Рубин Рафаэля

– Так-то ты уважаешь отца, который дает тебе одежду, чтобы прикрыть наготу, и пищу, чтобы утолить твой голод? И делает все это, несмотря на то что в твои годы ты уже давно должна быть замужем? – встрял в разговор отец.

Летиция засмеялась и опустила муслиновый лиф платья, обнажив розовый сосок на тяжелой груди. К нему тут же жадно прильнули губки маленького ангела, которого она держала у груди.

– Брось, папа. Неужели ты не видишь, что она пытается вызвать хотя бы тень улыбки на твоем лице? У вас обоих настали не слишком радостные времена.

– Ты мне можешь объяснить, в чем вообще радость жизни? А, Летиция? Если меня кто-нибудь спросит, что я об этом думаю, то я скажу, что это все сказки, которые дорого обходятся тому, кто в них верит.

Он переводил взгляд с одной взрослой дочери на другую, и тишину в доме нарушало только звонкое чмокание младенца. Обе дочери были похожи на своего отца и на умершую мать. Только черты лица Маргариты были тоньше, однако цветом волос и кожи она пошла в Лути. Кожа Летиции тоже была гладкой, но светлее, чем у младшей сестры, свои угольно-черные косы она обертывала вокруг головы венцом. На ней было бежевое платье из сурового полотна, белый передник и туфли из грубой кожи, какие носят жены пекарей. Маргарита донашивала одежду покойной матери. Потоньше и поизящнее, напоминание о мечтах прежней хозяйки, воплощенных в ткань и кружева. Эти вещи ей были впору. Иногда поздними вечерами, выпив лишнего, Франческо плакал, потому что младшая дочь мучила его сходством с матерью, невольно воскрешая в сердце вдовца видения прошлого. Маргарита, тоже тосковавшая по матери, радовалась этой единственной связи с ней.

– Да я и впрямь не поверила, что это он. Только представьте! Как бы ты ни был хорошо одет, это еще не дает тебе права выдавать себя за великого художника! – легко объяснила Маргарита. – Вот я и ушла.

– Этот человек был хорошо одет? – Франческо потирал короткий квадратный подбородок двумя вымазанными в муке пальцами. – А что, если это и взаправду был он? Боже святый! А он… этот мужчина… этот незнакомец… он случайно не предлагал заплатить тебе за позирование?

– Да, он сказал, что заплатит мне, если я позволю себя нарисовать.

Зеленые глаза округлились сверх обычного, и на лице Франческо проступило недоверие.

– Ну ты хотя бы сказала ему, где тебя искать? Может, если бы мы увидели доказательство того, что он действительно…

– Его окликнули, – перебила она отца, – а я исчезла раньше, чем он успел сделать мне еще какое-либо предложение.

В маленькой комнатке раздался звук колокольчика, висевшего над дверью пекарни. Это значило, что пришел покупатель. Франческо быстро взглянул на занавеску, отделяющую его от прилавка, потом снова посмотрел на дочерей.

– А что, если это был сам Рафаэль? Ты хоть представляешь, от чего отказалась?

Рот Маргариты приоткрылся, пока она в изумлении взирала на отца. Мука, вода да предсказуемая жизнь незамужней дочери пекаря – вот и все, что она знала с рождения. Впереди ее ждал брак с младшим братом Донато, Антонио, но не раньше, чем она откажется от надежд на что-либо лучшее.

– Не волнуйся, папочка. Человек, которого я встретила, хоть и был богато одет, гулял в полном одиночестве. Не имело смысла дальше играть в его глупые игры. Что общего может быть у великого художника, который живет среди князей, графов и даже принят самим Папой Римским, с дочерью простого пекаря?

2

Поднимаясь по широким каменным ступеням Лоджиа делла Бенедиционе и проходя сквозь причудливо украшенные ворота Ватикана, Рафаэль не мог избавиться от образа таинственной девушки, которую только что увидел. Больше всего его поразили удивительные глаза. Глаза Мадонны.

Тележка, груженная говяжьими тушами, прокатила мимо него по направлению к папским кухням и исчезла за очередными воротами, которые стражники закрыли сразу же, как только она проехала. Рафаэль не замечал ни суеты, ни пажей, ни духовенства в накрахмаленных одеяниях, которые попадались ему на лестнице. Он свернул с первого широкого каменного марша на второй, ведущий непосредственно к станцам, где работали его помощники и где, как ему было сказано, Его Святейшество милостиво согласился его принять.

Пока ноги в дорогих кожаных туфлях несли его по мозаичному полу, Рафаэль попытался избавиться от образа незнакомки. Требовалось согнать с лица восторженное возбуждение, которое владело им сейчас, и выглядеть смиренником. Не далее как два дня назад сам понтифик напоминал ему о коварстве и греховности женской натуры и той опасности, которую женщины представляют для талантливого, самим Богом одаренного человека.

– Рафаэль, сын мой, ты расточаешь свои силы на похоть, – жестко укорял Папа, целя в него пухлым пальцем, украшенным золотым перстнем. – Тебе следует принять сан и обет безбрачия, если только ты не женишься на племяннице Биббиены!

Рафаэль подумал о Папе и грехе чревоугодия, которому был подвержен Его Святейшество, и с трудом сдержал улыбку. Ни самому понтифику, ни его кардиналам не было никакого дела до Рафаэля как человека. Они все пеклись лишь о своих замыслах, призванных увековечить их величие. Ради воплощения этих честолюбивых затей они были готовы решительно на все.

Рафаэль настолько глубоко ушел в свои мысли, что, вступив в последний коридор, с запозданием заметил у входа в залу, где ему была назначена встреча, двух стражников с холодными, почти каменными лицами в вычурных, красных с золотым, полосатых камзолах и стальных шлемах с красным плюмажем. Сегодня их алебарды, вместо того чтобы попирать древком пол, как обычно, ибо Рафаэль пользовался правом свободного перемещения по тому крылу папского дворца, росписью которого занимался, были взяты наперевес.

– В чем дело? Меня ожидают, – изрек он с негодованием. Его голос эхом отразился от изукрашенных стен.

– Вы опоздали. В ваше отсутствие Его Святейшество согласился принять другого человека, – ответил страж, которого Рафаэль видел не первый раз. Тон этого замечания намекал на грядущие перемены, которые могли прийтись Рафаэлю не по вкусу. Он принял это за предупреждение. – Теперь вам придется подождать.

– Кто у него, Бернардо?

Стражник чуть наклонился вперед, перья на его шлеме качнулись.

– Синьор Буонарроти.

– Микеланджело вернулся в Рим? А я думал, что он во Флоренции вот уже несколько месяцев, с тех пор как новый Папа лишил его заказов!

– Судя по всему, он вернулся.

Во время правления предыдущего Папы два великих художника, люди противоположных темпераментов, очень быстро превратились в соперников. Втайне Рафаэль, который был почти на двадцать восемь лет моложе, сожалел о том, что события приняли такой оборот. Буонарроти был настоящим гением. Впервые увидев изваянную в камне «Пиету», Рафаэль расплакался, как и все остальные. Ему казалось, что земля еще не видела такого искусного творения рук человеческих. Они даже работали почти бок о бок, разделенные только коридором: Рафаэль расписывал папские станцы, а Микеланджело – потолок Сикстинской капеллы. Однако вскоре доброжелатели, которым не терпелось разжечь вражду между двумя великим художниками, стали распускать слухи о том, что Рафаэль копирует стиль и краски Микеланджело, и отношения между мастерами были безвозвратно испорчены.

Микеланджело, замкнутый и горячий, порицал не только увлечение Рафаэля женщинами, но и легкость, с которой молодой соперник обретал покровительство богатых и могущественных особ. Когда год назад к власти пришел Лев X, Папа из семейства Медичи, Рафаэлю первому стали предлагать самые лучшие и выгодные заказы. Микеланджело, который был связан тесной дружбой с предыдущим понтификом, не доставалось ничего достойного внимания. Восемь месяцев назад он покинул Рим. Теперь же, когда Рафаэль, заваленный заказами, не справлялся со всеми ими и срывал сроки, пришло время вернуться.

Рафаэль ждал, сидя в одиночестве на холодной каменной скамье, за порогом станцы, убранство которой задумал сам и которую все еще расписывали его ученики. Он устремил взгляд в дальний конец сводчатого коридора, стены которого украшали фрески с изящно выписанными библейскими сценами. Когда высокая дубовая дверь наконец открылась, Рафаэль почувствовал, что краснеет. Микеланджело, в белых облегающих штанах, черном бархатном камзоле, накидке и мягкой шапочке, сначала прошел мимо него, потом остановился.

Рафаэль заметил, как постарел великий Буонарроти. Теперь в волосах Микеланджело проглядывала седина, яркие карие глаза потухли и глубоко ввалились, лицо осунулось. Маленький искривленный нос, который несколько лет назад был сломан, лишь подчеркивал неприглядность облика. Рафаэль встал, и соперники обменялись холодными приветствиями. Какими бы ни были сейчас отношения этих двух людей, их многое связывало.

– Мне следовало догадаться, что я встречу вас здесь, синьор Санти.

– То же самое я должен сказать и о вас, синьор Буонарроти.

Микеланджело осторожно усмехнулся в ответ на эти слова. Его уставшие глаза смотрели внимательно и настороженно.

– Ты всегда был самым шустрым, да, Рафаэлло мио? Жизнь и работа для тебя сплошная игра.

– Жизнь, пожалуй, но ты, как никто другой, должен знать, сколь серьезно я отношусь к своим заказам.

– Этим мы так отличаемся друг от друга, Рафаэль. Мною движет любовь к работе, а тобой – любовь к заказам.

– Нет, не только этим, – сердито парировал Рафаэль. – Я, например, никогда бы не покинул Рим только лишь из-за смены власти. Этот поступок явно подсказан не любовью к работе!

Микеланджело опустил глаза.

– Ну что ж, Рафаэль, я лишь могу сказать, что мы с тобой совершенно разные люди. Это очевидно.

Глядя на стоящего перед ним постаревшего художника, чуть ссутулившегося, с длинными руками, которые стали еще более жилистыми и рельефными из-за проступивших вен, Рафаэль почувствовал неожиданный прилив жалости. Этот человек обладал великим даром от Бога, какой достался и ему самому. И немного найдется таких, кто говорит на одном языке с ними, разделяет их страсть и разочарования творчества. Как же случилось, что они стали непримиримыми соперниками?

– Ты останешься в Риме? – услышал Рафаэль собственный вопрос.

– Я прибыл в этот город исключительно ради того, чтобы лично просить Его Святейшество о выделении денег для надгробного памятника Папы Юлия.

– Ты все еще не отказался от своих намерений? – удивился Рафаэль. Какими бы тесными ни были отношения Микеланджело с почившим понтификом, донимать черствого преемника покойного предложениями обессмертить имя Юлия II, по меньшей мере, неразумно.

– Нет, и эта миссия останется главной целью моей жизни, – убежденно заявил Микеланджело. – Пока я не воздвигну памятник Папе, подобного которому нет и никогда не было.

Рафаэль пожал плечами в тиши огромной пустой залы, где их окружали только неподвижные фигуры стражников. Он не поверил. Вернее, не совсем поверил. Уже давно ходили слухи, что терпение понтифика иссякло и он затеял поиски молодых талантливых художников для выполнения собственного великого замысла, чтобы оставить в веках заметный след, свое наследие.

– Тогда желаю тебе удачи, – произнес Рафаэль и низко опустил голову.

– А я – тебе, Рафаэлло мио. Если ты перестанешь быть своим злейшим врагом, то по праву займешь почетное место в истории. Ты сам всегда мешал исполнению собственных замыслов.

– Да, и не только своих, судя по всему.

– Согласен. Если у меня появится хоть малейшая возможность превзойти тебя в глазах Его Святейшества и вернуть себе львиную долю папских заказов, то я сделаю это не задумываясь, так что берегись!

Микеланджело намекал, что прибегнет к помощи своего беспринципного подопечного, Себастьяно Лучиани. При звуках этого имени у Рафаэля шевелились волосы на загривке. Себастьяно, молодой художник, завидовал Рафаэлю почти с той же страстью, что и его учитель. Он был, определенно, не обделен талантом, но неуемные амбиции мешали ему стать настоящим мастером.

Их как-то пытались стравить друг с другом на огромной вилле состоятельного банкира, близкого друга понтифика и одного из крупнейших жертвователей в казну Ватикана, Агостино Киджи. Когда Рафаэль получил заказ украсить гостиную, выходящую окнами на Тибр, фреской с изображением морской нимфы Галатеи, именно Себастьяно Лучиани поручили роспись соседней стены. Как только работа была выполнена, Киджи отказался т услуг Себастьяно и доверил Рафаэлю росписи всего дворца и двух семейных часовен, положив начало открытой войне между живописцами.

– Спасибо за предупреждение, – сказал Рафаэль.

Соперники кивнули друг другу, как будто вели самую обычную светскую беседу, и Микеланджело удалился. Только на этот раз у Рафаэля появилось плохое предчувствие. Возможно, критики его не далеки от истины, думал он, направляясь в покои Папы. И может статься, что ему, как и предсказывал Микеланджело, некого будет винить, кроме себя, за крушение своей карьеры.

– Ваше Святейшество. – Рафаэль преклонил колени и поцеловал кольцо на пухлом пальце Папы из рода Медичи, который восседал на помосте, убранном тяжелой красной тканью, – сутана из белой парчи, белая шапочка пилеолус на лысеющей голове сдвинута к затылку, на плечи накинута алая бархатная пелерина, отороченная мехом горностая. Понтифика окружали кардиналы в мантиях, епископы, секретари и эмиссары. Его Святейшество собирал их вокруг себя в интересах безопасности и в качестве советников. Комнату наполняли звуки лютни, струны которой перебирал юноша в рясе, сидящий недалеко от понтифика. Позади лютниста стоял другой юнец с серебряным подносом, заполненным марципанами, пирожными с кедровыми орешками и сахарной пудрой, восточными засахаренными фруктами и другими деликатесами, украшенными пышными облачками взбитых сливок.

Они находились во второй ватиканской станце, украшение которой было поручено Рафаэлю. Работы начались при папе Юлии II, который превратил эту великолепную залу с высокими потолками в частную приемную, где встречал высоких сановников. Грандиозность заказа и спешка с его выполнением наводили на мысль, что Божьими наместниками руководила не одна любовь к искусству. Поскольку этим слугам Церкви не дозволялось иметь детей, во всяком случае законных наследников, которых они могли публично признать, живописные шедевры, выполненные по их повелению, должны были даровать понтификам желанное бессмертие. Это было единственное наследие, которое они могли после себя оставить, и они делали все, что от них зависело, не скупясь и не брезгуя любыми средствами, чтобы исполнить задуманное.

Стены станцы должны были украсить пока не завершенные фрески – тонкое, живое и яркое воспроизведение сцен из истории Церкви. Рафаэль и его помощники уже написали «Изгнание сирийского полководца Элиодора из Иерусалимского храма» и «Мессу в Больсене» и сейчас работали над «Освобождением Рима от нашествия Атиллы и гуннов через заступничество апостолов Петра и Павла», в котором намеревались увековечить образ самого Льва X. Войдя в залу, Рафаэль сразу отметил, что подмостки и занавеси, закрывавшие незаконченную часть настенной росписи, намеренно убраны.

– Ваше Святейшество, умоляю простить мне сегодняшнее опоздание. Я наконец-то нашел идеальную натурщицу для образа Мадонны, предназначенного церкви Сан-Систо.

Папа поднял руку в перстнях и неопределенно взмахнул ею в воздухе. Это известие оставило его равнодушным. Мадонна была заказом его предшественника, Юлия II, а у Льва X имелись свои собственные замыслы, которые занимали его куда больше.

Тяжело дыша, понтифик провел рукой по округлому боку под парчой и взглянул на одну из потолочных росписей, изображавшую явление Бога Моисею. Лицо у Льва X было полное, одутловатое, сочные губы напоминали розовый бутон, воткнутый в складки над подбородком. Однако прозрачно-голубые глаза источали доброту, которая быстро возбудила симпатию и преданность в Рафаэле. Спустя минуту Папа снова откинулся на спинку трона, отделанного золотом, драгоценными камнями и алым шелком.

– Скажи-ка мне, Рафаэлло, – Папа погладил подбородок и протянул руку к поблескивающему серебряному подносу рядом с ним, – что ты думаешь о наших весьма непростых отношениях с Францией, особенно осложнившихся теперь, когда молодой и тщеславный Франциск метит в короли? Ты же должен понимать, что уже сейчас, не дожидаясь смерти старого короля, этот юнец пытается заключить союз с Испанией против Генриха Английского. Он наверняка предложит нам присоединиться к этому альянсу.

Рафаэль был удивлен и сбит с толку. Судя по всему, именно этого понтифик и добивался. Политика, озадачился мастер. Какое я-то имею к ней отношение?

– Я не посмею высказывать свое мнение по столь важному делу, – осторожно ответил он.

– Чепуха! – отмахнулся понтифик. – Здесь ты среди своих. – Он кивнул, так что явственно обозначился второй подбородок. – Время от времени я обращаюсь с вопросами к людям из близкого окружения, чтобы глубже вникнуть в суть материй, которыми мне приходится заниматься.

– Ваше Святейшество знает, что я всего лишь смиренный художник, слишком несведущий, чтобы высказывать свое мнение перед людьми вашей учености, особенно в делах государственных.

– Сынок, твое искусство выдает тебя, – терпеливо улыбнулся Папа. – Твоя кисть всегда обнаруживала благородство и величие ума, что особенно хорошо видно в самом выборе сцен из истории Церкви, которыми ты украсил нашу обитель. – Папа окинул взглядом залу, как бы подкрепляя свою мысль. – Да и я спрашиваю не столько совета, сколько взвешенного мнения.

Рафаэль, как и все приближенные Папы, прекрасно знал, что Лев не принимал ничьей стороны в противостоянии между молодым наследником французского престола, императором Священной Римской империи Максимилианом I и Генрихом VIII Английским. Не дожидаясь коронации, Франциск уже пытался заключить договор с Испанией, с тем чтобы через брачный союз завладеть Миланом и Генуей. Рафаэлю было ведомо, что понтифик тревожится, не зная, как поступить в таких обстоятельствах. Мирный человек, папа Лев больше всего пекся о независимости Ватикана и свободе Италии.

Памятуя это, Рафаэль осторожно произнес:

– Тогда, если Вашему Святейшеству угодно испытать меня таким образом, то я отвечу, что мудрый моряк берет в море два компаса. Разумный диалог со всеми сторонами, пока возможны переговоры, представляется мне самым разумным курсом в любом затруднительном положении, когда желанная цель – это мир.

– Прекрасно сказано, сын мой. – Розовые губы понтифика сложились в почти довольную улыбку. – Дело в том, – продолжил он мгновение спустя, – что это маленькое испытание ты прошел не по моей прихоти, а по просьбе Биббиены.

Эта фраза удивила Рафаэля. Бернардо Довицио да Биббиена был его первым союзником в Ватикане еще до того, как на престол взошел Лев, и до обручения Рафаэля с племянницей кардинала. Более того, роспись лоджии Биббиены натолкнула Папу на мысль об украшении ватиканских лоджий по образцу подземных помещений некогда разрушенного дворца императора Нерона, его Домус Ауреа – Золотого Дома.

– Его высокопреосвященство пребывает в недоумении. Он предположил, что ты после стольких лет обручения все еще не женился на Марии, потому что не настолько мудр, как мы считали в самом начале. Если это так, то ты недостоин женитьбы на его племяннице и все милости, дарованные тебе, были ошибкой.

Я все еще не женат на Марии потому, что не люблю ее и не смогу полюбить никогда. Если же я пойду на заключение брака, осознавая это, то причиню ей только вред, а она заслуживает лучшей доли. Во всяком случае, не мужа, который не пропускает ни одной юбки…

– Мне грустно слышать, что после стольких месяцев, проведенных у вас на глазах, вы по моим поступкам не можете судить о том, что я за человек. – Рафаэль не стал озвучивать мысль, которая пришла ему в голову. Перед его мысленным взором снова явилась худощавая, бледная и болезненная племянница кардинала, скупая на улыбки и разговоры.

– Ты знаешь, что стал мне почти сыном, Рафаэлло, и ты дорог мне. Но Бернардо мне тоже дорог, и мне не хочется думать, что он может оказаться прав и что Мария, может быть… в общем, слишком хороша для тебя.

Выходит, неожиданное обращение к делам текущей политики было всего лишь обходным маневром, с помощью которого понтифик подобрался к вопросу, который занимал его на самом деле. Он намеревался добиться послушания, надавив и внушив страх. Не было простым совпадением и то, что Папа назначил встречу в той самой зале, которую Рафаэль расписывал собственной рукой и которая по его милости оставалась незавершенной вот уже целый год. Как и то, что главный его соперник удостоился аудиенции раньше него самого.

Значит, вот в чем дело! Ему не только вынесли порицание – его поставили на место, явив зримое предупреждение о том, кто быстро заменит его в работе над станцами, если он не опомнится.

Каждая из сторон в споре была по-своему права, и Рафаэлю хватило решимости заявить об этом вслух:

– Я пришел к выводу, что заключение брака с синьориной Марией станет смертельной ошибкой для нас обоих.

Папа оставался невозмутим.

– Разве ты не сам давал слово этой молодой особе из почтенной семьи, породниться с которой предложил тебе его высокопреосвященство?

Так и есть, но когда это было? И теперь он совсем иной человек…

– За эти годы мы с синьориной Биббиеной лишь отдалились друг от друга.

– Мы говорим о браке, Рафаэль, а не о легкомысленных влечениях сердца! Мы, люди мудрые, должны относиться к нему со всей серьезностью, не так ли? Биббиена, который свел нас двоих, был добр к тебе, ты многое приобрел от знакомства с ним, его племянницей, не говоря уже о дружбе с самим понтификом. – И он вперил в Рафаэля тяжелый взгляд своих светло-голубых глаз. – Ни один художник мира даже не мечтал о такой удачной партии!

– Скажите, Ваше Святейшество, обязан ли я отдать кардиналу собственную душу в уплату за его неисчерпаемые милости?

Полные губы понтифика раздвинула широкая улыбка, что изрядно удивило Рафаэля.

– Нет, мой мальчик. Всего лишь свою свободу.

– Этого я отдать ему не могу!

– Святая Матерь! Чего же ты тогда хочешь?

– Освободиться от обета взять в жены Марию.

– А это, Рафаэлло мио, не в моей власти. Но даже будь по-иному, я не стал бы освобождать тебя от обета, ради Биббиены. – Чуть погодя, когда эхо его слов замерло в наступившем гулком молчании, понтифик неожиданно произнес: – От нас только что вышел Микеланджело Буонарроти.

– Мы обменялись приветствиями на пороге этой комнаты.

Взгляд Папы снова вернулся к Рафаэлю. Полное лицо Льва X, блестевшее от пота, приняло обычное выражение, но все же в глубине голубых глаз навыкате, за мягкой улыбкой таилось что-то неуловимое. В этом последнем его замечании, переводящем разговор на главного соперника Рафаэля, был скрыт намек.

– Ты спрашивал у Микеланджело, зачем он приехал в Рим? Уж не собирается ли он перехватить твои заказы?

Рафаэль приподнял бровь и почувствовал, как непроизвольно сжимаются челюсти. Он подождал очередного удара сердца, потом второго и, аккуратно подбирая слова, ответил. Обычная легкость их бесед внезапно сменилась странной натянутостью.

– А он приехал в Рим за этим, Ваше Святейшество?

– Если он сам тебе об этом не сказал, то, наверное, в твоих же интересах хорошенько над этим подумать. И еще тебе будет полезно вновь обратить пристальное внимание на работу и ее источник.

Рафаэль отпрянул назад, отступив на полшага. Его изумила откровенность понтифика, который раньше всегда был приветлив и доброжелателен с ним.