее означает это «ничего». Для меня как француза, который не живет в центре города, «ничего» — это бесконечные высокие дома с социальным жильем, где до ближайшего магазина идти минут двадцать. «Ничего» в наше время во Франции — это обязательная машина, на которой ты едешь за молоком, чтобы на тебя не напали.

Я постоянно сравниваю этот московский район с тем кварталом в центре Бордо, где жил раньше. Он тоже изменился: сперва исчезли традиционные маленькие продуктовые магазины, а затем и местные кафе. Все микро-услуги, которые делают жизнь приятной, перенесли в огромные торговые центры на окраине города (вроде «Меги — Белая Дача» или «Меги — Теплый Стан» в Москве). Центр Бордо стал пешеходным, открылось множество офисов и банков. Район, конечно, стал спокойнее, но теперь в нем нет жизни, движения и души. Бары и магазины — каждый со своим лицом, фасады банков везде одинаковы.

Французы, которые живут в центре Москвы, спросили меня: «Ой, это очень далеко! Почему вы там сидите?» Я тут не сижу, я тут гуляю. Мне нравится не закрывать окна в летние месяцы и жить с видом на парк. Мой район замечательный, как и многие другие на востоке Москвы. На мой взгляд, это один из лучших районов для жизни. Я всегда говорю, что люблю свой «спальн-и-й» район. Здесь спокойно так, как, наверное, было во Франции во времена молодости моих родителей.

Русские французы: портреты

История отношений русских и французов — очень старая. Утверждают, что французы, которые впервые ступили на русскую землю, прибыли в крепость Архангельск с Жаном Соважем в 1586 году. Вернувшись на родину, Жан Соваж рассказал о своей поездке морякам и торговцам. Открытие французами России материализовалось в «московском словаре» Жана Соважа. Мы можем сказать, что Франция почти не интересовалась Россией до конца XVIII века. Географическая отдаленность, сложность славянского языка, отсутствие общих идей у дворян развратника Короля-Солнце и московских бояр, а также уже сложившиеся стереотипы… Россия вышла из изоляции только при Петре Великом, восхищенном западной цивилизацией. Многие французы переехали в Россию во времена Петра Великого. Они служили на флоте, работали в промышленности и искусстве. И это продолжилось при его дочери Елизавете. Дворяне и высшее русское общество приняли французскую моду. Каждая семья держала французского наставника. Французский стал языком высшего общества. При Петре III и Екатерине II в Россию переехало еще больше французов. В восемнадцатом веке их было так много, что мы можем говорить о волне эмиграции. По некоторым оценкам, между 1789 и 1792 годами в России жило 10 000 французов. Известна острота одного дипломата: «В России французы падают с неба, как насекомые в жарких странах». Большинство французов работали учителями и гувернерами в семьях; значительная часть этих людей жила в Санкт-Петербурге, на Васильевском острове, известном как «Французская слобода». В Москве на старом Введенском кладбище можно найти много французских имен на надгробных плитах.

Сегодня большинство «русских» французов живет и работает в Москве или Санкт-Петербурге. Совсем недавно две французских диаспоры появились в Калуге (в связи с появлением автомобильных заводов), а также на юге между Ростовом и Краснодаром. Там живут около 7000 официально зарегистрированных в России французов. Наверное, немного больше, если учесть приезжающих время от времени по делам, или студентов, проводящих в стране несколько месяцев в году во время учебы. Для многих русских французы, живущие в России, — экспаты. В воображении многих молодых русских женщин это люди, живущие в центре столицы в отличных условиях — при водителе, машине и полном финансовом обеспечении. На мой вопрос: «Что такой француз делает в России?» — женщины отвечают: «Он зарабатывает деньги». И я подтверждаю: он зарабатывает гораздо больше, чем если бы работал во Франции. Экспаты в основном одинаковы во всем мире. Они в среднем проводят по три года в стране, где у них нет времени, чтобы выучить язык. В городе экспаты знают только самый центр, пару ресторанов, пару клубов, лобби международных отелей и профессиональные сообщества, в которых можно общаться на английском языке. Оценка страны часто зависит от удобства работы — то есть от доходов компании и от времени, проведенного в пробке. Экспат, как правило, ничего о стране не знает до приезда и в России оказывается беспомощным. Ряду русских женщин экспат из западной страны кажется идеальным зятем: богатый и в семейные дела не вмешивается. Казалось бы, мечта: богатый экспат работает в России, встречает молодую привлекательную русскую женщину, решает жениться на ней и через несколько лет увозит ее за границу, подальше от трудностей жизни в России. Женщина наконец становится гражданкой «западного рая», о котором так мечтает.

Для экспатов, которые переезжают со своей семьей, опыт жизни в России бывает коварным. В большинстве случаев они разводятся, бывшая жена возвращается на родину, а мужчина устраивает свою жизнь со «славянской красавицей».

Те иностранцы, которые переезжают одни, неважно, женаты они или нет, проводят все свободное от работы время в ресторанах, барах и клубах столицы, поскольку «Москва никогда не спит». У экспатов есть деньги, которые можно тратить, почти не считая, и все эти возможности кружат мужчинам головы. Россия кажется им сложной страной, полной огромных возможностей. И эти мужчины становятся целью охоты молодых и привлекательных женщин, которые хотят выйти замуж или просто повысить свой уровень жизни.

Рискуя разбить мечты многих молодых женщин и, возможно, их матерей, могу сказать, что экспат в России — вид почти исчезнувший. Финансовый кризис 2008 года изменил кадровую политику иностранных компаний. Они нанимают все меньше дорогих иностранных специалистов и все больше русских, в том числе тех, кто возвращается в Россию из-за границы. Французские компании также нанимают все больше и больше французов, уже живущих в России и свободных на местном рынке труда. Они более или менее говорят уже на русском языке, они не страдают от проблемы адаптации, и это решение, очевидно, намного дешевле и менее рискованно, чем перемещение специалистов из Франции, иногда вместе с семьями. Для обозначения этих почти русифицированных иностранцев даже новое слово появилось: «русспаты». Сейчас они составляют большинство от нескольких тысяч французов, проживающих в России, а экспаты стали меньшинством. Многие из французов-«русспатов» приехали в Россию и решили остаться ради женщины. А для некоторых история отношений с Россией — не совсем обычная.

Я был знаком с одним русским французом из отвратительных экспатов. Его роман с Россией начался еще в лихие девяностые, когда молодой инженер в первый раз прибыл в Москву. Когда я встретился с ним десять лет спустя, он управлял компанией. Этот человек с ходу предупредил меня: «Здесь гигантский бардак, везде — и в людях, и в администрации. Будь очень осторожен и никому не доверяй. Зато девушку себе можешь выбрать какую захочешь; мой тебе совет — бери покрасивее и поглупее». И дальше, повторяясь и сбиваясь, рассказал о начале своей жизни в Москве: «В то время это было невероятно: ты собираешься в дорогой ресторан в центре города, и девушки готовы на все, чтобы ты пригласил их туда». Он с бесконечной ностальгией повторял, какой отчаянной была жизнь в Москве в девяностые, упоминал о своих оргиях и тосковал по тому невероятному времени, которое, к его сожалению, закончилось. Он женился на молодой длинноногой блондинке, на двадцать пять лет моложе себя, с которой познакомился на одном из интернет-форумов, где западные старики соблазняют девушек, обещая им много денег и жизнь без забот.

Их жизнь — это борьба двух амбиций. Его жене исполнилось двадцать два, когда они встретились; она приехала из маленькой деревушки под Санкт-Петербургом. Вероятно, она исполнила свою мечту, получив более высокий уровень жизни в центре Москвы, французский паспорт и долю в компании. А он получил жену, с которой не всегда может справиться. Когда они ругаются, этот мужчина звонит своей теще и просит ее «повлиять» и «урегулировать ситуацию». Тогда теща напоминает своей дочери, что ее муж пообещал купить им квартиру в Москве и на первом месте — именно это, а ее мнение ни для кого не важно.

Этот мужчина до сих пор не владеет русским языком и ведет себя как с врагами буквально со всеми: с администрацией, бизнес-центром или банком — неважно. Он так и не адаптировался к жизни в России. Его жизнь — это всегда испытание, он сталкивается с препятствиями везде и во всем, Россия не интересует его вообще, его жизнь ограничена центром Москвы и Санкт-Петербурга. Это хороший пример экспата, который не стал «русспатом» и, вероятно, никогда не станет.

Другому моему знакомому, Бертрану, было двадцать четыре года, когда летом 2002 года в Испании он встретил Катю. То ли лето и солнце сблизило их, то ли сангрия — но у молодых людей завязался страстный роман. Катя оказалась патриоткой и не захотела уезжать из России, что порадовало Бертрана: значит, он не попадается в классические сети «охоты на европейца». Инженер информационных технологий, Бертран жил и работал в Швейцарии. Он стал мечтать о приключениях и переезде в Россию, где будет жить с Катей. Он тщательно все обдумал. У него была хорошая работа, карьера, свои клиенты, — но Катя была так прекрасна… И наконец зимой 2002 года Бертран решил уехать в Россию. Он должен был поселиться у родителей Кати, учить русский язык и искать работу в Москве. Бертран не знал, что Катя была не только молодой, но и очень меркантильной девушкой. В тот день, когда француз, бросив все, ехал в аэропорт, чтобы улететь в Россию, Катя позвонила ему и сказала, что завтра выходит замуж и что ей очень жаль.

В этот момент история Бертрана превратилась в русский роман XIX века.

Катя пригласила его к себе — «в любом случае, как ты и планировал, ты будешь жить с моими родителями». Вот Бертран и переехал в двухкомнатную квартиру в Реутове, в пригороде на востоке Москвы, к родителям Кати, к которым она каждое воскресенье приходила в гости вместе с мужем. Первая зима в России была кошмаром для Бертрана; и, зная стиль жизни в Швейцарии, я могу представить себе его состояние. Жить в Москве в 2003 году было не так легко и приятно, как сегодня. Бертран оказался одним из немногих западных иностранцев, которые пытались попробовать устроиться в России в одиночку. Сработало то ли его упрямство, то ли любовь к Москве… Он изучал Россию «изнутри», и его труды были вознаграждены. За несколько лет он обзавелся необходимыми связями и создал небольшую туристическую компанию, которая организует поездки в приграничную территорию между Швейцарией и Францией. Язык он выучил, в прошлом году женился, а в этом — получил вид на жительство. Бертран чувствует себя москвичом и даже планирует запросить русское гражданство. История Бертрана началась с романа с русской женщиной и продолжилась романом с Россией. Он говорит так: «Здесь я никогда не скучал».

Скуки не чувствовал и Жак, приехавший в Россию в девяностых годах. Он должен был отучиться только один семестр — и он до сих пор здесь.

Он всегда хотел жить в России. Его предком был солдат наполеоновской армии, который во время войны с Россией влюбился в русскую девушку и решил жениться на ней и не возвращаться на родину. Но эта девушка была из семьи, близкой ко двору, и царь не одобрил их брак. Предок тайком увез любимую во Францию, и они поженились в Париже.

После прибытия в Россию Жак опробовал все возможные места работы, он даже создал одно из первых агентств по подбору персонала в Москве, а также начал переделывать квартиры для того, чтобы их сдавать в аренду первым экспатам. Последняя страсть Жака была — купить последний часовой завод советских времен и выпускать продукцию с гордым «Сделано в России».

Бизнес в России — это всегда риск. Жак был близок к катастрофе, когда несколько лет назад двое неизвестных ограбили его офис и угрожали его ассистенткам. Жак защищался, но ни первый, ни второй выстрелы в упор его не остановили. Как он сказал мне во время дружеского обеда, ему даже показалось, что грабители бежали потому, что поразились его силе. У Жака есть интересная теория о «русспатах». На его взгляд, мозг французов полностью отформатирован. Когда они приезжают в Россию, начинается русификация мозга — обычно это занимает пять лет. После этого француз понимает, действительно ли он ценит эту страну и может ли жить здесь. С этого момента человек становится все меньше французом и все больше — русским. По его словам, преображение видно в важной области, «политкорректности», эта марка французского производства полностью стирается из мозга за пять лет жизни в России.

И Жак, и Бертран сегодня живут хорошо, они приспособились к жизни в России, они не экспаты и даже не «русспаты», они резиденты, усыновленные москвичи. Другие французы оказались в более сложных ситуациях; некоторых эти трудности привели к настоящей опасности, какой эти люди и представить себе не могли.

Эрик, молодой инженер, в двадцать пять лет закончив университет, решил уехать за границу. Он пользовался определенным типом контракта для выпускников, который освобождает компании от налогов на заработную плату. Он думал, что, работая два года в России, сможет погасить кредит, который он взял в банке для финансирования своего образования во Франции.

Европа переняла у Америки эти банковские кредиты для студентов, позволяющие финансировать обучение. В США высшее образование стоит очень дорого, и общая сумма таких кредитов в 2012 году превысила 1000 миллиардов долларов. В стране безработица, многие студенты не могут погасить кредиты. Эти должники — новая проблема американской экономики. Во Франции ситуация, конечно, менее трагична, но в среднем юный специалист может искать работу первый год после университета. У Эрика не было выбора, он был вынужден переехать работать в Россию. К сожалению, контракт Эрика расторгли раньше, и он не смог расплатиться с кредитом. Таким образом, он остался без работы в Москве. Как иностранец он нуждался в разрешении на работу в России. Но когда в 2008 году грянул кризис, работы в городе почти не стало, и ни одна компания не хотела начинать дорогостоящие и длительные административные процедуры, чтобы нанять иностранца, который только что прибыл в Москву и еще плохо владел русским языком. Эрик попал в такой переплет…

Зарплаты не было, как и денег на съем жилья. Была только виза без права на работу. Эрик провел почти год, переезжая от одних друзей к другим. Зимой 2009 года он даже делил комнату с американцем, с которым познакомился через Интернет и у которого были те же проблемы. Я думаю, что многие русские были бы удивлены, увидев этих двух молодых холостяков, живущих вдвоем в небольшой комнате, поедающих дешевые супы и ужинающих пивом. Я специально напоминаю о том, что они холостяки: в Москве довольно трудно соблазнить девушку, если ты делишь комнату в Бутово — совсем не гламурном районе на последней станции метро на юге города — с еще одним парнем (даже если ты француз, а он — американец). Среди всех этих финансовых и сентиментальных проблем у Эрика взломали его кредитную карту и украли последние деньги со счета. Однажды вечером он сидел в баре и заливал свои горести дешевым пивом, когда удача повернулась к нему лицом молодой симпатичной брюнетки. То, что это очередной провал, стало ясно через несколько часов, когда Эрик очнулся без кошелька и паспорта.

После этого кошмарного 2009 года Эрик выкрутился, обучая французскому языку русских студентов, а там и кризис кончился, и парень наконец нашел работу, позволившую ему расплатиться с кредитом. Он познал настоящие трудности, но хочет остаться в России, потому что эта страна дала ему шанс; но в основном, как он сказал мне на террасе бара в июле прошлого года: «Здесь я чувствую, что познал истинную жизнь».

Многие русские французы ненавидят Россию, потому что у них не получается преодолеть культурные различия (обычно это получается, когда они не хотят адаптироваться). Я знал одного французского инженера, который работал в компании аэрокосмической отрасли. Хорошо оплачиваемый и живущий в очень хороших условиях экспат, он начал ненавидеть жизнь в России, саму страну и русских. Это стало навязчивой идеей, он не мог больше спать по ночам. Он работал с русскими, и он упрекал их во всем, в чем только можно упрекнуть живого человека. «Они ленивые, — сказал он однажды, — они не могут довести ни одного дела до конца, блин, им нет совсем дела до того, о чем их просят на работе». Это классическое культурное столкновение с русскими представляет собой длительный и порой труднопреодолимый этап. Тем не менее этот французский инженер встретил молодую красивую франкоязычную татарку, на которой и женился. Позже я встретился с ними, и она увидела, что я пытался образумить ее мужа, давая ему советы и рекомендации. Затем она пообещала пригласить меня на ужин для дальнейшего обсуждения этой темы. Ей нужна была помощь, чтобы убедить мужа остаться в России. У нее не было времени, чтобы организовать этот ужин, ее муж пытался найти работу в другом месте с единственной целью: покинуть Россию. Они уехали в начале финансового кризиса: он нашел работу в Соединенных Штатах. Эта женщина сказала мне по телефону незадолго до отъезда: «Я поняла, что, возможно, никогда больше не буду жить в России, это тяжело, но мне придется с этим смириться». Я подумал тогда, что этот человек увез в Америку женщину со специфической проблемой в багаже: ностальгией по России.

Что привлекает французов в России? Что может заставить француза захотеть жить здесь? Мужчины часто приезжают в Россию «не раздумывая», в то время как женщины появляются более подготовленными. Они быстро создают серьезные проекты и долгосрочные перспективы. Они с легкостью адаптируются к России, хорошо управляются с семьей после замужества. Все больше и больше французских женщин выходят замуж за русских мужчин, и часто эти браки получаются крепкими. Я знаю русских француженок, которым удалось вписаться в общественную жизнь гораздо легче, чем мужчинам. С самого начала они освоили язык Пушкина — это почти обязательно, если хочешь найти русского партнера.

Одри всегда любила Россию, ее историю и литературу. Она работала во Франции и попросила начальство о переводе в русский филиал, мотивируя это своим знанием языка. Шесть лет она проработала в Москве, там же встретила Станислава; они поженились летом 2011 года. Когда контракт Одри закончился, ей предложили карьерный рост и хорошее место в Париже. Станислав согласился уехать из России. Он бросил работу, и семья переехала во Францию в августе 2011 года. Теперь ему тридцать лет, он изучил французский язык и пытается найти работу во Франции в условиях кризиса — и кажется мне, что они вернутся в Россию.

Ева приехала с подругой в Нижний Новгород в 2006 году по университетскому обмену — на семестр. Девочки познакомились с двумя парнями — и появились две франко-русские пары. В конце семестра эти четверо решили поехать в Москву и создать совместный бизнес. Почему Москва? В 2006 году это был самый очевидный вариант для иностранцев, желающих поселиться в России. Москва была и остается огромными воротами в Россию, своего рода шлюзом декомпрессии. В 2012 году две французские подруги все еще здесь, в их семьях родились дети, и сейчас они хотят подать на русское гражданство. Они даже купили квартиры в одном районе на окраине Москвы.

Москва живет в XXI веке и собирает в себе все ресурсы, необходимые для размещения бизнеса. Недалеко от Москвы, вдали от суеты мегаполиса, можно найти места, где время будто бы застыло и где люди живут в веке прошлом, а то и позапрошлом.

Это то, что искала Кароль. Когда она приехала в Россию в 2003 году, ей было двадцать два. Через несколько лет жизни в Москве она решила переехать в русскую деревню южнее Калуги, где жили еще только четыре человека. По ее словам, когда в 2005 году она впервые увидела своего будущего мужа, новосибирского фермера, «…он был бос и одет в белую женскую рубашку. Он даже не знал, что это женская рубашка, ему было все равно». Кароль увидела в Валере спокойного, щедрого и сильного мужчину и влюбилась в него с первого взгляда. Сегодня Валера и Кароль построили две фермы, в которых пытаются показать реальную сельскую Россию приезжающим иностранцам.

Те, кто, приезжая в Россию, чувствует смесь отвращения, непонимания и тревоги (как стюард «Люфтганзы»), вероятно, столкнется с непреодолимыми трудностями. Уезжая пытать счастья в другую страну, они скажут, что «Россия — не подарок». Зато те, кто видят Россию как новый мир, который может предложить другую жизнь, скажут, что это захватывающая и непредсказуемая страна, в которой все возможно. Но пока русских французов не очень много.

Моя любимая площадка!

Многие русские видят политическую систему своей страны жутко коррумпированной, прогнившей, закрытой и абсолютно безнадежной. Они беспрестанно описывают свою ненависть к чиновникам, говорят о желании либо изменить систему, либо покинуть страну. Они обескуражены поведением госаппарата, которое считают не только недопустимым, но и неизменяемым.

«У меня опускаются руки», — сказала мне одна русская подруга о реконструкции тротуаров в центре Москвы. «У меня опускаются руки», — говорила она о жестоком, нелогичном и непрофессиональном поведении некоторых своих соотечественников, которым, однако, платят за предоставление государственных услуг. В основном молодые русские, высказывая недовольство ситуацией, обвиняют во всем политическую систему России, а государство видят эдаким агрессивным хищником. Один из моих друзей сказал мне, что в России беглец, которого разыскивает власть, традиционно мог спастись в деревне — потому что люди всегда будут сочувствовать тем, кто находится в конфликте с государством.

Агрессивность россиян, которых «Достала» (с большой буквы Д) их система, направлена на русскую политику. Подобные чувства проявляют некоторые иностранцы, считая русскую политическую власть ответственной за то, что им самим трудно прижиться и спокойно работать в России. Некоторые из них, только переехав в Россию, начинают говорить о Западной Европе как о потерянном рае: «А вот у нас…» И россиян, и иностранцев, которые активно критикуют условия жизни в России, объединяет тот факт, что они считают: «На Западе — лучше».

Кандидат «креативного класса» на выборах в президенты России в 2012 году Михаил Прохоров призывал открыть границы с Евросоюзом и закрыть — со странами Центральной Азии, тем самым нарушив региональный постсоветской и евразийский подход, заменив его проектом присоединения России к Западу, в своего рода «Западную судьбу».

Я был воспитан во французской культуре, и я знаю, что «так» во Франции и Западной Европе. Я высоко ценю тот факт, что госаппарат во Франции помогает гражданам намного больше, чем в России. Франция разработала модель общества, в котором так называемая государственная служба до недавнего времени работала отлично. Только совсем недавно начались трудности в работе госсектора, и в основном по финансовым причинам.

Я также знаю, что «не так» и как вещи развиваются во времени. Франция очень состоятельная страна, в которой богатые становятся богаче, а бедные становятся еще беднее. Растет безработица, как и во всех европейских странах. У государства большой внешний долг, но оно продолжает занимать. Социальные проблемы накапливаются, а политикам не хватает энергии для их разрешения. Но это не тот аспект, который очаровывает и привлекает русский «креативный класс» и «критикующее поколение». Русские знают, что Франция до сих пор считается родиной прав человека и что в странах Западной Европы множество законов защищают граждан. Критики русской политической власти считают, что социальные свободы лучше гарантированы в западных странах, чем в России, и думают, что законы о личной свободе делают жизнь гораздо приятнее. Но вот парадокс: для меня и многих других французов, с которыми я часто говорил, эмиграция в Россию была настоящим глотком свежего воздуха.

Дом, в котором мы живем, — новый. Приятной неожиданностью стало то, что мы с соседями поселились там практически одновременно и быстро подружились. На нашем этаже появилась реальная социальная жизнь. Четыре квартиры на нашей лестничной площадке занимают молодые люди примерно тридцати лет, примерно одинакового социального уровня, и это, вероятно, упростило наше общение.

Меня очень удивило то, какие разные люди — наши соседи. В квартире справа живет Ева, она только что развелась и выгнала своего мужа, русского, бывшего военного. После десяти лет службы в армии он ушел работать в частную компанию, которая продает промышленные весы. Другие соседи — Дмитрий и Марина. Она — украинка, немного говорит по-французски; он — русский. У них маленькая дочь. А в конце коридора живет Тимур. Он этнический кавказец из Майкопа, но всегда жил в Москве. Моя жена Женя — карелка; и, если не учитывать меня, получается типичное постсоветское коммьюнити. Я уже говорил, что мы быстро подружились, особенно с Евой и Тимуром, и даже поставили дверь, чтобы закрыть доступ к нашему этажу, чем создали небольшой общий коридор, который женщины называют «коммунальный этаж».

Мои соседи — отчасти этот самый «креативный класс». Они молодые, современные, у них хорошая работа. Почти все они на выборах голосовали за Прохорова. Я очень подружился с Тимуром (он голосовать не ходил). В первый раз мы пересеклись, когда он позвонил в дверь моей квартиры — попросить немного масла для приготовления креветок. Этот смуглый парень совершенно не ожидал встречи с французом и немедленно пригласил меня присоединиться к компании своих друзей-черкесов — посидеть, поговорить, закусить креветками. Его приятелей я с тех пор называю «Тимур и его команда». За многочисленными посиделками с Тимуром, сдобренными обильной едой и орошенными хорошей выпивкой, я понял, что это за штука — «кавказские манеры», в которых причудливо смешаны щедрость и экспансивность. Мы обсуждали и продолжаем обсуждать всевозможные темы. Тимур, я думаю, из-за своего двойного статуса «кавказца» и москвича теперь лучше понимает, почему я больше не живу во Франции (хотя он долго называл меня «экстремистом», раз я решил жить в этом спальном районе). Думаю, что многие россияне все еще считают, что иностранцы в Москве обязаны жить только в центре, и не понимаю, почему.

Мы часто говорим о свободе в России и во Франции, о том, что хотим жить по-своему и в соответствии с личными желаниями. Тимур, как и многие россияне, с которыми я обсуждал эти темы, думает, что множество законов Западной Европы создает высокий уровень безопасности в обществе и дает гражданам гарантию защиты и право бороться против административной несправедливости. Как правило, они думают, что в России слабость или отсутствие нормативно-правовой базы ставит гражданина в ситуацию, когда он не может протестовать против того, что ему не нравится, или бороться с проблемами в обществе. Они думают, что это своего рода беззаконие в стране. Поэтому многие говорят, что нужно создать гражданское общество в европейском стиле, для того чтобы улучшить повседневную жизнь в России. Но это иллюзия.

Во Франции, например, законы по защите прав граждан, к сожалению, привели к трудностям во многих областях. Как и в других западных странах, произошла «законодательная инфляция», которая ускорилась в течение нескольких лет. Есть тысячи законов, указов и постановлений, которые нужно соблюдать, есть французская пословица, которая говорит: «Все, что не разрешено, запрещено». Вы ничего не можете сделать, не узнав сперва, разрешено ли это прямо и однозначно. В начале Гражданского кодекса Наполеона, который и по сей день действует во Франции, написано: «Никто не должен игнорировать законов». Но сейчас существует так много законов, что воплотить наставления Наполеона стало невозможно.

Трудовой кодекс, который обязаны соблюдать компании, составляет более чем 900 страниц, не считая дополнительных соглашений по отраслям деятельности — это еще несколько тысяч страниц. Даже юристы, специализирующиеся в области трудового права, не могут знать этого всего. Кодекс — юридический ад для тех, кто управляет бизнесом. Всевозможные виды контроля часто мешают развивать бизнес. В Италии законов и подзаконных актов еще больше, но там национальная привычка — не следовать всем правилам и работать, даже если это не вполне легально.

В области личных свобод и защиты прав личности, которые интересуют многих россиян, также была законодательная инфляция, и особенно в последнее время. Сейчас меньшинства защищены лучше, чем большинство. Этот принцип родился в Америке — сейчас его называют «позитивной дискриминацией». Например, на вступительных экзаменах в ряд американских университетов чернокожий студент может быть принят с 80 баллами, тогда как белый обязан набрать 100. Применение этих идей во Франции способствовало появлению определенных групп населения, которые не подчиняются общим правилам, а живут по своим законам. Такое изменение законодательной структуры общества разрушило принципы равенства, к которому французы были очень привязаны.

Во Франции ограбленный гей может использовать свой статус «юридически признанного меньшинства» и получить лучшего адвоката, чем гетеросексуал. Простой пример, весьма удививший Тимура. Если во Франции вы подеретесь с кем-то на улице, то вас могут на год посадить в тюрьму. Если ваша жертва сможет доказать, что вы напали на нее, потому что вам не нравятся геи — юридически признанное меньшинство, — то суд может удвоить наказание.

Во Франции борьба против дискриминации переросла почти в тоталитаризм, особенно в области равных возможностей в поиске работы. В том же духе американской «позитивной дискриминации» политические власти настаивают на том, что государственные и частные компании обязаны брать на работу не меньше определенного процента работников, принадлежащих к «видимым меньшинствам». Это давление в основном полезно французам — выходцам из Северной Африки — и вредно всем остальным, не принадлежащим к видимым меньшинствам. Я имею в виду всех европейских иностранцев, численное большинство Европы. Созданы различные структуры, которые финансируются французским государством, а также различные частные ассоциации, живущие за счет различных административных структур правительства. Они следят за соблюдением прав меньшинств. Например, помогают ущемленным подавать судебные иски против владельцев жилья, которые отказывают в аренде члену видимого меньшинства, или против компаний, которые подбирают работников без учета новых правил.

Я уточняю: это не чья-то отдельная инициатива, а государственная политика. Организации, получающие государственные субсидии, выявляют возможные дискриминации, давят систематическое осуждение.

А что, если жертва не является членом ни одного меньшинства? Тогда напавший на нее отсидит всего год. Представим себе, что в России, в городе Оренбурге, молодого человека не пустили в ночной клуб, и он написал заявление в милицию о своей дискриминации: дескать, ему отказали, потому что он бурят. Сможет ли этот молодой человек выиграть дело и осудить ночной клуб?

Толерантность во Франции стала почти диктатурой. Если вы являетесь работодателем и отказываете кандидату, то он может заставить вас доказывать, что вы не приняли его на работу не из-за его происхождения. В этой области были законопроекты, которые предлагали резюме без фотографии, чтобы соискатель не оказался жертвой так называемой «дискриминации по лицу». Также предлагали убрать из резюме строку с адресом — потому что работодатели стремятся не брать на работу соискателей из неблагополучных районов и «зон беззакония» в пригородах Парижа.

Все эти меры, конечно, предприняты, чтобы не допустить несправедливости в отношении меньшинств по расовым или религиозным пониманиям, и изначально это неплохая идея. Но есть и обратный эффект: большинство белого и образованного французского населения чувствует себя проигравшим по сравнению с меньшинствами, как правило, иностранного происхождения. Большинство коренных французов считают, что множество новых законов и правил ущемляет их права и накладывает дополнительные обязательства. Меньшинства требуют себе все больше и больше особых прав. Во Франции существует, например, «Представительный совет Черных ассоциаций», CRAN, который занимается только интересами, правами и культурой народов Африки, это является разделением по этническому признаку. Эквивалент ассоциации, которая защищает права коренных французов (AGRIF), регулярно подвергается нападениям и обвинениям в расизме. Что это, как не двойной стандарт?

Для борьбы с этими коммунитарными неравенствами депутаты Европарламента приняли дополнительные законы. Например, закон о борьбе с «ношением религиозных символов», вызвавший много споров во Франции, запрещает еврейским студентам носить кипу в школе, католикам — надевать слишком большие или слишком заметные кресты, а мусульманские девочки не могут закутываться в исламский платок. Студент сикх был исключен из школы, когда уже заменил традиционный тюрбан на менее громоздкий. Его семья пыталась возражать, но суд вынес решение против него. Еще один аспект этой «законодательной инфляции» показывает, как секуляризм во Франции стал своего рода «государственной религией», которая уменьшает пространство мнений и свободы традиционных религий.

Озадаченный, Тимур спросил меня, что во Франции с личными свободами и как все может измениться в будущем для Западной Европы.

Во Франции множество отдельных индивидуальных прав определенных категорий граждан или общин в конце концов стали противоречить друг другу. Эти личные права косвенно влияют на права большинства (которое объединяет тех, кто не является членом меньшинства), создавая резкий контраст между «индивидуальными правами» и «свободой каждого». Всех этих проблем нет в России, и я обсуждаю эти вопросы с русскими так часто, как получается. Да, для нормальной работы общества нужна четкая законодательная база. Да, здоровое гражданское общество чрезвычайно важно. Нет, распространение личностных свобод не только защищает людей, но и нарушает покой общества (пусть и непреднамеренно).

Во Франции большинство не доверяет меньшинству, а меньшинства не ассимилируются с большинством, создавая закрытые сообщества, маленькие государства в государстве. Как и повсюду в Западной Европе, крайне правые националистические партии стали сильнее, и если мы хотим быть честными, то надо сказать, что эта проблема волнует общество. Я вижу в этих событиях прогрессирующее разрушение государства.

Многие французы видят политическую систему Франции жутко коррумпированной, прогнившей, закрытой и абсолютно безнадежной.

Разве французы удовлетворены судебной системой своей страны? Неужели они думают, что правосудие является справедливым? Неужели они думают, что их личные права гарантируются в суде? Многие россияне, которые думают, что на Западе лучше живется, наивны и полны иллюзий. Французское правосудие отказалось от королевской арбитражности более двух столетий назад, это правда. Существуют тексты, гарантирующие свободу граждан, но отсутствие политической власти мешает правосудию функционировать должным образом. Когда преступник приговорен менее чем к двум годам заключения, примерно в 60 % случаев он выходит свободным из здания суда, потому что в тюрьмах нет места, они переполнены. Преступнику говорят в суде, что вызовут его, как только освободится место. Проблема стара: власть слаба, судей мало, новые тюрьмы не строят. Жертва часто встречает своего обидчика на улице через несколько дней после суда, приговорившего преступника к тюремному заключению.

Наконец, я думаю, что очень важен эталон, к которому стремится общество. Не все русские знают, что наши политические элиты в Европе (и во Франции после ухода генерала де Голля) после Второй мировой копируют политические, социальные и моральные модели США. Это кажется мне ошибкой, потому что «американская модель» была создана недавно и опирается на территориальное невежество по отношению к аборигенам — индейцам. До половины прошлого века страны Западной Европы были очень однородны этнически, религиозно и даже социально. Миграция в них была в основном внутриевропейской, и многие страны работали по модели ассимиляции: приезжий должен был полностью отказаться от своей родной культуры и принять ценности страны, в которую он переехал жить. Когда после Второй мировой войны государства привлекли неевропейских иммигрантов, выходцев из своих бывших колоний, первая волна экономических мигрантов толкнулась с «мелкими» проблемами интеграции. Постепенно экономическая миграция стала иммиграцией, «бегством из бедности», что за несколько десятилетий сильно изменило лицо Европы. Евросоюз утверждает, что «времена меняются» и что общество должно теперь стать «мультикультурным», чтобы переварить массовую иммиграцию. Это означает, что все в стране должны жить вместе в гармонии, но каждый по-своему. Из-за того, что миграционные потоки никак не контролируются, а интеграционной политики в европейских государствах просто нет, появились замкнутые общины и гетто в большинстве крупных западных городов. Франция, как и многие страны Западной Европы, следует американской модели развития общества. Некоторые общины стали такими многочисленными и сильными, что теперь живут самостоятельно и не хотят почти никаких контактов с государством, принявшим их. На территориальные гетто, о которых я уже говорил, накладываются правовые аспекты, создающие ментальную изолированность. Ни англо-саксонская коммунитарная модель, ни интеграционная модель, выбранная Францией, не дали удовлетворительных результатов. Главы государств Франции, Германии и Англии публично объявили в 2001 году, что многонациональная модель, которую использовали их страны, провалилась. Но не слишком ли поздно?