40 австралийских новелл

Голод в России! Безработица на каучуковых плантациях! Ужасающая нищета в Австрии! Черт его знает, что он еще выдумает? Внешне мы старались соблюдать спокойствие, но обоюдное раздражение нарастало. С чувством внутреннего удовлетворения я говорил себе, что, когда родине понадобилось, я, а не Кон был среди тех, кто встал на ее защиту. Мы отдали годы жизни, чтобы наша страна оставалась свободной, а некоторые отдали и самую жизнь, и все это были люди не хуже Кона, я их знал и любил задолго до того, как судьба свела меня с ним. От нас ждали победы, и мы вернулись победителями. Мы исполнили свой долг. А теперь настало время передохнуть. Что касается меня, то я был доволен уже тем, что остался в живых. Единственное, чего мне хотелось, — это зарыться с головой в работу, по которой за долгие годы так истосковались руки, и превратить свой участок в настоящую, процветающую ферму. Словом, к черту Кона с его высокопарной трескотней!

Наши словесные перепалки в конце концов так мне надоели, что я прямо сказал ему об этом.

— Ты думаешь, что мы можем закрывать глаза на то, что делается в других странах? — спросил Кон. Он сказал это не то вопросительно, не то утвердительно и очень спокойно. В голосе его прозвучала нотка горечи и разочарования.

Я чувствовал себя настолько утомленным этими бесконечными пререканиями и настолько раздраженным, что ответил ему строками из Киплинга, теми презрительно — напыщенными словами, в которых говорится «о низших расах, не знающих законов».

Кон опустил глаза. Он сидел и пристально разглядывал кончики своих ботинок, словно увидел их в первый раз.

Минуту царило напряженное молчание.

— Мне кажется, ты здорово гордишься своим званием ветерана войны, — сказал Кон, не глядя на меня.

Я вовсе не гордился этим — иначе я бы не рассказывал вам сейчас всей этой истории, но в тот момент я счел своим долгом утвердить в глазах Кона престиж героя войны.

— Еще бы, — ответил я.

На лице его мелькнуло презрение.

— Ну что ж, если так, то я чертовски рад, что не удостоился этой чести, — бросил он и пустил лошадь во весь опор.

Мне горько было так расставаться с ним. Его слова, казалось, разбили то, что было одинаково дорого для нас обоих.

Вплоть до того дня, как правительственный кандидат приехал в Мэни Гамтриз, я не видел больше Кона. Митинг состоялся на склоне холма подле самой станции. Из груды железнодорожных шпал соорудили нечто вроде подмостков и скамей и прикрыли их флагами. На этих почетных местах восседали сам кандидат и его ближайшие сподвижники, а избиратели, преисполненные самых радужных надежд, расселись вокруг прямо на траве. Кон тоже был здесь, в своей повозке, а вместе с ним Клара с двумя детьми. Они приез жали по делам па станцию и остановились у подногкия холма, но из повозки не вышли. Мне показалось, что Клара уговаривала Кона уехать домой и старалась его от чего‑то удержать — она что‑то сказала ему, когда он натянул вожжи, он быстро кивнул в ответ с видом человека, готового сдаться, чтобы не вступать в пререкания, но вовсе не уверенного в том, что он сдержит свое обещание.

Кандидатом от правительственной партии выступал мистер Джеймс Бирмингэм, бывший член парламента и скотовод. Он разводил овец редких пород и добился вполне обеспеченного положения. Больше всего нам импонировало в нем то, что он поднялся с самых низов и с гордостью говорил об этом. Он был живым воплощением всех наших надежд и мечтаний.

Как и все кандидаты того времени, он особенно старался завоевать поддержку ветеранов войны. Минут пять он проникновенно говорил о жертве, принесенной Неизвестным Солдатом на алтарь Отечества, потом с благоговением говорил о тех, кто вернулся, чем очень нас растрогал, а его сочувственные слова о нуждах демобилизованных чуть не довели нас до слез.

— А в каком полку вы сами служили?

Голос Кона резко оборвал плавную речь мистера Бирмингэма.

— Позор, позор! — закричали из толпы.

Все повернулись в сторону Кона, уставились на него злыми глазами. На лице Кона была написана твердая решимость, видно было, что он не собирался отступать. Клара была в смятении. Она не могла оставить Кона, и в то же время ее глубоко ранило то, что он выставил себя на посмешище всех соседей, так мило к ним относившихся. Дети, испуганные возгласом Кона, смотрели на него широко раскрытыми глазами.

Вряд ли кто‑нибудь из тех, кто кричал «позор», мог объяснить, в чем же заключалась постыдность поступка Кона, но они считали, что должны как‑то реагировать на его выходку. Ведь всем было известно, что мистер Бирмингэм достиг — правда, совсем недавно — возраста, освобождающего его от воинской повинности.

Выпад Кона никоим образом не поколебал благодушного настроения мистера Бирмингэма. Мы поражались его выдержке и терпимости. Мы надеялись, что и на Кона они произвели должное впечатление. Мистер Бирмингэм упомя нул о своих годах — «к сведению моего уважаемого друга из задних рядов» — и добавил, что его доктор — он не сказал военврач — категорически запретил ему принимать на себя тяготы военной жизни. Однако он сказал, что «отдал» общему делу брата.

— Видно, он был лучше вас, Бирмингэм?

Мы едва не задохнулись от возмущения, услышав, как бесцеремонно Кон обращается к мистеру Бирмингэму. Он был прямо‑таки груб. Ну что ж, тем хуже для него. Кандидат от правительственной партии выказал истинный такт и высокое благородство души — он попросту игнорировал второе замечание Кона.

Затем мистер Бирмингэм красноречиво описал нам, как правительство печется о благе женщин и детей, особенно женщин и детей из лесных поселков.

— А вы расскажите‑ка лучше о положении девушек на Марульском консервном заводе!

На этот раз ответом Кону был рев толпы. Какого черта этот зловредный агитатор лезет не в свои дела? Кто дал ему право мешать нашему собранию?

Может быть, Кон и добился бы чего‑нибудь, если бы он развернул свое наступление вокруг тех недостатков, действительных или мнимых, которые возбуждали политические страсти в нашей округе. Элементарное политическое чутье должно было бы подсказать ему это. Может быть, оч и сам это чувствовал, но уж так сложились его отношения с соседями, что он ринулся напролом, очертя голову и утратив всякий политический здравый смысл.

Мы олицетворяли собой в его глазах Человечество, каким оно ему представлялось в самые мрачные минуты — ограниченным, самодовольным, готовым клюнуть на самую дешевую приманку.

Наконец мистер Бирмингэм подошел в своей речи к вопросу о том, что сделало правительство для нас, землевладельцев. Нам казалось, что оно сделало не так‑то много. Но мистер Бирмингэм разъяснил нам, что только благодаря предусмотрительности правительства мы избежали опасностей, подстерегавших нас на каждом шагу. Потребовались огромные усилия, чтобы оградить наши интересы на внешних рынках, и приходилось постоянно быть начеку, чтобы раскрыть козни зловредных возмутителей спокойствия, своих собственных и иностранных. Наши сомнения растаяли как дым. Да, теперь мы многое увидели в новом свете!

— Брисбенским безработным от этого не легче!

Снова Кон!

— Замолчи ты, большевистское отродье!

Это выкрикнула миссис Фуллер. Ее муж, Билл Фуллер, служил на телеграфе до того, как решил осесть на землю.

Слова миссис Фуллер были встречены одобрительным смехом.

— Так его, миссис Фуллер!

Кон вскочил на ноги, лицо его было мертвенно бледно, как у человека, честь которого публично отдали на поругание.

— Не называйте меня большевиком, миссис! — крикнул он.

К представительницам прекрасного пола Кон всегда относился почтительно, и то, что оскорбление нанесла ему женщина, страшно потрясло его. Потому его слова звучали скорее жалобно, чем гневно. Окружающие восприняли это как поражение Кона, и его это подхлестнуло еще больше.

Мистер Бирмингэм достиг кульминационного пункта своей речи— он говорил о том, что правительство собирается еще сделать для нас, землевладельцев. Это звучало почти как рождественский рассказ, и мы, затаив дыхание, слушали его заманчивые обещания.

— А про локаут в Маунт — Джеральде забыли?

Выскочив из повозки, Кон зашагал меж сидящих на траве людей. Чья‑то рука протянулась, чтобы задержать его, но он с силой оттолкнул ее. Это напоминало библейскую сцену — явление непризнанного пророка среди толпы. Мистер Бирмингэм и Кон заговорили одновременно. Но в груди Кона бушевало пламя, и голос его звучал с нарастающей силой.

— А эпидемия среди сборщиков сахарного тростника? А процент смертности в шахтах? — Кон рисовал перед нами картину политической и промышленной истории последних трех лет, а знал он ее досконально. — Что, забыли все подлости, все обиды, черт вас дери? Вылез на трибуну, жулик, тебе бы только ребятишек целовать, подлизываться к их родителям, только и думаешь, как бы побольше голосов собрать! А вы чего тут сидите, как дураки, думаете, больше получите, если будете стоять на задних лапках? Нет, для этого надо бороться! Конечно, вам ни до кого дела нет, пусть другие хоть подыхают — вам все равно! — Кон теперь стоял у трибуны, лицом к толпе, было ясно, что он решил повернуть собрание по — своему. Он уже больше не задавал вопросов, он сам произносил речь. Голоса мистера Бирмингэма было совсем не слышно.

Чем ближе Кон подходил к трибуне, тем сильней нарастал гул в толпе; одни вскакивали с мест, требовали, чтобы Кон остановился, другие продолжали сидеть в настороженном молчании, переводя взгляд с трибуны на Кона и с Кона на его противников.

— Головой его вниз, в отхожее место! — закричали сразу несколько голосов.

Джо Синклер, сидевший рядом с кандидатом, вскочил и принялся бурно жестикулировать, указывая в сторону речки, протекавшей у подножия холма. Группа людей уже надвигалась на Кона, и Джо Синклер соскочил с подмостков и повел их в наступление.

Кон огляделся вокруг в поисках средств защиты. К счастью, неподалеку от него торчал из земли обгорелый ствол молодой сосны. Кон выхватил его одним рывком. Он увернулся от Джо, то ли случайно, то ли удивительно ловко подставив ему подножку, и остановился у кучи шпал, опершись на них спиной. Лицо его было так бледно, что даже губы помертвели, глаза метали молнии, а в руках он сжимал дубинку, готовясь нанести удар.

Противники, конечно, одолели бы Кона, но прежде чем первый из них отважился отведать дубинки Кона, толпа всколыхнулась и несколько человек двинулись на выручку Кона; их было меньше, чем его противников; и одним из этих людей был, к своему удивлению, я. Я не забыл нашей размолвки, и когда Кон обрушился на кандидата правительственной партии, слова его не вызвали во мне ничего, кроме смешанного чувства враждебности и раздражения. Я со злорадством наблюдал, как Кон шел на открытый конфликт, но как только ему пришлось туго, я забыл обо всех своих обидах. Когда дело дошло до решающей схватки, я инстинктивно стал на сторону Кона: очень уж мне не понравились те, кто на него напал.

Но тут на сцену выступил Крис Уоррен, а еще раньше него по склону, как листок, гонимый бурей, взметнулась Клара. И, наконец, как всегда с некоторым запозданием, в дело вмешался местный полицейский.

Крис был высокий, неторопливый, из тех немногословных и спокойных людей, которые умеют заставить себя слушать даже, когда с ними и не соглашаются.

Он протолкался вперед, в то время как Клара пыталась оттащить кого‑то от Кона, а полицейский уже пробирался сквозь кольцо людей, тесно обступивших Кона.

— Ну, будет, не кипятись, Джо, — сказал Крис Джо Синклеру, и тот как‑то сразу обмяк; правда, падение на сырую землю уже несколько охладило его пыл.

Крис заявил, что он справится и один, и, отстранив всех остальных, вплотную подошел к Кону; стоило Кону махнуть дубинкой, и Крис получил бы здоровенный удар, но Кон только молча смотрел на Криса, а фигура полицейского уже маячила поблизости. Появление представителя власти произвело должное впечатление и на Кона и на его противников. Крис и полицейский водворили Кона обратно в повозку, успешно отразив натиск тех, кто все еще рвался в бой. Клара последовала за мужем.

Постепенно все разошлись по своим местам, и волнение улеглось.

— У — у, проклятый смутьян! — выкрикнула миссис Фуллер вдогонку Кону, ожидая одобрения.

Но на этот раз никто ее не поддержал. Кое‑кто досадовал, что не удалось как следует «всыпать» этому наглецу, однако большая часть собравшихся радовалась благополучному исходу дела. Во всех нас жила жажда сенсации, но пищи для нее и так было более чем достаточно. Мы думали, что такие схватки — дело далекого прошлого, что теперь это, может, где‑то и бывает, только не у нас, и вдруг мы испытали все это сами. Мы со страхом вспоминали о том приступе бешеной ярости, который вдруг овладел нами. Происшедшее дало нам пищу для споров на много дней вперед, но в тот момент нам хотелось только одного — спокойно продолжать наш митинг.

Кандидат от правительственной партии вновь встал в позу оратора и кашлянул, требуя внимания.

Так и кончилась попытка Кона стать фермером. Несколько дней спустя, к вечеру, Кон и Клара зашли к нам сказать, что они решили уехать.

— Я, видно, пришелся тут не ко двору, — сказал он, — да и мне самому тяжело.

Казалось, он негодует и в то же время оправдывается. Он понимал, что здесь для него все кончено, но не собирался сдаваться и был уверен, что где‑то в другом месте все сложится по — иному.

Что бы ни произошло между ним и Кларой, они былМ единодушны, когда дело касалось серьезных вопросов.

— Пусть говорят, что хотят, — сказала Клара. — Но все они, вместе взятые, не стоят и мизинца Кона, — в ее глазах блеснул упрямый огонек, хотя они и были полны слез…

А теперь, после стольких лет, я был чертовски рад вновь встретиться с Коном. Мы уже дважды опорожнили наши стаканы, и Геба налила нам по третьему и последнему. Мы переворошили все события прежних лет, но не проронили ни слова о том, о чем я вам только что рассказал. Мы вспоминали о старых приятелях. Алек Лауренсен — о, он преуспел! — прикупил участок Петтингелла. Питеру Уотсону тоже повезло, но не на поселении: он продал свой участок и отправился на Новую Гвинею искать золото и там разбогател. Артур Муни, бедняга! Коричневая кобылка, которую он купил у Стива Райта, понесла, он упал и сильно разбился. Да, так, значит, на маленьком кладбище вырыли первую могилу — я слыхал, что старая миссис Джиллен скончалась? Неужели действительно в Мэни Гамтриз теперь два бара и гостиница? Настоящий город, ни дать ни взять!

Мы забыли о стаканах, стоявших перед нами, Кон, облокотившись о стойку, глубоко задумался. Вдруг он как‑то странно скользнул по мне взглядом и спросил:

— Ну, так чыо же сторону в политике ты теперь держишь?

— Вот теперь я узнаю тебя, старина Кон!

У меня был для Кона приятный сюрприз, который, я был уверен, очень его обрадует. Я перешел на сторону оппозиции. Немало я повидал и кое — чему научился за эти годы. Новые поселенцы на моих глазах закладывали и перезакладывали свои участки, влезали в долги, вконец разорялись. Я сам пережил кризис тридцатых годов. Я видел, как безработица, словно ржавчина, разъедает страну, а мир содрогается в преддверии второй мировой войны.

Мне было приятно сказать Кону, что теперь мы мыслим одинаково. Я заговорил о том, что у оппозиции есть шансы побить правительственную партию на предстоящих выборах, — я был преисполнен самых радужных надежд на этот счет. Кон слушал внимательно, затаив где‑то в самой глубине глаз лукавый огонек. Когда я кончил говорить, он спросил:

— Ну, а что же это даст?

Он задал вопрос спокойно и очень серьезно, будто ста раясь понять то, что ему было неясно. Огоньки п его глазах погасли. Не было и следа былого оптимизма. Видно, он ни на что не надеялся.

Я был сбит с толку. А я‑то считал, что самое главное — помочь оппозиции взять власть в свои руки!

Мы снова оказались на противоположных полюсах. Словно сожалея, что, только встретившись, мы опять столкнулись лбами, Кон отвел свой взгляд и взялся за стакан. А затем произошло нечто забавное или грустное — как на чей взгляд. Рука Кона остановилась на полдороге, и он пробормотал:

— Два сапога пара. Все это одна болтовня и трепотня!

Он, очевидно, не помнил о маленьком инциденте, происшедшем между нами столько лет назад, и просто взвешивал то, что я сказал о правительстве и оппозиции. Но я‑то, я помнил все, и удивлению моему не было границ.

Вскоре мы распрощались. Я проводил Кона до угла и еще долго смотрел ему вслед, пока его голова и плечи не исчезли в толпе, а затем повернул к дому. На душе у меня было тяжело. Не того я ждал от нашей встречи. Кон, видимо, отказался от борьбы. Ну что ж, с годами взгляды меняются. Казалось бы, когда кулаки наливаются зрелой силой, тут‑то и действовать, но внезапно руки вдруг опускаются. Видно, хочется легкой жизни.

Что же, можно возмущаться по этому поводу, можно, наоборот, считать это проявлением здравого смысла. Конечно, в молодости Кон часто поступал необдуманно, но зато он был отважен и великодушен.

Я сел в трамвай и поехал домой, не переставая размышлять о перемене в Коне. За последние годы я не раз мысленно беседовал с ним, советовался, а теперь, когда я встретил живого Кона, оказалось, что советоватъся‑то и не с кем. В разговоре со мной Кон упомянул о том, что он работает в газете. Но что это была за работа — был ли он репортером, заведовал ли типографией, занимался ли рекламой? Сидя в трамвае, шаг за шагом я старался подробно припомнить внешний облик Кона.

Костюм на нем был хотя и не такой щегольской, как мне показалось на первый взгляд, но вполне приличный, из добротного материала; хорошие ботинки, рубашка свежая, наглаженная и тоже не из дешевых. Кон умел носить вещи, это была его особенность. Руки его и теперь не отличались белизной, но мозоли и ссадины давно сошли. Черты его лица смягчились, стали более одухотворенными и тонкими, не осталось и следа былой судорожной напряженности, настороженности. Это было лицо человека, разрешившего для себя все внутренние противоречия. «Но во имя чего? — подумал я с горечью. — Ради обеспеченного положения и возможности держаться от всего в сторонке?»

Прощаясь, мы договорились встретиться в конце недели. Но мысль об этой встрече меня теперь уже совсем не радовала.

На следующий день я получил по почте небольшой пакет, и мысли мои приняли совсем иной оборот: Кон снова задал мне задачу. Пакет состоял из нескольких брошюр, обернутых в бумагу со штампом видной левой газеты — очевидно, той самой, где работал Кон. Одна из брошюр представляла собой небольшую работу Маркса о международном социализме. Мне не раз приходилось о ней слышать, особенно в последние годы. Другая брошюра была написана Лениным. Я пробежал ее и убедился, что это была острая критика парламента как орудия власть имущих. На обложке брошюры рукой Кона было написано: «Думаю, тебе будет интересно с этим познакомиться. Кон».

Значит, Кон тоже сменил свою политическую ориентацию! Это было большой неожиданностью для меня. Помнил ли он, как Тилли Фуллер назвала его большевиком и как он тогда обиделся?

Судя по надписи на книжке Ленина, Кон по — прежнему не терял надежды на то, что ему удастся переубедить меня.

КСАВЬЕ ГЕРБЕРТ

КАЙЕК-ПЕВЕЦ (Перевод И. Архангельской)

По тропке, заваленной побитым ветром тростником, пальмовыми листьями и обломанными ветками деревьев, Кайек — певец и его жена Ниниул вышли к реке. После страшного урагана, из тех, что налетают с юго — востока и разгоняют влажный западный муссон, утро наступило туманное и тихое. Туман дополз до верхушек прибрежных эвкалиптов, а бурливая желтая река совсем скрылась под его пеленой. На рассвете было холодно и ясно, но сейчас опять потеплело.

По лицу Кайека, стекая на курчавую иссиня — черную бороду, струился пот; он бежал и вниз, от подмышек, по его тощему обнаженному телу. На Кайеке была только набедренная повязка — грязная тряпка, оторванная от мешка из-под муки, которую он прикрутил к плетеному волосяному поясу. На правом плече он нес три копья и вумеру[5], на левом висела плетенная из лыка длинная сумка, в которой лежал его разрисованный дижериду[6] и ударные палочки. Маленькая толстая Ниниул еле поспевала за ним. Она тащила все остальные пожитки — на ее курчавой голове покачивался свэг[7], за спиной была привязана большая корзина из тростника, топорик и клубни ямса лежали в мешке, перекинутом через левое плечо, а в правой руке она несла котелок и огниво. На Ниниул был голубой саронг, который она смастерила из старого шелкового платья.

Ниниул втянула ноздрями запах, исходивший от Кайека. Нет, запах нисколько не раздражал ее. Она даже гордилась тем, что от Кайека так пахнет. Она гордилась этим не

1

меньше, чем его умением сочинять песни, и считала, ЧТО именно потому, что Кайек великий певец, от него исходит такой резкий запах. Раздувая широкие мясистые ноздри, Ниниул вспоминала о том, что всегда во время корробори[8]. К Кайеку подходят другие певцы, не такие знаменитые, как эн, и просят, чтобы он натер их своим потом. Ниниул погрузилась в приятные воспоминания о последнем празднестве, На котором они были, — празднестве племени марравудда, на побережье. Кайек имел такой успех! Он пел там свою последнюю песню «Скачки на Пайн — Крик». Теперь во время корробори, кроме старых песен, людям нравилось, когда певец насмехался над обычаями белых. Но недолго Ниниул предавалась приятным воспоминаниям. Она увидела поникшие плечи мужа, его неровную поступь, и ее снова охватил — страх: придет ли к нему в этот раз вдохновение? К полнолунию они должны прибыть в племя маррасель в Пейпербакс на большое празднество посвящения. Луна становилась полнее с каждым днем, все ближе и ближе подходили они к месту празднества, а Кайек до сих пор еще не сочинил новой песни, которой от него ждут.

Кайек был самым знаменитым певцом в этих краях. Песни его славились от красных гор Кимберли до соленых заливов побережья. Куда бы ни пришли Кайек и Ниниул — а она всегда ходила вместе с ним, — везде их радостно встречали, и, хотя песни Кайека летели впереди него, он никогда не приходил на празднество без новой песни. Не то чтобы Кайек так легко сочинял их. Совсем нет! Бывало, что вдохновение на долгие месяцы покидало его. В такое время Кайек мучительно страдал от того, что он не может ничего сочинить. Стыдясь своего бессилия, он бежал подальше от людских глаз, и Ниниул бежала следом за ним, и они бродили в глухих чащобах, словно одинокие колдуны, которых зовут мумбы.

Вот и сейчас, пробираясь через поваленные деревья и тростник к реке, Кайек страшно мучился — ни единого слова не приходило ему в голову. Все дальше и дальше шли Кайек и Ниниул, они спешили, но спешить было некуда. Заслышав их приближение, с шумом и треском уносились уоллаби[9]. Любопытные попугаи слетали с деревьев, чтобы поглядеть на людей, и, пронзительно крича, снова скрывались

1

3

в тумане. А Кайек и Ниниул все шли и шли. Вдруг впереди громко залаяла собака. Они остановились.

Кайек вглядывался в туман, но, услышав, как Ниниул щелкнула языком, он обернулся. Она объяснила ему знаками: белый человек — и губами показала налево. Кайек взглянул в ту сторону и увидел пеньки от свежесрубленных деревцев. Черный человек никогда бы не тронул молодые деревца. Ниниул еще раньше заметила, что где‑то здесь неподалеку находится белый человек: вначале она увидела свежие отпечатки подков, и как раз перед тем, как залаяла собака, Ниниул показалось, что она слышит позвякивание уздечки. А Кайек давно уже ничего не слышал и не видел вокруг. Он повернул голову налево и снова стал вглядываться в туман.

И тут появилась маленькая рыжая собачонка. Увидев Кайека и Ниниул, она взвизгнула и, поджав хвост, с пронзительным тявканьем понеслась обратно. Белый человек закричал на собаку, но она продолжала лаять. Они прикинули расстояние. С минуту они стояли, не двигаясь. Ниниул старалась разглядеть в тумане, куда бы им свернуть, чтобы обойти это место и избежать встречи с белым человеком. Но Кайек снова обернулся к ней и прошептал:

. — Пойдем, там табак!

Ниниул молча кивнула. У них давно уже кончился табак. В припадках отчаяния Кайек не раз говорил, что, будь у него хоть щепотка табаку, он бы сочинил новую песню.

Они осторожно двинулись вперед. Пройдя несколько шагов, они увидели в тумане палатку, крытый корой сарайчик, навес над очагом, тоже из коры, подводу и инструмент. Кайек и Ниниул часто работали со старателями и знали, для чего нужны эти инструменты. В лагере был один белый человек, туземцы, видно, здесь не работали. Белый человек сидел в сарае на ящике и, держа между коленями старательский лоток, месил тесто. Он пристально смотрел в ту сторону, откуда приближались Кайек и Ниниул. Притихшая собачонка настороженно жалась к его ногам.

Кайек отдал копья и сумку Ниниул, а вумеру оставил у себя. Ниниул скользнула за дерево. Кайек медленно двинулся вперед. Белый человек заметил его и пристально глядел на него голубыми выпуклыми глазами, которые отнюдь не выражали радушия.

Кайек остановился у очага. Он немного знал этого старателя. Он видел его на заброшенном прииске в Кингар — ри, и соплеменники Кайека говорили ему, что это мрачный и злой человек. Звали его Энди Гэнт. Он был плотный, коренастый мужчина лет под пятьдесят, с большим красным лицом, заросшим щетиной, с рыжей седеющей шевелюрой и неопрятными рыжеватыми усами.