Кочевые народы степей и Киевская Русь

Летописные свидетельства о поросском союзе черных клобуков позволяют сделать вывод о том, что он состоял из нескольких родственных торческих племен или орд: берендеев, коуев, торков и печенегов. Каждая орда занимала определенную территорию. Берендеи получили от киевских князей регион в верховьях Роси, центром которого являлся город Ростовец. Здесь находились их вежи, а также небольшие укрепленные городки, упоминаемые летописью. В 1177 г. вторгшиеся в пределы Поросья половцы «взяша 6 городовъ Береньдиць», затем нанесли русским дружинам поражение под Ростовцем.

Наличие различных обрядовых групп погребений в Поросье, исследованных Н. С. Бранденбургом, позволило С. А. Плетневой воссоздать в общих чертах картину расселения здесь отдельных этнических образований черноклобукского союза. Верховья Россавы и ее левобережье занимали печенеги. Собственно торческие владения находились в Поросье, от устья Роси до ее верховья. Видимо, здесь же проживали и берендеи. Летописец, заметив, что князь Владимир Андреевич поехал в 1161 г. в Торческ, уточнил — к торкам и берендеям.

Коуи не поддаются точной локализации, но поскольку они входили в единый черноклобукский союз Поросья, можно предположить, что этот Речной бассейн был и их местом обитания.

По мере укрепления позиций Руси в борьбе с половцами сфера ее юрисдикции распространялась на земли между Росью и Тясменем, которые, вероятно, использовались черными клобуками как пастбища.

Кроме Поросья торки обитали в южных и восточных районах Переяславльского и Черниговского княжеств. Выше уже упоминались торки переяславльские, которых пришлось усмирять Владимиру Мономаху. Проживали они, по-видимому, на левобережье Трубежа. В пользу такого предположения свидетельствует гидро- и топонимия этого небольшого района. Это речка Корань (Карань), села Большая Каратуль и Малая Каратуль.

Интересные данные о переяславльских торках содержатся в летописной статье 1126 г. Узнав о смерти Владимира Мономаха, половцы подошли к городу Баруч в надежде захватить торков. На выручку торкам выступили переяславльские полки и предотвратили эту акцию. «Слышавше же се врази Половци смерть Володимерю, и присунушася къ Баручю, рекше: возьмемъ Торкы ихъ. Бѣ же вѣсть Ярополку, и повелѣ гнати люди, и Торкы в Баручь и въ прочая грады»[138]. К сожалению, из этого сообщения невозможно заключить, где же находился город Баруч, а следовательно — где проживали торки. Высказанное ранее предположение, что речь здесь идет о верховьях Трубежа (здесь находится современный поселок городского типа Барышевка), кажется вероятным, но все же не доказанным. В пользу такого утверждения свидетельствует наличие здесь древнерусского городища, которое может быть остатками летописного Баруча, против — не очень привычная для степняков болотистая местность. Следующее летописное упоминание Баруча (в статье 1174 г.) не оставляет сомнения в том, что этот город-крепость находился где-то неподалеку от Переяславля. Возможно, его следует искать в районе современного поселка городского типа Срибнэ Черниговской области — на речке Лысогир, притоке Удая{7}. Основанием для этого служит тот факт, что они вместе упомянуты в летописи. «Игорь (Святославич. — П. Т.) же слышавъ то поѣха противу Половцемъ, и nepetxa Върсколъ у Лтавы къ Переяславлю, и узърѣшася с полкы Половѣцькыми; и бѣ рать мала, и темь не утѣрпѣша стати противу Игореви, и тако побѣгоша весь полонъ свой пометавъше, бяхуть воевали у Серебряного и у Баруча»[139].

В пределах Переяславльского княжества обитало еще одно торческое племя, известное под названием «Турпеев». В 1150 г., заняв в очередной раз Киев, Изяслав Мстиславич поручил сыну Мстиславу добыть Переяславль. Тот решил заручиться поддержкой турпеев. «Мстиславъ же послася на ону сторону к Турпѣмъ и къ дружинѣ, веля имъ ѣхати к собѣ»[140]. Узнав об этом, переяславльский князь Ростислав Юрьевич немедленно выступил к городу Сакову, перехватил турпеев у Днепра и вынудил их идти в Переяславль. «Ростиславъ же […] гна к Сакову и сгони Турпѣе у Днепра, и поимавъ ѣ, переведе ѣ Переяславлю»[141].

Есть достаточно оснований локализовать местообитание турпеев верховьем реки Альты (район современных сел Сальков и Старое, на полпути от Киева до Переяславля). В обоих селах находятся круглые городища древнерусского времени. Одно из них возможно отождествить с летописным Саковым. Археологическое обследование этого региона не обнаружило материалов, которые бы свидетельствовали о наличии здесь густой заселенности в древнерусское время. Для земледельцев-хлебопашцев его солончаковые и безводные земли были малопривлекательны. И, по-видимому, именно здесь была расселена торческая орда турпеев.

В летописной статье 1160 г. упомянуто еще одно торческое племя — каепичи. Вместе с берендеями и младшей черниговской дружиной они принимали участие в походе против половцев. Из краткого летописного известия нельзя заключить, где же обитали каепичи. Участие их в битве с половцами где-то в районе Десны как будто позволяет видеть в них жителей Черниговской земли, однако не исключено, что они пришли сюда и с правого берега Днепра. В пользу этого говорит то, что каепичи действовали совместно с берендеями, а те, как известно, входили в поросский союз черных клобуков.

Определенно можно утверждать, что в юго-восточных пределах Черниговской земли обитала какая-то часть торческих племен коуев. В 1185 г. они принимали участие в походе Игоря Святославича на половцев и названы летописцем «Коуи Черниговские». Зная, по-видимому, что основная масса коуев проживала в пределах Киевской земли, и заботясь о чистоте информации, летописец счел необходимым уточнить: в поход выступили те коуи, которые были подданными черниговских князей. К сожалению, на следующий день после жестокой и кровопролитной сечи русских полков с половцами они оставили позиции и бежали с поля боя. «Бысть же свѣтающе недѣлѣ, взмятошася Ковуеве в полку, побѣгоша»[142]. Попытка Игоря остановить отступающих коуев не увенчалась успехом.

Какую конкретно местность занимали коуи на Черниговщине, сказать трудно. Не исключено, что они были расселены черниговскими князьями где-то в верховьях Супы с целью охраны юго-восточных рубежей Черниговской земли. По-видимому, они были основными насельниками таких городков, как Уненеж, Бохмач, Белая Вежа[143].

Торческие военные дружины и позже привлекались русскими князьями для походов на половцев, но, как и прежде, не были особенно надежными союзниками и подданными. Так, во время похода в 1192 г. черные клобуки, под предлогом невозможности воевать со своими родственниками, возвратились в Поросье. «Черные же Клобуци не восхотѣша ехати за Днѣпръ, бяхуть бо сватове имъ сѣдяще за Днепромъ близь, и распрѣвшеся и возвратишася восвяси»[144].

О каких «сватах» здесь речь, неизвестно. Это могли быть половцы, которые этнически и по языку близки к торкам, печенегам, и берендеи{8}, а также, что более вероятно, торческо-печенежское население, обитавшее в пределах Белой Кумании.

Кроме коллективной службы Руси черные клобуки несли также и индивидуальную. Многие их представители поступали на службу к русским князьям, что и зафиксировано в летописи. Нередко они выполняли самую «грязную работу», которой не желали компрометировать себя православные русичи. Так, в 1015 г. повар «именем Торчин» зарезал своего князя Глеба Владимировича, в 1095 г. коварное приглашение половецкому хану Итларю в баню передал отрок Мономаха Баидюк, в 1097 г. теребовльского князя Василька ослепил «Торчин именем Береньди».

У киевского князя Мстислава Изяславича служил некий Олбырь Шерошевич, выполнявший в 1159 г. его поручение на переговорах с черноклобукскими вельможами. На службе у русских князей находились также Кулмей (1097), Судимир Кучебич (1147).

Проживание в пределах Руси, нередко чересполосно с русичами, наложило отпечаток на экономику, культуру и быт торческих племен. От кочевий они переходили к оседлому образу жизни. Торческая знать стремилась во всем походить на русских князей и бояр, обзаводилась собственными укрепленными городками. Иногда требование получить во владение тот или иной город в Поросье служило условием службы великому князю. В 1159 г. черноклобукские предводители Тудор Сатмазович, Каракоз Мнюзович и Карас Кокей потребовали от князя Мстислава Изяславича, чтобы он не только любил их, как его отец, но и дал им «по лепшему» городу. При этом пригрозили, что от них может исходить «как добро, так и зло». Мстислав решил не искушать судьбу и согласился выполнить все их условия: «Яся имъ по всю волю ихъ».

Выше уже шла речь о том, что примирившийся с киевскими князьями Рюриком и Святославом «лепший муж» или князь черных клобуков Кундувдый получил во владение город Дверей. Поросский городок Чюрнаев получил название по имени его владетеля Чюрная, черноклобукского князя. Аналогичное происхождение имело также название поросского городка Кюльдеюрева.

Не исключено, что черноклобукская знать заимствовала у русских не только стиль жизни, но и их веру. Прямых свидетельств этому нет, но тот факт, что летопись именует «лепших мужей» черноклобукских по имени и отчеству (Тудор Сатмазович, Ольстин Алексич, Роман Нездилович) и одно из имен несомненно христианское, позволяет предполагать это с большой долей вероятности. На распространение христианства среди поросского черноклобукского населения указывает и то, что в Юрьеве уже в XI в. была основана специальная епископская кафедра. Однако в массе своей черные клобуки оставались язычниками.

Археологически торческое население Руси известно недостаточно. В конце XIX — начале XX в. значительные работы осуществил в Поросье Н. Е. Бранденбург. Всего ему удалось раскопать 117 кочевнических погребений, из них 56 — подкурганные и 61 — впускные в насыпи предыдущих эпох. Исследованные курганы в подавляющем большинстве принадлежали кочевникам XII–XIII вв. В основном в них покоились останки торков и печенегов. Обряд погребения — трупоположение на спине, головой на запад. Рядом с покойником, как правило, лежит чучело коня, представленное взнузданной мордой и костями ног.

С. А. Плетнева выделила девять групп погребений, которые, несмотря на отличия в деталях, в целом близки между собой. Отчетные данные Н. Е. Бранденбурга позволяют утверждать, что большинство захоронений совершено либо в деревянных гробах — сбитых из толстых досок большими гвоздями или костылями, либо в саркофагах-колодах[145]. Среди сопровождающего материала нередко встречаются обычные древнерусские горшки, из предметов вооружения — луки, колчаны со стрелами, наконечники копий, сабли, кольчуги, шлемы, личины. В женских погребениях находят зеркала, серьги, бусины, в мужских — ножи, кресала, точильные бруски. В богатых захоронениях выявлены золотые и серебряные украшения.

Подавляющее большинство находок в погребениях датируется XI первой половиной XIII в. Отдельные вещи имели широкое распространение и в монгольское время, что не исключает их более раннего возникновения.

Особый интерес представляет богатое мужское захоронение у села Таганчи, на Каневщине, выявленное в конце XIX в. Совершено оно в подкурганной яме по обряду трупоположения. Покойник лежал головой на запад, рядом с ним находилась целая туша коня. Инвентарь погребения богат и разнообразен — узда, седло, сабля, копье, щит, булава, кольчуга, шлем, серебряные наконечники и серебряная чаша, медальончик с изображением Христа. Датируется погребение концом XI–XII в.

Языческий обряд захоронения, как и весь комплекс сопровождающего инвентаря, указывают на то, что перед нами — захоронение знатного тюрка. В пользу этого говорит и место захоронения — село Таганча имеет явно тюркское название. Длительное время исследователи (исключая И. А. Хойновского) именно так интерпретировали его этническую принадлежность. С. А. Плетнева поставила под сомнение это определение. Основываясь на том, что антропологически череп относится к европеоидному типу, она высказала предположение, что погребенный принадлежал к русской княжеской семье[146].

Вывод этот не кажется убедительным. Предполагать язычника в княжеской семье XI–XII вв. невероятно. Но кто бы ни был погребен у села Таганчи, он похоронен как кочевник, и в этом плане мы имеем наглядное представление о черноклобукском обряде захоронения богатых воинов.

Близкое к описанному погребение знатного тюрка было обнаружено в 1997 г. между селами Малополовецкое и Яхны Фастовского района Киевской области. Это впущенное в курган эпохи ранней бронзы трупоположение в прямоугольной яме 3 х 4 м. Покойник лежал на спине головой на запад, руки вытянуты вдоль туловища. Слева от него находился скелет лошади, также ориентированный головой на запад. Лошадь взнуздана, в ее зубах — железные удила, с правой стороны морды лежал железный псалий с кольцом, ближе к холке удалось выявить железную пряжку и стремя.

Погребение всадника сопровождено относительно богатым инвентарем. Это железная сабля в деревянных ножнах, окованных железом и обшитых кожей, наконечник пики с конической втулкой, железный нож с костяной рукояткой, железное кресало и кремень, ряд других вещей. Голова погребенного покоилась на седле, от которого сохранились незначительные следы. Типологически обнаруженные вещи могут быть продатированы концом XI — началом XIII в.

По определению антропологов, погребенный был мужчиной 35–40 лет[147].

Видимо, к кругу кочевнических относятся два погребения, обнаруженные в селе Вышгород, неподалеку от Киева. Костяки лежали в одной могильной яме размерами 2,35 х 2,50 м. Их ориентация западная. На южном костяке сохранилась кольчуга. Слева, вдоль туловища, лежала железная сабля в ножнах, справа, возле бедра — железный нож. Между саблей и левым бедром находилось значительное число стрел с древками. Тут же лежал еще один нож. Слева от погребенного располагалось чучело лошади — задние и передние конечности, а также пара стремян, две подпружные пряжки, кресало и кремень.

Северное погребение больше пострадало от разрушения, поэтому от него сохранились лишь части ног. Как и в первом погребении, здесь, слева от человеческого костяка, лежали передние и задние конечности лошади, а также череп с удилами в зубах. Между конечностями лошади находилась пара стремян, слева от погребенного лежали стрелы с древками.

Погребения датируются XI–XII вв. По определению антрополога П. М. Покаса, оба костяка принадлежали молодым людям в возрасте 20–25 лет[148].

Наличие кочевнических захоронений в южнорусских городских центрах уже давно не смущает исследователей. Судя по летописным известиям, воинские контингенты черных клобуков были непременными участниками не только антиполовецких походов русских дружин, но также и княжеских междоусобиц. Многие торческие представители подолгу проживали в русских городах и, в случае смерти или гибели в сражениях, естественно, находили в них и последний приют.

Интересный археологический комплекс, дающий представление об этнографической специфике Поросья, обнаружен в последние годы у села Яблуновка Белоцерковского района Киевской области. Речь идет о поселении и могильнике древнерусского времени. К началу исследований в 80-х годах XX ст. могильник насчитывал около 190 курганов, высотой от 0,2 до 1,5 м и диаметром от 4 до 12 м. Раскопанные на нем 130 курганов засвидетельствовали типичный кочевнический обряд погребений. Подавляющее их большинство представляли собой трупоположения на спине, ориентированные головой на запад. Два погребения исполнены по обряду трупосожжения, 17 были кенотафами. В каждом четвертом погребении находилось оружие, снаряжение всадника и верхового коня. Типичные находки: кинжалы, сабли, мечи, щиты, наконечники копий и стрел, крючки для крепления колчанов, детали конской сбруи. В других погребениях находились: керамика, ножи, кресала и кремни, поясные пряжки и кольца, пуговицы, бусы, перстни, браслеты, бубенцы.

Исследователи относят время функционирования могильника в основном к XI — началу XIII в. Полагают, что близкой аналогией ему является Гочевский могильник, исследованный в Курском Посеймье. Несмотря на то что авторы раскопок склонны к ясско-русской этнической атрибуции этого археологического комплекса, вряд ли может быть сомнение в том, что население, его оставившее, входило в черноклобукский союз[149].

Большой интерес представляет также группа захоронений, которые в литературе не обрели четкой хронологической и этнической атрибуции, но вызвали оживленную дискуссию. Речь идет о погребениях с железными масками. Выявлены они у сел Ромистровка, что в 20 км от города Смелы Черкасской области, Липовцы и Ковали Каневского района Черкасской области.

Как свидетельствует Н. Е. Бранденбург, во время земляных работ у села Ротмистровка было обнаружено погребение всадника с конем. В нем находились предметы вооружения — сабля, копье, нож, а также конская сбруя — удила, пара стремян, две подпружные пряжки. Главной находкой в погребении безусловно была железная маска. У А. А. Бобринского находим такое ее описание. «Замечательная железная маска. К верху ее приделано нечто вроде шарньеры. Для глаз и рта проделаны отверстия […] У подбородка круглое отверстие, по сторонам как бы следы прикреплений, местами сохранились следы позолоты, вследствие чего можно предположить, что маска была вся позолочена». Она представляла собой почти настоящий «слепок с лица, почему может иметь даже известное антропологическое значение»[150].

Последующие исследователи увидели в ней монголоидные черты, роднившие маску с сибирскими гипсовидными погребальными масками[151].

Погребение у села Липовцы, согласно сведениям В. Б. Антоновича, находилось в деревянном гробу, сбитом четырьмя железными крюками. Костяк ориентирован головой на запад, рядом с ним лежал скелет лошади. При погребенном найдены: кольчуга, большая сабля, пояс из шелковой ленты, тканной серебром, остроконечный шлем с железной маской, при скелете лошади — удила и пара стремян[152].

Аналогичны характеристики и погребения у села Ковали. Умершего похоронили в деревянном гробу, в полном боевом снаряжении. При нем были: кольчуга, сохранившая очертания грузного тела, сабля, шлем, а также маска, покрывавшая лицо. Маска железная, кованая, уши литые, бронзовые. Накладывалась поверх выреза шлема. Имеет портретные черты лица пожилого человека европеоидного типа.

В ряду этих захоронений находится, безусловно, и описанное выше погребение у Таганчи. Датируются они исследователями слишком широко — от XI–XII до XIV в. Связываются преимущественно с половцами, хотя сколько-нибудь убедительной аргументации в пользу такого предположения нет.

Можно ли на основании масок сделать вывод об этнической принадлежности погребенных? Н. В. Пятышева ответила на этот вопрос утвердительно и пришла к выводу, что их владельцами были: в трех случаях — европеоиды, в одном — монголоид. Думается, такой ответ не может претендовать на точность. При широкой, далеко выходящей за пределы этнических рубежей, распространенности многих видов оружия и боевого снаряжения жесткой обусловленности типа маски и лица погребенного не могло быть.

Маски или полумаски имели распространение и на Руси. Изучение шлема, найденного в 1808 г. на месте Липецкой битвы 1216 г. и вошедшего в литературу как шлем Ярослава Всеволодовича (или Мстислава Юрьевича — по В. Л. Янину), показало, что его полумаска была сделана позже. Чтобы прикрепить ее к шлему, пришлось обрезать часть бордюра по краю тульи, в результате чего пострадали даже ноги святого в центральном киотце.

В конце прошлого века под Ногайском был найден шлем, близкий к липецкому. О его русской принадлежности свидетельствует пластина с надписью «Святой Прокоп», набитая на передней части шлема. Между тем подкурганная могила носила все черты кочевнического погребения с конем.

Личина-полумаска обнаружена раскопками Б. А. Рыбакова во Вщиже (Брянская область). Она железная, крепилась к шлему маленькими штифтами. Под глазницами находятся дырочки для крепления бармицы. Заметны следы позолоты и серебрения. Маска имеет длинный горбатый нос, а также миндалевидные разрезы для глаз с рельефными ободками. Датируется XII в.[153]

Еще одна маска была найдена К. К. Косцюшко-Валюжиничем в 1889 г. в Херсонесе. Изготовлена она из железа в кованой технике. Крепилась к шлему посредством шарньера в лобной части. Несмотря на плохую сохранность, исследователи также видят в ней индивидуальные черты[154].

Возвращаясь к вопросу об этнической атрибуции погребений с масками, следует все же причислить их к торческим древностям. В пользу этого говорит их местонахождение в земле черных клобуков. Аналогичных захоронений в половецкой степи не выявлено. Изучение остатков седел в погребениях у сел Липовцы, Ковали и Таганча убеждает в том, что они принадлежали к тюркскому типу седел с высокой и округлой лукой[155]. Еще одним, возможно, самым убедительным аргументом, указывающим на торческий характер погребений с масками, является их западная ориентация. Половцы, как известно, хоронили своих умерших головой на восток.

Что касается датировки масок, то они вполне укладываются в домонгольский период. По мнению ряда исследователей, есть основания полагать, что они изготавливались в XI — начале XIII в. в мастерских русских городов. Предположение это не имеет археологических подтверждений, но и не лишено вероятия. Известно, что бронзовые зеркала, так любимые черноклобукскими и половецкими женщинами, действительно производились в русских городах.

Торки днепровского левобережья археологически почти неизвестны. Возможно, их древности еще будут обнаружены, хотя ожидать таких находок, как в Поросье, вряд ли следует. Левобережные торки не имели «своей» территории, жили разрозненно и, очевидно, сравнительно быстро подверглись русской окультурации. Будучи христианами, они хоронили своих умерших на общих кладбищах и, естественно, не сопровождали их богатым инвентарем. Следовательно, вычленить их среди русских захоронений можно лишь на основании антропологического анализа.

Процесс ассимиляции русичами торческого населения южнорусского пограничья, протекавший активно в XI — начале XIII в., окончательно завершился, по-видимому, уже в эпоху монгольского владычества. Правда, в этот период, как свидетельствуют археологические материалы, часть черных клобуков Поросья откочевывает в степи Поволжья, а также в Поднестровье[156].

Глава 5

Половцы и Русь

Не успели русские люди перевести дух от печенежских и торческих набегов, как пришлось столкнуться с новым сильным врагом. В южнорусские степи, сметая на своем пути печенегов и торков, хлынули орды половцев. К 60-м годам XI в. они освоили огромные степные пространства протяженностью с востока на запад 2 тыс. км и с юга на север — 400–500 км. Беспокойными соседями Руси половцы оставались вплоть до монголо-татарского нашествия.

Название «половцы» имеет русское происхождение и не являлось самоназванием этого народа. Средневековые авторы, писавшие на греческом и латинском языках, называли половцев куманами или команами. Арабские и персидские географы и историки IX–X вв. упоминают страну и народ кимаков, а также кипчаков.

В исторической литературе длительное время предпринимаются попытки этимологического истолкования русского термина «половцы». Польскому историку начала XVI в. Матвею Меховскому казалось, что «половцы в переводе на русский язык означает „охотники“ или „грабители“, так как они часто, делая набеги, грабили русских»[157]. Русский историк А. А. Куник считал, что слово «половцы» происходило от слова «половый» — изжелта-белый, желтоватый, соломенно-желтый. Несмотря на совершенную неприемлемость такого толкования (торки-кочевники никогда не были светловолосыми, и нет источников, которые бы это утверждали), оно было поддержано Д. А. Расовским, М. И. Артамоновым, Л. Н. Гумилевым и другими исследователями. С. А. Плетнева повторила это объяснение в монографии «Половцы», вышедшей в 1990 г.

Между тем в литературе имеется другое и, как кажется, более корректное толкование названия «половцы». Е. Ч. Скржинская, обратив внимание на зафиксированное в летописях понятие «онополовец» в значении — живущий по ту сторону реки, пришла к выводу, что именно оно послужило исходным для наименования русскими новых соседей[158].

В представлении русских половцы были жителями днепровского Левобережья. Рассказывая об участии половецких дружин в походе Юрия Долгорукого «в Русь» в 1152 г., летописец заметил, что с ним пошли не только Отперлюевы и Таксобичи, но «и вся Половецкая земля, что же ихъ межи Волгою и Днепромъ»[159]. Следовательно, левый берег Днепра был как бы половецкий, а правый — русский. Когда в 1193 г. Ростислав Рюрикович выступил в поход на половцев, то по пути вглубь половецких кочевий узнал, что их вежи и стада находятся на правой стороне Днепра, которую он именует Русской. «И ѣхаша изъездомъ и быша на Ивлѣ на рѣцѣ на Половѣцкой, и ту изъимаша сторожи Половѣцкыя и вземше у нихъ вѣсть, аже Половци днища далѣе лежать, и вѣжа, и стада по сей сторонѣ Днепра, по Русской»[160].

Анализируя летописные известия, повествующие о взаимоотношениях русских с половцами, нетрудно убедиться, что правый берег Днепра имеет определение не только «Русского» или «Киевского», но также и «сей» стороны. Левый практически всегда именуется «оной стороной». В летописной статье 1172 г. говорится, что киевский князь Глеб Юрьевич «ѣхалъ на ону сторону к онѣмъ Половьцамъ»[161].

В цитированной летописной фразе, по-видимому, и содержится разгадка названия «половцы». Для русских летописцев они действительно были жителями «оного пола», то есть «онополовцами» или просто «половцами».

Со временем половцы освоили также степное Правобережье, но это уже не изменило их восприятия русскими людьми — как народа, живущего на противоположной стороне Днепра.

В Византии, а также некоторых западных странах новый кочевой народ фигурирует под именем куманов. По мнению ряда исследователей, это объясняется тем, что в южнорусских степях в XI–XIII вв. кочевали не один, а два близкородственных народа. Половцы занимали степи между Волгой и Днепром, а куманы — между Днепром и Дунаем. В свете данных археологии, предположение это не лишено вероятия, хотя следует признать, что средневековые хронисты такого различия не знали. Для русских летописцев все кочевники были половцами, для греческих и европейских авторов — куманами.

Первоначально половцы входили в Кимакский каганат с центром в Прииртышье и назывались кипчаками.

В конце X — начале XI в., освободившись от кимакской зависимости, они двинулись на запад. «Марш» кипчаков был стремительным. Уже к середине XI в. они вышли к Днепру, а к началу 70-х годов XI в. освоили и степные просторы между Днепром и Дунаем. При этом прежние хозяева степей — печенеги и торки — были подчинены их воле или ушли под защиту могущественных государств — Византии и Руси.

Изучение исторической географии Половецкой земли с привлечением археологических источников позволяет уточнить ее летописную локализацию. Северная граница «Поля Половецкого» проходила на Левобережье — в междуречье Ворсклы и Орели, на Правобережье — в междуречье Роси и Тясмина. На юге оно включало северокавказские, приазовские, крымские и причерноморские степи.

Этнически эта огромная страна не была только половецкой. Здесь жили и другие народы: аланы, яссы, хазары, гузы, косоги. По-видимому, они являлись основным населением городов Шаруканя, Сугрова, Балина на Донце, Саксина на Волге, Корсуня и Сурожа в Крыму, Тмутаракани на Тамани. Письменные источники называют эти центры кипчакскими, но не потому, что они были населены половцами, а потому, что находились под их владением. Некоторые из существовавших ранее городов (например, Саркел) были разгромлены и превращены в половецкие зимовники.

История половцев после заселения ими восточноевропейских степей разделена исследователями на четыре периода: первый — середина XI начало XII в., второй — 20–60-е годы XII в., третий — вторая половина XII в., четвертый — первая половина XIII в. Каждый из периодов имеет свои особенности как в области внутреннего развития, так и во взаимоотношениях с Русью и другими соседями.

Первый период характеризуется необычайной агрессивностью половцев. Они устремлялись к границам земледельческих стран, вторгались в их пределы, грабили население.

Страсть к наживе толкала отдельных представителей половецкой верхушки к участию в войнах русских князей друг с другом или же с западными соседями. За эту помощь они получали двойную цену: богатые дары от союзников и контрибуцию с побежденных. В этот период своей истории половцы находились на начальной, таборной стадии кочевания, характеризовавшейся постоянным передвижением их орд по степи. По свидетельству Евстафия Солунского, «это племя (куманы. — П. Т.) не способно пре бывать устойчиво на одном месте, ни оставаться (вообще) без передвижений; у него нет понятия об оседлости, и потому оно не имеет государственного устройства»[162].

Начало XII в. ознаменовалось значительными изменениями в жизни половцев. К этому времени все степное пространство было разделено между отдельными ордами, и каждая из них кочевала на вполне определенной территории. В этот период половцы, оказавшиеся непосредственными соседями Руси, не могли рассчитывать на безнаказанные вторжения в ее пределы.

Второй период половецкой истории в восточноевропейских степях совпал по времени с начальным этапом феодальной раздробленности Руси, ознаменовавшимся обострением междукняжеских отношений. Увлеченные борьбой за Киев или лучшие столы, русские князья как бы забыли о половецкой опасности. Между тем половцы достигли высшего этапа своего развития. Завершился переход ко второму способу кочевания, характеризовавшийся появлением устойчивых границ каждой орды и наличием постоянных зимовников. Вместо крупных, но неустойчивых объединений появились сравнительно небольшие орды, состоявшие как из кровнородственных, так и некровнородственных семей и родов.

О размерах отдельных половецких орд можно судить на основании письменных свидетельств. Так, согласно грузинской летописи, из южнорусских степей в Грузию откочевала половецкая орда хана Атрака (Отрока — в русских летописях) в количестве 40 тыс. человек, в том числе 5 тыс. воинов. Судя по наличию у хана Селука семитысячного корпуса, который он привел к Чернигову в 1128 г., орда его также насчитывала не менее 40 тыс. Хан Котян откочевал в Венгрию в 1237 г. с 40-тысячной ордой. Были орды меньших размеров. Есть данные, позволяющие утверждать, что орда хана Башкорда насчитывала 20 тыс. воинов.

По расчетам С. А. Плетневой, всего в первой половине XII в. в восточноевропейских степях кочевало 12–15 орд, а это означает, что общее количество половецкого населения равнялось примерно 500–600 тыс. человек[163]. Если прибавить к этому многочисленные стада, можно себе представить масштабы половецких передвижений по степи.

Природные условия степи, несмотря на сравнительно благоприятные климатические условия, испытывали предельную нагрузку и не могли полностью обеспечить половцев всем необходимым. Недостаточность жизненных ресурсов вынуждала их искать компенсацию за счет своих оседлых соседей.

Третий период половецкой истории отмечен, с одной стороны, усилением давления кочевников на южнорусское пограничье, с другой — консолидацией русских сил для ответных антиполовецких походов. Чаше всего русские дружины направлялись в район Нижнего Поднепровья, где хозяйничали поднепровские и лукоморские половецкие орды, угрожавшие безопасности днепровского (греческого) торгового пути. Постоянные хлопоты русские имели и с «Донским союзом» половцев, который оказывал постоянное давление на пограничные районы Черниговского и Переяславльского княжеств.

Четвертый период характеризуется определенной стабилизацией русско-половецких отношений. Половцы к этому времени уже миновали пик своего могущества и вошли в состояние феодальной раздробленности. За 200 лет обитания в восточноевропейских степях они прошли путь от таборных кочевий к созданию кочевнических государственных объединений в социально-экономической области и от военной демократии — к феодализму.

Половцам, как и их предшественникам печенегам, не удалось создать хотя бы относительно единое кочевническое государство. По свидетельству европейского купца Петахьи, который в первой половине XII в. проезжал через степи, «куманы не имеют общих владетелей, а только князей и благородные фамилии». Не знали единого половецкого правителя — великого хана — и русские летописцы, называвшие половецких ханов князьями.

В половецком словаре (Codex Cumanicus) титулу «хан» в латинской колонке соответствует «император», а в персидской — «шах». Если принять во внимание позднюю датировку словаря (XIV в.), придется признать, что здесь мы имеем дело с интерпретацией половецкой титулатуры, а не с ее реальным значением. Кроме титула «хан» в словаре значатся титулы — «султан», «бег», «бей», которые свидетельствуют о довольно разветвленной иерархии верхушки половецкого общества.

Половецкие ханы в условиях языческого быта были не только главами орд и военачальниками, но также и жрецами. Об этом мы узнаем со слов русского летописца, рассказавшего о волхвовании хана Боняка перед битвой на реке Вягра в 1097 г. «И яко бысть полунощи, и въставъ Бонякъ отъѣха отъ рати, и поча выти волъчьски, и отвыся ему волкъ, и начаша мнози волци выти»[164]. Таким образом Боняк просил помощи у своего покровителя — волка. Восприняв ответное волчье вытье как добрый знак, Боняк радостно сообщил князю Давиду Игоревичу, что победа будет за ними.

Русские летописцы называли хана Боняка шелудивым, что, как известно, должно было означать человека, родившегося в «сорочке», часть которой оставалась на нем на протяжении всей жизни. В народе такие люди наделялись волшебными свойствами. К примеру, полоцкий князь Всеслав, как утверждает автор «Слова о полку Игореве», мог превращаться в волка.

Социальная стратификация половецкого общества хорошо отражена в Погребальных памятниках. Над могилами умерших ханов половцы насыпали курганы из камня и земли, возводили святилища с каменными статуями.

Рубрук, бывший свидетелем захоронения богатого кумана, так описывает это: «Команы насыпают большой холм над усопшим […] Я видел одного недавно умершего, около которого они повесили на высоких жердях 16 шкур лошадей, по четыре с каждой стороны мира; и они поставили перед ним для питья кумыс, для еды мясо, хотя и говорили про него, что он был окрещен»[165].

Рубрук не описал обряда богатого захоронения, но он хорошо известен из археологических исследований. Половцы хоронили умершего с тушей боевого коня или с его чучелом. Конь взнуздан и оседлан, всадник — вооружен и сопровожден в иной мир со всеми знаками отличия.

Яркими образцами захоронений знатных половцев могут быть курганы у села Заможное Запорожской области, а также на берегу Утлюкского лимана.

Половецкое захоронение у села Заможное совершено в кургане эпохи бронзы. Впускная могила была перекрыта деревянным настилом. Покойник лежал в труне, которая имела откидную ляду, закрытую на 4 замка. Удалось обнаружить и связку из четырех ключей. Гробовище было покрыто шелковой тканью, над которой (на ляде) лежало копье.

Погребенный был мужчиной 40–50 лет, мощного телосложения, его рост достигал 180 см. Ступни ног связаны золотой цепочкой. Одет в богатый кафтан, украшенный цепочкой из электровой проволоки. Тут же обнаружены три шелковых пояса. На безымянных пальцах — золотые перстни, в правой руке зажат стержень из крученого золота — символ власти.

По левую сторону от покойника лежало его вооружение: сабля, колчан со стрелами, костяное налучье, нож для правки стрел, щит, кольчуга и шлем, по правую обнаружены два боевых ножа. Кроме того, в состав погребального инвентаря входили: кресало в шелковом мешочке, серебряная позолоченная курильница[166].

Погребение датируется 40–60-ми годами XIII в. В литературу оно вошло, с легкой руки исследователей В. В. Отрощенко и Ю. Я. Рассомахина, как «Чингульский хан».

Утлюкское половецкое погребение находилось под курганной насыпью высотой 0,5 м, диаметром 17 м. Перекрыто двумя колесами повозки диаметром 2 м. Покойник находился в яме на решетчатом гробовище, на спине, головой на северо-восток. На крышке гробовища лежали сабля и сложный лук, рядом — берестяной колчан со стрелами, железная булава на длинной рукояти. В погребальной яме также находились: одноручный красноглиняный кувшин, седло, пара стремян, подпружная пряжка.

У правого бедра лежала кожаная сумка с рыболовным крючком, у левого — кошелек с 32-мя серебряными монетами крымской чеканки первой половины XIV в.

Погребенный одет в шелковый кафтан с парчовыми накладками и медальоном на груди. Обут в высокие кожаные сапоги, края которых достигали середины бедра[167].

Богатое половецкое погребение, напоминающее чингульское, раскопано в Запорожской области в 1987 г. Оно впущено в полу кургана. Сохранился деревянный гроб с крышкой. Покойник одет в кафтан, сшитый из шелка и обшитый золототканой тесьмой. При нем находились: серебряная гривна-жезл, бронзовый котел с железной ручкой, стремена округлой формы с прогнутой подножкой, двусоставные кольчатые удила. Датируется погребение XII — первой половиной XIII в.[168]

В 1993 г. у села Ботиево Приазовского района Запорожской области были раскопаны еще два половецких кургана высотой 1,6 м и диаметром 38 м. В одном из них выявлено захоронение богатого воина в возрасте 35–40 лет. Насыпь состояла из земли, известняковых камней и щебенки. Погребение осуществлено в яме с подбоем, вход в которую заложен деревом. Покойник лежал на спине, головой на северо-восток. При нем находились предметы вооружения: шлем куполообразный, колчан берестяной, украшенный костяными накладками, железные наконечники стрел. Конская сбруя представлена двумя железными стременами с аркообразной дужкой, кольцами и наременными бляшками. Здесь же находились предметы быта и украшения: нож, кресало, железные пряжки, золотые серьги, пуговицы-бубенцы и пр. Сапоги погребенного украшены ремешками с золотыми обоймами и рамочными пряжками.

Во втором кургане была погребена женщина в возрасте около 65 лет, ориентированная головой на северо-восток. Погребальная яма — прямоугольной формы, в ней стоял деревянный гроб, доски которого скреплены железными скобами. Погребение ограблено, но мелкие золотые вещи, которые удалось обнаружить, отпечатки шелковой ткани, расшитой золотыми нитями, серебряные кольца, золотая подвеска, расшитая золотом обувь свидетельствуют о высоком социальном статусе погребенной.