40 австралийских новелл

Но если бы вы видели нашу усадьбу сейчас, когда ноготки в цвету! Два акра, миллионы цветов, обращенных к солнцу; золотое, с мохнатым ворсом покрывало со всех сторон окружено изгородью, и кажется, что даже дом понимает, сколь великолепен этот склон холма, уходящий ввысь позади него.

Будущей весной я, как хороший хозяин, дочиста, до голой земли, скормлю скоту траву на выгоне. А пока у меня свои радости… цветочная пыльца на моих ботинках, гуденье собравшихся на пиршество шмелей, мудрая предусмотрительность цветов, которые, опасаясь ночной прохлады, дружно сворачивают лепестки перед заходом солнца.

ЛУННЫЕ ПЕСНИ

Казалось, едва только луна появлялась над горизонтом, она начинала осматривать весь мир сквозь черные колонны деревьев. Серебрилась трава, и на луга ложились длинные тени.

Верные своим привычкам сорокопуты устроили в эвкалиптовой роще у ручья лунный концерт. Эхо разносило их песни по всей долине, и когда ближние певцы замолкали, слышны были другие, далекие голоса.

Лишь при лунном свете да по утрам, когда серебристый туман постепенно переходит в дождь, заводят сорокопуты свои самозабвенные, страстные песни. Когда я выхожу из дому, кляня тяжелые галоши и плащ, я вижу сорокопутов на каждом дереве. Они сидят среди обнаженных ветвей, их мокрые перья блестят, клюв поднят кверху, и, раздув горлышко, они выводят свои восторженные, мелодичные трели.

Мне трудно понять их. Точно так же непонятно мне, как можно спать в полнолуние. Глубокой ночью, беспокойно ворочаясь в постели, я живо ощущаю лунный свет в комнате и слышу бесконечные приглушенные песни за окном.

СПЕКТАКЛЬ НА САДОВОЙ ОГРАДЕ

Во время завтрака мы услышали в саду какие‑то необычные звуки и обнаружили, что восемь какаду уселись на ограде нашего фруктового сада.

Казалось, за ночь у нас в саду выросла экзотическая ветвистая лиана, а сейчас она словно по волшебству стала раскрывать свои пышные розовые и перламутрово — серые цветы.

Какаду — редкие гости у нас в Линтонвале. Вероятно, они отбились от стаи, которая жила в эвкалиптовой роще у дороги на Пленти — Ривер и, словно легкое, прозрачное облако, перелетала там с места на место.

Больше всего на свете какаду любят акробатические упражнения. Сейчас одни из них лазали вверх и вниз по ограде и заодно кувыркались через голову, другие раскачивались на верхней проволоке, а один какаду важно и неподвижно восседал на верхушке столбика, как будто ему было поручено вести спектакль. И все время они оживленно болтали на своем птичьем языке.

Мы думали, что какаду на этот раз подольше останутся у нас, и, затаив дыхание, любовались чудесным зрелищем, яркими красками, красивыми движениями.

Но они заметили нас и перестали прыгать и кувыркаться. Потом быстро обсудили что‑то, поднялись в воздух и, показав нам свое оперенье во всем блеске и разнообразии красок, полетели над холмами вдаль.

КОГДА ИДЕШЬ ПЕШКОМ…

За рулем машины человек не видит почти ничего, кроме дороги перед собой.

Я понял это недавно, когда моя машина была в ремонте и пришлось около мили пройти на соседнюю ферму пешком.

Идти не хотелось, но как только я вышел на дорогу, я сразу пришел в чудесное настроение.

Я с удовольствием шагал по плотно прибитому грунту и нисколько не боялся, что съеду с дороги, как только отведу от нее глаза.

Я позволил себе роскошь неторопливо и спокойно рассматривать все, на что падал взор: вот плывут на горизонте белые громады облаков, темные сосны стоят около дома, к которому я подхожу, низинки сменяются холмами, восемь ягнят играют в салочки вокруг небольшой горки, стайка веселых попугаев ныряет в цветущую вишню, в неизведанное белое царство на ее ветвях.

Я поворачивал голову, куда хотел, не боясь, что машина слетит в кювет, я останавливался, когда хотел, и глядел вокруг не кое‑как, мельком, а рассматривал все основательно, в свое удовольствие.

На обратном пути я невольно замедлял шаги. Не хотелось кончать чудесную прогулку, о которой я думал сначала с таким ужасом.

РОДСТВЕННИК

Недавно я спас жизнь кенгуру, одинокому старому животному, спустившемуся с гор из своих потайных мест. Было воскресное утро. Я мыл машину, когда вдруг заметил кенгуру среди скота. Он щипал траву на лужайке около дома.

Услышав шум приближающегося автомобиля, кенгуру бросился через дорогу и легко, как птица, перенесся через три изгороди. Потом остановился на склоне среди травы и низкого кустарника и оглянулся назад.

Я надеялся, что люди в автомобиле не заметят кенгуру, но машина остановилась у обочины, на дорогу вышел охотник — любитель с ружьем и стал целиться в животное.

Конечно, все это меня не касалось, но я почему‑то закричал:

— Эй, ты! Не тронь его!

Наверное, мой окрик отвлек охотника. Он промазал, посмотрел в мою сторону и сердито крикнул:

— А тебе какое дело? Может, это твой приятель?

— Родственник! — выпалил я воинственно. Охотник хотел было ответить, но раздумал, сел в автомобиль и уехал.

Кенгуру не шелохнулся ни от выстрела, ни во время нашей перебранки, но, услышав треск заводящегося мотора, он ускакал. Последний раз он появился на горизонте. Он скакал легко и грациозно, возвращаясь, как я искренне надеялся, в лучшие места.

СДВИГ (Перевод О. Поленц)

Я прислушивался к разговору, который вели между собой несколько солдат, сидевших неподалеку. С виду совсем еще юноши, они были ветеранами Североафриканской кампании и видели в этом залог своего будущего успеха. Их разговоры напомнили мне тот день, когда года четыре назад я неожиданно встретился с Коном Уэтли в небольшом сиднейском ресторане. Попивая свое обычное пойло, я созерцал прелести Гебы, деловито семенившей от клиента к кассе и от кассы к клиенту. И вдруг я увидел Кона — он сидел у другого конца стойки и смотрел прямо на меня.

В первый раз мне довелось видеть его в таком отличном костюме, и казалось, что ничего другого он отроду не носил; Кон очень возмужал. Задор юности уступил место спокойной уверенности. Очевидно, он преуспел в жизни.

Мгновение мы колебались. Многое связывало нас в прошлом, мы хорошо знали друг друга, и каждый из нас часто задавал себе вопрос, добром или злом поминает его другой. И вот сейчас, почти через двадцать лет, мы снова встретились.

И встретились тепло. Очевидно, наша привязанность покоилась на прочном основании, а размолвки — хотя по временам они и принимали очень бурный характер — не оставили заметных следов. Кон поднял стакан. Мы чокнулись, рассмеялись и крепко пожали друг другу руки. После обычных расспросов, что поделывал, как жил, мы водрузили локти на стойку и отдались воспоминаниям о далеких временах, когда мы жили в глуши.

Кон сравнительно рано уехал из поселка, который тогда только отстраивался, но он помнил по именам всех сеоих прежних соседей и подробно расспрашивал о каждом из них. Было видно, что не раз он мысленно возвращался к тем дням, когда собирался стать фермером. Даже когда он спросил: «А как Джо Синклер? Что с ним сталось?» — в глазах его мелькнул теплый огонек, а на губах — улыбка.

Меня это поставило в тупик: я не мог понять, чью же сторону в политике теперь держит Кон. Ведь они были злейшими врагами с Джо Синклером. Кон слыл в нашей местности «крайним», всегда чем‑нибудь возмущался, будоражил нас, был словно бельмо на глазу у всех. А Джо считался главным нашим консерватором, хозяйство у него было небольшое, но процветающее, а сам он следовал раз навсегда установленным традициям и проявлял в политической борьбе Недюжинную энергию. Однажды Джо и его дружки чуть было не спустили Кона в городскую канализацию — по их мнению, в интересах общественного порядка и демократических свобод следовало заткнуть ему глотку.

Это случилось в разгар предвыборной кампании, когда политическое самосознание людей пробуждается с необычайной силой и они с завидным рвением принимаются вдруг за исполнение своего гражданского долга. Джо не покладая рук трудился на благо правительства и заслужил всеобщее признание. Кон выступал в роли заднескамеечника: представляя интересы оппозиции, он сыпал язвительными замечаниями или задавал коварные вопросы. Положение Кона было нелегким и требовало даже известной отваги, так как ему решительно не на кого было опереться. Бригада поезда, который отправлялся с нашей станции два раза в неделю, как назло, уезжала в Уилгатаун в тот момент, когда она была нужна Кону в Мэни Гамтриз. Ремонтники редко могли оказать ему поддержку. А что касается лесорубов, забредших в наши края, то они либо вовсе не разбирались в политике, либо были слишком заняты работой, чтобы посещать митинги. Были среди них и такие, кто соглашался со всем, лишь бы угодить сильным мира сего; вопреки романтическим традициям вольнолюбивых и беспечных своих предков они не отваживались выступать против фермеров, которые могли дать им работу, или скотоводов, у которых тоже можно было пристроиться.

По большей части мы, молодые поселенцы, придерживались взглядов Джо Синклера. Мы только — только начинали становиться на ноги и надеялись добиться обеспеченного положения. Некоторые из нас, главным образом люди, вышедшие из рабочей среды, как будто симпатизировали оппозиции, но только в период между избирательными кампаниями. Когда же наступало время голосования, у них находилась тысяча веских доводов, чтобы голосовать за правительство. В отношении Кона к этим людям — а он привык прямо высказывать свое мнение, не заботясь о том, как его воспримут, — не чувствовалось и тени его обычной доброжелательности и сердечности.

Политические разногласия заявили о себе в первую же нашу встречу с Коном. Наше знакомство состоялось вскоре после того, как мы с Гледис перебрались на свой участок.

В тот вечер при свечах мы пили под навесом чай. Вдруг собака зарычала и навострила уши в сторону дороги. Послышались шаги, и из тени кустарника вышли какие‑то люди — молодой мужчина, чуть постарше меня, с крошечным мальчиком на руках и молодая женщина, которая вела за руку маленькую девочку.

— Слыхал, как вы тут орудовали топором, — заговорил мужчина, — пришли с вами познакомиться.

Он поступил, как добрый сосед. Мы пригласили гостей к столу, но они только что отужинали, им просто хотелось перемолвиться с нами словечком. Гледис и Клара Уэтли пришлось Мыть посуду и быстро нашли общий язык, дети исподлобья разглядывали друг друга, как это всегда водится детей при первом знакомстве, а мы с Коиом присели на корточки у потухающего костра неподалеку от навеса. Мой «новый сосед был крепким и, видимо, очень деятельным человеком; весь облик его говорил о том, что он привык к тяжелому труду, но сдвинутая на затылок шляпа открывала белый и очень высокий лоб. Глаза у него были темные и задумчивые, казалось, он над чем‑то напряженно размышляет. В крупных чертах лица читалась несгибаемая воля; такие люди противостоят любым ударам судьбы. Помню, взглянув на него, я сразу подумал: «Этот парень первым не полезет в драку, но уж, если его заденут, спуску не даст».

Мы обсуждали сравнительные достоинства соседних участков, гадали, кто на них поселится, говорили о будущем этого края; затем разговор на мгновение прервался, и вдруг Кон сказал:

— Газеты пишут, что на прошлой неделе оппозиция чуть не взяла верх над правительством в палате.

Я не ожидал такого поворота нашей беседы. Я был молодым поселенцем и с головой ушел в устройство своей фермы. Я мог без конца говорить о досках и бревнах, о скоте и пастбищах. Но зачем ввязываться в такую скучную материю, как политика? Да и какое мы имеем к ней отношение?

— Нам от всей этой политики ни тепло, ни холодно, — возразил я, быть может, несколько более запальчиво, чем следовало.

Кон пристально поглядел на меня, потом уставился на тлеющие угли и принялся чертить по золе попавшимся под руку прутиком.

— Не годится забывать о рабочем движении, — проговорил он.

Он сказал это тоном мягкого, но серьезного упрека, тоном верующего, который напоминает вам, что библия не просто занятная старая книжица, а слово божие.

Я еще больше удивился. Рабочее движение было для меня чем‑то очень далеким, о чем по вечерам, после торгов, странного вида люди разглагольствуют, взобравшись на ящики из‑под мыла, на заплеванных перекрестках в больших городах; эти люди и говорить‑то правильно не умеют, их слушаешь с презрительной усмешкой, к которой примешивается чувство раздражения. Мы снова замолкли. Я чувство — Вал, что мое замечание пришлось не по душе моему соседу. Видимо, он был порядочным чудаком!

— Не обращайте внимания на его слова! — сказала Клара Уэтли.

Я взглянул на нее. Она внимательно прислушивалась к нашему разговору, и лицо ее на мгновение омрачилось. Она улыбнулась как‑то не совсем уверенно. Клара была очень мила, одета опрятно и к лицу — настоящая молодая хозяюшка. Кон с вызовом вскинул голову, но тут же черты его лица смягчились.

— Ну ладно, ладно, мать, — сказал он, и в голосе его прозвучала нежность, а затем он подмигнул мне, как бы говоря: «Надо иногда и уступить им, не правда ли?»

И снова мы заговорили о наших делах.

Гледис подружилась с Кларой, и таким образом я узнал про жизнь Кона раньше других соседей. Он был сыном фермера из Дарлинг Даунс, но уже юношей отправился на запад и работал на стрижке овец. Он увлекся профсоюзным движением и проблемой политического просвещения рабочего класса и усердно занимался политическим самообразованием. К тому времени как они встретились с Кларой, он уже прочитал «Прогресс и бедность» и «Права человека» и мог наизусть читать Генри Лоусона часами, без передышки.

Они поженились и стали жить в небольшом домишке на окраине Брисбена. Кон пытался найти подходящую работу в городе, но это было нелегко, да и платили меньше, чем Кон зарабатывал прежде, и поэтому он вновь вернулся к стрижке овец.

Клара, как верная жена, старалась жить интересами Кона; ей было досадно, что из‑за своего увлечения политикой он так часто отлучается из дому. Они по — настоящему любили друг друга. Кон как‑то сказал мне:

— Знаешь этих домоседок, они хотят навсегда привязать мужчину к своей юбке, — но при этом улыбка расплылась по его лицу.

В конце концов они нашли способ разрешить свои разногласия; Кон взял один из участков, отведенных для новых поселенцев, и Клара охотно последовала за ним.

Но не так‑то легко человеку сразу круто измениться, в особенности такому, как Кон, — слишком цельной он был натурой. В нем жило два человека: один усердно строил дом и создавал очаг для своей семьи; другой напряженно думал во время работы над большими проблемами, которые самивозникали в мозгу и требовали разрешения. Понятно, что в повседневной жизни он старался как‑то связать воедино обе стороны своего характера, и это приводило к ссорам с соседями. Они ничего не имели против Кона, он им даже нравился, как добрый сосед, а Клара пользовалась всеобщей симпатией в нашем маленьком обществе, но их раздражали его убеждения, которые он настойчиво и вызывающе старался всем навязать.

Помню, однажды я попал к старым Макалистерам, которые никак не могли успокоиться после стычки с Коном. Разговор у них зашел о рабочих беспорядках в брисбенском порту. Эти беспорядки могли затормозить отгрузку сельскохозяйственных продуктов. Старик Макалистер пустился в пространные сетования по поводу ущерба, который это нанесет фермерам, а Кон, защищая то, что было дорого его сердцу, тут же сцепился с ним.

Пересказывая мне слова Кона, старушка Макалистер с сожалением покачала головой и многозначительно взглянула на меня поверх очков.

— Какая досада, право, — заявила она, — что у мистера Уэтли такие странные понятия. А ведь у него прелестная жена и такие милые дети!

Старик Макалистер дрожащим голосом, который выдавал всю обиду, нанесенную ему Коном, попытался утвердить свое превосходство, укрывшись броней преклонного возраста.

— Мистер Уэтли еще очень молод, боюсь, что ему придется трудновато в жизни, — снисходительно проговорил он, но глаза его сверкнули недобрым огнем.

Как‑то в день прибытия поезда в лавке Чарли Кирлова собралось с десяток завсегдатаев, я тоже был там. Барни Китинг громогласно жаловался, что цены на рынке все падают, а товаров скопилась уйма.

Услышав это, Кон заметил:

— А газеты пишут, что восемь миллионов людей в Китае умирают с голоду!

Он сказал это с таким видом, будто все мы были в большей или меньшей степени повинны в столь нелепом и печальном положении вещей.

Барни, дела которого обстояли из рук вон плохо, не был склонен спокойно выслушивать такого рода замечания. Он отозвался о китайцах в таких выражениях, что Чарли Кирлов поспешил поплотнее закрыть дверь, которая вела из лавки в жилую половину. Я чувствовал, что Барни с удовольствием задал бы перцу и самому Кону, но любой в нашей округе подумал бы дважды, раньше чем решиться на этот шаг. Не из таких людей был Кон, чтобы с ним можно было безнаказанно шутить. Кон молча вышел, и вскоре мы услышали, как отъехала его повозка, и у нас было такое ощущение, что этот человек не нашего поля ягода.

Расскажу еще об одном случае, который показывает, как относились в поселке к политическим взглядам Кона. Как-то я встретил на дороге Стива Гарленда, он гнал домой только что купленных телят. Мы разговорились, и я случайно повторил какое‑то мнение Кона. Стив мгновенно выпрямился в седле, будто его ткнули в бок палкой. Глаза его налились кровью, и он разразился краткой, но выразительной речью, смысл которой состоял в том, что Кон — зловредный агитатор и его следует гнать отсюда в шею!

Стив вообще‑то был покладистый малый, но, как и многие другие в те годы, он остерегался всяких выступлений против существующего порядка. Не забывайте, что первая мировая война тогда лишь недавно окончилась. В течение четырех лет жестокие бури потрясали нашу планету и жизнь с трудом входила в мирное русло; все еще слышались отдаленные раскаты грома, шли революционные бои. Люди были по горло сыты всякими из ряда вон выходящими событиями и хотели только одного — жить спокойно. Стив обругал Кона «проклятым большевиком» и «красным подстрекателем» — так называли в то время всякого, кто не придерживался общепринятых взглядов, — хотя Кон с негодованием восстал бы против такого рода обвинения: он твердо верил в оппозицию и реформы, но в пределах конституции.

Беда Кона была в том, что он глубоко сочувствовал всем обиженным, всем слабым и угнетенным. Он запоминал множество фактов, вычитанных из газет: о высокой смертности детей в Западной Африке, умирающих от вполне излечимых болезней, о проценте легочных заболеваний среди рабочих текстильных фабрик у Фолл — Ривер. Он мог, не запнувшись, выложить все статистические данные, касающиеся жизни подневольных людей всех рас и вероисповеданий. В подходе к этим явлениям он руководствовался скорее моральным чувством, чем соображениями экономического и политического порядка. Он мог рассказывать об ужасном положении пеонов в Мексике и при этом смотреть на вас таким горящим взглядом, будто ждал, что вот сейчас, немедленно, вы чем‑нибудь поможете им. Его возмущало равнодушие людей друг к другу. Когда он говорил об этом, у губ его появлялась горькая складка и он едко высмеивал «так называемый гуманизм».

Мы были соседями, жены наши подружились, и мы часто виделись с Коном — встречались на дороге, помогали друг другу в работе, проводили вместе воскресные вечера. При >встрече мы неизменно обменивались дружеской улыбкой, хотя беседы наши не раз кончались размолвкой и мы расставались, буркнув что‑то на прощанье.

Но Кон не терял надежды, что ему удастся переубедить меня. Он хотел привить мне, да и не только мне — всей округе, всему человечеству — новые взгляды на общество. Он был убежден, что надо только попасть в точку, суметь затронуть нужную струнку, и мое перерождение совершится.

Боюсь, что я доставил ему немало неприятных минут. Я пускался в длинные дискуссии, обсуждая то и это, а в конце концов всегда твердо стоял на своем: политика не стоит того, чтобы ею заниматься.

Как‑то раз я забивал столбы для новых ворот, а Кон проезжал мимо и остановился, чтобы поболтать. Держа повод в руке, он присел на корточки подле меня и пустился в обстоятельный обзор отношений между правительством и оппозицией. Надо отдать ему должное, Кон был отлично осведомлен и говорил, как настоящий оратор. Я слушал с интересом, хотя и не прерывал своей работы, и дал ему выговориться, а когда он кончил, заметил пренебрежительно:

— А по — моему, все это одна болтовня и трепотня, Кон! Правительство, оппозиция… да это два сапога пара, вот что я скажу тебе, Кон!

Воцарилось напряженное молчание. Кон не сразу пришел в себя.

— Болтовня и трепотня… — протянул он.

Кон делал вид, будто только огорчен моим ответом, на самом же деле я почувствовал, что он не на шутку рассердился.

Но случалось, что и на его улице наступал праздник. Однажды я рассказал Кону о небольшом инциденте, разыгравшемся в нашем полку, когда мы стояли на Сомме зимой 1917 года. Нам недодали нашу порцию рома, и мы подняли бучу. Я особенно гордился тем, как ловко я отбрил квартирмейстера в присутствии самого господина полковника. У Кона где‑то в глубине глаз зажглись веселые огонькш.

Он молчал, на в ушах моих звенели слова, так явственно, будто Кон произнес их на самом деле: «Черт возьми, оказывается и в твоих жилах течет бунтарская кровь!»

Рассказывал я Кону и о предвоенных годах, когда я слонялся по Вест — Индии. Тут было что вспомнить. Ямайка, старое убежище пиратов; зелено — голубые ослепительные тропики, пальмы у берега и высоченные горы вдали; франтоватые молодые люди в тропических шлемах и полотняных костюмах, сидящие в колясочках, запряженных пони; рота чернокожих солдат в полной парадной форме, тщательно вышколенных, шагающих под звуки духового оркестра. Дешевле всего здесь были женщины. Длинной вереницей двигались к кораблям негритянки, неся на голове корзины с углем и тихо напевая в такт гимны; а у входа в порт чернокожие девочки двенадцати — тринадцати лет предлагали свое тело проходящим солдатам и туристам за какой‑нибудь шиллинг.

Я излагал все это с самым беспечным видом, но вдруг запнулся, почувствовав что‑то неладное. Кон в упор смотрел на меня, и лицо его потемнело. Быть может, он представил себе на миг в этой роли свою жену и дочку — или моих девочек…

Каждый из нас делился с другим своим жизненным опытом. Я был моложе Кона на четыре года, но немало побродил по свету и служил в армии во время войны. Кон на войне не был, он всегда с интересом слушал мои рассказы и накрепко запоминал их; я чувствовал себя польщенным, когда вдруг в разговоре он ронял: «А помнишь, ты рассказывал…» Иногда на лице его мелькала тень сожаления — будто он досадовал, что ему, такому боевому парню, не довелось побывать в настоящей переделке.

Но в вопросах политической борьбы в Австралии он становился моим учителем. Он знал всю историю Великих стачек девяностых годов, когда жгли склады шерсти, дрались с конной полицией и забастовщики добровольно подчинялись строжайшей дисциплине в своем лагере, знал, наконец, как возникла организованная парламентская оппозиция. Многое из того, что рассказывал Кон, глубоко запало мне в душу и вызвало немало мучительных раздумий. Но Кону я старался этого не показывать. Он не только знал историю рабочего движения, но и сам принимал в нем участие. Его рассказы ничуть «е уступали моим военным воспоминаниям. Кон участвовал в забастовке брисбенских рабочих, охранял завод от штрейкбрехеров. Эго была настоящая битва. Страсти в то время настолько разгорелись, что не раз дело доходило до кровопролития.

В минуту откровенности он сообщил мне и еще кое‑что. Рассказывая историю жизни Кона, Клара тщательно умалчивала, что Кон боролся против воинской повинности и отбыл шесть месяцев тюремного заключения за то, что ему и его товарищам удалось сорвать митинг, созванный вербовщиками. Я пробыл на войне с самого ее начала и до конца. События, о которых рассказывал Кон, раньше были для меня историей, чем‑то мало реальным и далеким, о чем читаешь в газетах, и меня буквально потрясло то, что вот свой, обыкновенный парень принимал в них участие. Нечто подобное испытал бы, наверное, и Кон, если бы я в дополнение к своим военным историям завернул рубашку и показал то место, куда вошел осколок немецкого снаряда, чуть было не отправивший меня на тот свет. Но только однажды, да и то вскользь, мы говорили об этом: старые солдаты не любят рассказывать об ужасах войны и охотней подсмеиваются над военными приключениями.

Не знаю, как долго еще мы убеждали бы друг друга, но тут началась избирательная кампания. Впервые после войны экономика страны переживала спад, н борьба развернулась нешуточная. Для Кона каждый политический лозунг, напечатанный в газете, звучал, как фанфара, зовущая к бою. Когда бы Кон ни вышел из дому, он везде ввязывался в споры и ссоры. Люди замолкали при одном его приближении. Новые поселенцы настолько рьяно поддерживали правительство, что кандидат оппозиции сомневался, стоит ли ему приезжать в Мэни Гамтриз. Кон сделал попытку организовать митинг в его поддержку, но в тот день, когда кандидат оппозиции мог приехать в Мэни Гамтриз, поездная бригада должна была находиться в Уилгатауне, ремонтники работали неподалеку от этого городка, а лесорубы были заняты и вовсе не выказали того энтузиазма, какого ожидал от них Кон.

Что правительство собирается сделать для нас? Вот что, в конце концов, больше всего интересовало всех — это, и только это. Узость нашего кругозора приводила Кона в бешенство, и я редко слышал, чтобы он так нецензурно ругался, как ругался по этому поводу.

Я был за правительство. Но я принадлежал к числу тех Немногих заблудших, кто в предыдущие месяцы неосто рожно обмолвился добрым словом по адресу оппозиции. Теперь же мы были полны рвения и прилагали все усилия, чтобы вернуть правительство к власти. Кон и я дважды крупно поспорили из‑за этого.

Моя точка зрения была проста и понятна, по крайней мере мне так казалось. Я бы и двух медных грошей не дал за всю политику, так я и сказал Кону. Одно для меня было ясно: если мы поможем правительству удержаться у власти, кое — какие средства перепадут и на нашу долю, а если победит оппозиция, надеяться на это нечего.

Кон взглянул на меня с уничтожающим презрением.

— Какого черта! Неужели ты действительно веришь во все эти россказни? Да проснись ты, бороться надо с этими скотами!

— Найди себе других помощников. Я не собираюсь ввязываться во все свары, которые ты затеваешь, — вспылил я.

Гнев душил нас обоих, и мы расстались, не вымолвив больше ни слова.

Дня через два Кон заехал ко мне, чтобы вернуть пару лемехов, которые он брал на время; он первым делал шаг к примирению. Мы решили не говорить больше о выборах. В конце концов, мы все‑таки были друзьями. Мы принялись обсуждать дела других стран, но и это все равно было продолжением нашего спора о самом важном для нас, о самом насущном. Когда Кон говорил о других странах, он требовал сочувствия ко всем униженным и обездоленным людям и народам, для меня же это был утомительный перечень чужих обид и страданий, мало меня интересовавших. Чем больше Кон горячился, тем больше я становился безучастным. Против своего желания Кон каждым своим посещением бросал мне вызов, и я внутренне восставал против этого.