Рубин Рафаэля

– Я разочаровал Ваше Святейшество своей работой?

– Только невеликим усердием в ней, мой дорогой. Мне грустно видеть, что из всех важных заказов, что были тебе доверены, к завершению близятся лишь рисунки и росписи для Биббиены. Надеюсь, ты простишь мое нетерпение и досаду от того, что ты намерен начать новую Мадонну, как бы хороша ни была натурщица, которую ты для нее нашел. Согласись, что Папа, ожидающий окончания своего портрета, может испытывать по этому поводу некоторое раздражение.

– Следуя вашему совету, я все эти месяцы разыскивал натурщицу, чтобы завершить выполнение заказа. Я также работал над часовней Киджи, а теперь синьор Киджи остался так доволен моей работой, что увеличил свой заказ. Теперь он включил в него мозаичный потолок для семейной часовни. И простите меня за напоминание, но все эти работы также очень срочные.

– Однако большая часть этих работ, во всяком случае на начальных стадиях, выполняется твоими помощниками, разве не так?

– Да, выполняется, но идея и композиция принадлежат только мне.

– Может, тебе пригодится свежий взгляд… может, тебе нужна помощь другого художника с молодым задором?

Рафаэль быстро понял, куда клонит понтифик.

– Ваше Святейшество уже выбрали подходящего человека?

Понтифик потрогал лоснящийся подбородок, и драгоценные камни в оправах его перстней блеснули в лучах солнца.

– Микеланджело рассказывал мне о своем молодом друге, Себастьяно Лучиани, который изъявил желание помочь тебе с этой залой.

Щедрый и терпимый по натуре, Папа был одним из Медичи, не склонных открыто изъявлять приверженность кому-либо. Рафаэль неожиданно почувствовал себя загнанным в угол этим обыкновением понтифика, и собственными тщетными упованиями, и еще чем-то необъяснимым, что увлекало его прочь от течения предстоявших ему трудов. Он подался вперед, сцепив руки.

– Прежде чем я займусь чем-либо другим, эта комната будет закончена, чтобы вы могли провести в ней парадный прием после воскресной мессы. Пусть даже для этого мне придется лишить себя сна. Мне будет довольно тех помощников, что уже есть. И еще, – он пылко простер вперед руку, – в знак признания моего неискупимого долга перед вами за вашу благосклонность и милостивейшее терпение и всепрощение через две недели я представлю Вашему Святейшеству первые наброски самой прекрасной, самой необыкновенной Мадонны, которую вы можете себе представить. Она станет моим личным даром Вашему Святейшеству.

– Так эта комната будет закончена? – Папа тяжело ронял слова, дыша с надсадой. – Полностью? К воскресенью?

– Да, к воскресенью.

Понтифик, казалось, был исключительно доволен обещаниями Рафаэля и его покладистостью. Пухлые губы Папы изогнула спокойная улыбка, которая наконец разрушила напряжение, внезапно возникшее между ними.

– Ну что ж, я буду ждать этого с величайшим нетерпением.

Он по-отечески положил Рафаэлю руку на плечо. Квадратный изумруд на мизинце сверкнул в лучах солнца, проникавших в залу сквозь длинный ряд высоких застекленных окон со свинцовыми переплетами.

– А что насчет женщин, Рафаэлло мио? Я могу рассчитывать на то, что ты прекратишь отвлекаться на них, хотя бы до тех пор, пока не закончишь часть своих важных дел?

Резко очерченные ноздри Медичи затрепетали едва заметно, но Рафаэль понял предостережение, заключенное в этом вопросе. Кто знает, может, Микеланджело действительно вернулся в Рим только для того, чтобы ходатайствовать о завершении надгробия для Юлия? Или для того, чтобы оказать покровительство Себастьяно. Как бы то ни было, Рафаэль не мог позволить себе ошибок: от него зависели жизнь и благосостояние не одной дюжины помощников и учеников. От него и от расположения к ним понтифика.

– Даю вам слово, – заверил Рафаэль. И это обещание далось ему на удивление легко, потому что теперь его занимали не женщины вообще, а лишь одна из них, та таинственная девушка с холма Джаниколо. Узнал ли уже Джулио, кто она такая и где живет?

Как только Рафаэль ушел, от группы кардиналов, расположившихся возле Папы, отделился высокий представительный мужчина с густой черной бородой в тунике оранжевого шелка, облегающих штанах и отороченной мехом зеленой бархатной накидке. С его шеи свисал тяжелый бронзовый медальон. По обе стороны от понтифика воздвиглись два кардинала в алых мантиях. Ни дать ни взять подставки для пухлой церковной книги, подумал Агостино Киджи. С Джованни деи Медичи они дружили еще до того, как тот принял сан Папы Римского и имя Льва X, и Киджи понимал, что эта дружба была козырной картой в его колоде. Он никогда не забывал, по чьей милости обрел место за пышным обеденным столом в Ватикане, был зван на празднества с музыкой или охотничьи выезды – туда, где вершилась политика. Киджи сам заработал свое состояние. Лев же дал ему возможность этим состоянием воспользоваться.

«А я говорю: давайте радоваться папству, раз уж Господь даровал нам такую возможность», – частенько повторял Лев X. Его возвели на Священный Престол меньше восьми месяцев назад, а он уже придумал, как использовать богатые возможности, которые преподнесла ему жизнь. Он получал от нее удовольствие, вкушая изысканные яства, слушая хорошую музыку, окружая себя прекраснейшими произведениями искусства. Он стал кардиналом в тринадцать лет благодаря могуществу его знаменитого семейства и пережил первые выборы Папы, получив только один голос. Однако его сторонники не теряли времени даром и многому его научили. Вопреки опасениям, что молодость и неискушенность помешают ему справиться с обязанностями понтифика, Медичи в возрасте тридцати восьми лет стал Львом X.

Киджи, крупный, ширококостный, с копной темных вьющихся волос, почтительно поклонился и поцеловал перстень на пухлом пальце понтифика, как того требовали традиции. Рука понтифика благоухала, но не пирожными, которыми тот обильно угощался, отметил Киджи, а куриным жиром после предыдущей трапезы. Джованни деи Медичи все делал с размахом: вволю ел, вволю пил и вовсю наслаждался жизнью, не смущаясь того, что долг призывает его к размышлениям и молитве.

– Я думаю, ты все слышал?

– Да уж явно больше, чем рассчитывал, Ваше Святейшество, – ответил Киджи хорошо поставленным голосом, источая искренность, словно медвяное вино. – Я и не знал, что наш дражайший Рафаэль опаздывает с исполнением всех остальных заказов.

Папа встал, оперся на руку Киджи и спустился с возвышения. Они медленно вышли из богато украшенной залы в коридор. Агостино подлаживался под медлительную шаркающую поступь Папы.

– Так и будет, если не отвлечь его от бесконечных Мадонн. Я думал, он закончит с фресками для моей семейной часовни хотя бы ко Дню всех святых, раз уж не успел сделать это летом. И Ваше Святейшество ожидает завершения росписей залы для аудиенций, что требует самого пристального внимания и усердия, – почтительно склонил голову Киджи, – не говоря уже о вашем парадном портрете, который он еще и не начинал.

Один из секретарей понтифика, лысеющий, чуть сутуловатый человек по имени Бембо, промокнул блестящий лоб Его Святейшества белым шелковым платком, отделанным венецианским кружевом, не останавливая их движения.

– Он тебе доверяет?

– Думаю, да, Ваше Святейшество, потому что в Рим он попал только благодаря моей протекции.

Папа задумчиво потер подбородок толстыми пальцами.

– Прекрасно. В таком случае мы заставим его выполнить в первую очередь твои заказы.

– Ни в коем случае! Интересы Вашего Святейшества превыше всего!

Папа пресек возражения Киджи твердым взмахом руки.

– Терпение, дорогой Агостино! Терпение – самая ценная из добродетелей. Привязав к себе Рафаэля, ты умножишь свою власть над ним. И помни: близкие друзья – это те, кто свободно объясняются меж собой. Мне нужен воистину близкий ему друг. Такой, что будет хорошо осведомлен о его желаниях, о его женщинах и о том, кто мешает ему работать. Мы должны точно знать, чем занято его сердце, потому что иначе никогда не получим от него желаемого.

– Так мы будем тайно управлять им, как мартышкой на поводке? Да, Ваше Святейшество?

– Именно, – подтвердил Папа.

3

– Ну что? Ты ее нашел?

Позже в этот же день Рафаэль встретил Джулио у входа в свою шумную мастерскую, огромное помещение, которое арендовал на Пьяцца Сант-Аполлония. Он придерживал крепкую дверь, окованную медью, а его глаза блестели от предвкушения, как будто он снова стал мальчишкой из Урбино.

Джулио снял плащ и подошел вместе с учителем к забрызганному красками рабочему столу, где Рафаэль покрывал лаком на основе канифоли новый портрет. По столу были разбросаны наброски карандашом, со следами акварели и угля. Попадались работы, выполненные в другой технике: черным мелком и серебряным карандашом по серой прокрашенной бумаге. Перья, обломки синего, черного и красного мелков, кисти, ручки которых были испачканы красками всех цветов радуги, дополняли натюрморт.

– Нашел.

– Она согласилась прийти? Она станет позировать для Мадонны?

– Боюсь, она вообще отказалась со мной разговаривать.

– Да что же это такое?

– Она передала через отца, что ей не интересны подобного рода предложения.

Рафаэль швырнул на стол мокрую кисть, и поблескивающие на свету брызги усеяли стол и его туфли.

– Предложения? Она разговаривает как уличная девка с Кампо деи Фиори! Я ничего такого не подразумевал! – Он раздраженно смахнул волосы со лба, чувствуя странное беспокойство. – Ты объяснил ей, кто я такой? Сказал, чего именно я от нее хочу?

– Простите, учитель, она была настроена категорически против всяких разговоров. Правда, я понял, что вы меня хорошо обучили, мастер. Я видел, как она выглядывала из-за занавески, пока мы разговаривали с ее отцом, и теперь понимаю, что вы в ней нашли. – И он положил руку на плечо Рафаэлю в знак утешения. Следующие слова Джулио произнес уже с мальчишеской улыбкой: – Это ее лицо, особенно глаза, что-то невероятное! И если вы простите мне слова не художника, но мужчины, тело ее тоже заслуживает внимания! – Замечание прозвучало непривычно грубо и совершенно не вязалось с характером юноши.

Рафаэль прикрыл глаза. Джулио еще так молод и неопытен. Для того чтобы работать здесь, среди этих людей, ему придется во многом измениться. Молодость видит мир вокруг себя в иной перспективе.

Как бы ни была красива девушка, он не собирается укладывать ее в постель. Для него, Рафаэля, она воплощение Мадонны, матери Христа. Зачем переступать через моральные принципы? Это осквернит образ, который он так долго искал, и исковеркает всю работу. К тому же она не из тех женщин, которые притягивают и соблазняют его. Но не объяснять же все это юному и неопытному ученику, который изо всех сил старается прижиться в мире острых на язык и вспыльчивых художников, гораздо старше и мудрее его самого. Особенно учитывая недавний отказ молодой женщины. И потом, Рафаэль не желал принимать, да и не мог себе позволить этого странного, горячего чувства, которое его внезапно охватило. В конце концов, он – Рафаэль, художник королей и Пап! Он не позволит какой-то женщине завладеть им! Рафаэль сделал глубокий вдох и почувствовал, как у него закружилась голова. Усилием воли он отогнал это ощущение.

– Тогда мне остается пойти к ней самолично и растолковать что к чему, – осторожно произнес он. – Где она живет?

– Двадцать первый дом по Виа Санта-Доротеа. Тут недалеко, сразу за мостом Систо.

– А ее муж? Он тоже был настроен враждебно?

– Я видел только ее отца, который, кстати, изъявлял желание уговорить ее передумать.

– Тогда я должен просить о помощи отца. – Потом, с некоторым запозданием, он спросил: – Ты узнал, как ее зовут?

– Ее имя Маргарита, учитель.

Рафаэль почувствовал, как губы сами складываются в улыбку. Имя очень шло этой девушке.

– Жемчужина[1]… Да, она действительно жемчужина, сияющая и редкая. А как их фамилия?

– Луги. Ее полное имя Маргарита Луги.

– Мне оно незнакомо. Ну что ж, это уже не важно. Она по-прежнему остается моей новой Мадонной, и я сделаю все, что потребуется, дабы убедить ее позировать. – Она вообще должна считать такое предложение за великую честь, подумал он. Его работы украшали церкви и богатые особняки в Риме, Флоренции и многих других городах. Он был вхож во дворцы герцогов, принцев и самого Папы Римского! Неужели она отвергнет возможность соприкоснуться с миром великих? Завтра утром он предстанет перед ней во всем великолепии, как она хотела, и тогда точно ее убедит. Дело будет сделано.

На следующее утро Рафаэль рано вышел из дома. Он нарядился в желтый камзол с разрезными рукавами, красные облегающие штаны, красную бархатную шапочку и, зажав под мышкой папку с рисунками, в одиночестве отправился вдоль широкой Виа деи Коронари. Ежась под жидкими бледно-розовыми лучами рассветного солнца, он набросил на плечи накидку, чтобы укрыться от холода. Ночью выпала обильная роса, влажные улицы и узкие проулки проплывали мимо него в переливчатой дымке. Было еще слишком рано, и не спалось только честолюбивому художнику, у которого работы больше, чем времени на ее выполнение. Не наступил еще тот миг, когда распахнутся ставни и слуги, приступая к обычным заботам, выплеснут из окон на мостовую содержимое помойных ведер и ночных горшков.

Рафаэль поначалу думал отправиться к девушке без провожатых, однако та явно ожидала, что он нагрянет в сопровождении свиты, как подобает благородному синьору. Получается, для того чтобы добиться желаемого, он вынужден дать ей то, чего хочет она. Он никак не мог забыть глубокие, выразительные глаза молодой женщины, о которой знал лишь одно: он должен ее написать. Значит, необходимо убедить ее мужа, что неудобства, связанные с позированием, будут достойно вознаграждены.

Целеустремленной, решительной походкой Рафаэль прошел мимо древней каменной стены, в которую были вделаны медные кольца коновязи. Дальше была лавка мясника, все еще закрытая. Светало, быстро занимался день. Рафаэль вышел на площадь. Там его ждали разряженные под стать учителю Джулио Романо, Джованни да Удине, который был старше и значительно сдержаннее, и пухлый, розовощекий и златокудрый Джанфранческо Пенни. Четверка нарядных и представительных мужчин отправилась на соседнюю улицу. Туман медленно обвивался вокруг них длинными лентами. Неожиданно Рафаэль остановился.

Дом номер двадцать один по Виа Санта-Доротеа оказался небольшим, с наклонной крышей и фасадом розовато-оранжевого цвета. Над небольшой терракотовой дверью на двух медных крюках покачивалась вывеска: «Пекарня». Джулио ни слова не сказал о том, что их новая Мадонна – дочь пекаря. Она была слишком хрупкой и утонченной для такой вопиющей связи с повседневностью. Рафаэль потянул дверь и ступил за порог на выщербленный каменный пол. Он оказался в окружении ранних покупателей и корзин со свежим ароматным хлебом.

– Вы пришли за фруктовыми хлебцами? – спросил низенький коренастый мужчина с зелеными, широко расставленными глазами. Он выглядывал из-за занавески, поддерживая ее плотной рукой. За его спиной виднелись мешки с мукой, составленные вдоль стены. Рафаэль даже почувствовал густой сладковатый запах подходящего теста. – Если вы за хлебцами, то я уже всем сказал, что они не будут готовы до…

Лоб мужчины блестел от пота, а сам он весь был припорошен мукой. Не договорив фразы, он замолчал. Рафаэль заметил, как чуть приоткрылся рот на круглом мясистом лице пекаря, пока тот внимательно разглядывал богато одетых посетителей, слишком представительных для его пекарни. Тем не менее Рафаэль склонился в изящном поклоне, приподняв красную шапочку, и, выпрямившись, сделал шаг вперед. Все набившиеся в маленькую комнатку обернулись, болтовня смолкла.

За прокопченными окнами пекарни начала собираться толпа.

– Я – Рафаэль Санти. Я хотел бы поговорить с мужем женщины по имени Маргарита.

– К моему великому сожалению, сударь, Маргарита еще не замужем. Но я ее отец, Франческо Луга, – объявил пекарь, слегка выпятив грудь от гордости и вытирая руки о фартук. – Как я понял, вы хотите, чтобы моя дочь позировала вам?

– Да, я очень этого желаю.

– Прошу, – взмахом руки Франческо пригласил его в маленькую заднюю комнату. – Давайте войдем, синьор Санти. Там нам будет удобнее разговаривать.

Рафаэль последовал за отцом Маргариты на тесную, заставленную кухню. Почти все скромное пространство под тяжелыми дубовыми потолочными балками занимали две раскаленные печи и дубовый стол с поцарапанной и присыпанной мукой столешницей. Франческо Лути выдвинул стул и предложил его знаменитому на весь Рим гостю.

Было что-то такое в этом месте, что поразило Рафаэля неожиданным ощущением. Может, эхо забытого детства? Наверное, во всем был виноват густой аромат пекущегося хлеба. Да, его отец был художником при герцогском дворе, и все же семья вела очень скромную жизнь. Когда наступало время обеда и герцог удалялся к своему роскошному столу, маленький Рафаэль вместе с отцом шел к мяснику, виноторговцу и пекарю. Мастер неожиданно понял, что даже роскошный наряд не мешает ему окунуться в воспоминания детства. Оказывается, все это время они были совсем близко.

– Вот как, значит, она не замужем, – повторил он, вспомнив о том, кем стал.

– Точно.

– Но я, глядя на малыша, которого она несла на руках, подумал…

– Это был младший сын ее сестры, синьор Санти.

Рафаэль заметил, как заблестели глаза Луги, будто ум почтенного пекаря, лихорадочно производивший денежные расчеты, опережал его красноречие.

– Моя старшая дочь Легация благословлена четырьмя крепкими сыновьями. Конечно, я бы того же самого желал и Маргарите, но иногда душа отвергает доводы разума…

– Папа, дорогой, не стоит ли тебе попридержать язык? – раздался тихий, чуть хрипловатый голос. – Уверена, что синьора Рафаэля не занимают наши семейные дела.

Увидев Маргариту в дверном проеме, на последней ступеньке узенькой лестницы, Рафаэль встал и обеими руками, словно робкий юноша, одернул свой роскошный камзол. Как и в прошлый раз, он какое-то время не мог придумать остроумного ответа или шутки, которой она от него, скоре всего, ожидала. Да что же это такое? Почему он так теряется в ее присутствии? Подобным образом на него еще не действовала ни одна женщина, даже из тех, что приступом брали его сердце.

Маргарита оставалась на своем месте и с недоверием смотрела на Рафаэля. Темные, цвета собольего меха волосы, которые разделял прямой пробор, обрамляли лицо блестящим, изменчивым ореолом. Оттенки цвета на них переливались так ярко, что Рафаэль не мог припомнить, видел ли такое раньше. Он только успел подумать, что не один день придется потратить, чтобы передать это сияние, подобрать нужные краски. У нее была грациозная нежно-оливковая шея. Прошлый раз шея эта была прикрыта накидкой, и он не заметил неописуемо изящного поворота и посадки головы. Маргарита оказалась намного красивее и сложнее, чем та молодая женщина, которая ему запомнилась со вчерашнего дня. Но больше всего его притягивали живые, умные глаза.

– Напротив, – нашелся наконец Рафаэль. – Ваш отец рассказывает удивительно интересные вещи.

Она сделала шаг вперед.

– И чем же они вам интересны, позвольте спросить?

– Кажется, они объясняют причину вашего вчерашнего отказа моему помощнику.

– Как и причину сегодняшнего отказа вам. Я приличная девушка, синьор Санти, и знаю свое место в этой жизни. И прожить эту жизнь я собираюсь честно и достойно.

Он с трудом подавил улыбку, пытаясь скрыть потрясение, и оглянулся на своих помощников, которые тоже улыбались, глядя на него.

– И как позирование может вам в этом помешать?

– Да разве это пристойно и целомудренно – выставлять женское тело на обозрение незнакомцу, который намеревается изучать его тщательнейшим образом? – И она метнула сердитый взгляд в отца, который разинул рот, изумляясь дерзости собственной дочери.

– Маргарита! – голос Франческо дрожал от гнева, он торопливо отвесил очередной почтительный поклон важным гостям.

– А вы не хотите задать этот вопрос, скажем, Изабелле Арагонской?[2] Или, может, Его Святейшеству? Оба они не так давно с радостью мне позировали. – Он посмотрел прямо на нее. – Не путайте позирование обнаженной с портретной живописью.

– Прошу вас! Синьор Санти, умоляю простить мою дочь!

– Простить меня? – изумилась Маргарита.

– Боюсь, она унаследовала строптивый нрав своей матери! Поверьте, я радовался этой черте в ней в память о моей дорогой супруге, но сейчас я об этом жалею!

– Скажите, синьор Санти, – проговорила Маргарита, сделав еще один шаг вперед, ее руки были сжаты за спиной, подбородок высоко поднят, выражая не дерзость, но неожиданную уверенность, – неужели вы думали, что, придя сюда разодетым в бархат и серебро, в окружении таких же нарядных господ, легко сможете меня переубедить?

После этих слов собственные поступки и побуждения показались ему очевидными и безвкусными.