Все последующие ночи были одной сплошной пыткой огнем и каленым железом. Дух, который был вырван из моей души, оказался погребен глубже, чем любая из мумий, лежавших под этими песками. Говорят, что мертвецы забывают свое прошлое в царстве Аида. Но я надеялся, что Кассандра меня не забудет!

Время лечит, и вот по истечении нескольких дней я снова возглавил экспедицию. Правда, Лорелл предложил мне передать руководство кому-нибудь другому, а самому отправиться в отпуск. Но я не мог так поступить. Что бы я стал делать, предоставленный самому себе? Сидеть и думать о каком-нибудь из Древних мест? Нет! В таких случаях всегда очень важно продолжать что-то делать, чтобы хоть чем-то заполнить образовавшуюся пустоту. Поэтому я остался гидом, и свои мысли переключал на те маленькие тайны, к которым мы прикасались во время путешествия.

Я разобрал робота и осмотрел регулятор. Он был, как я и предполагал, сломан – это сделал я сам на ранней стадии единоборства, либо Гассан, чтобы охладить мой разрушительный пыл. Если это сделал Гассан, то значит, он хотел, чтобы я был не просто избит, а забит до смерти. Однако в этом случае возникает вопрос: зачем? Интересно, известно ли его работодателю, что когда-то я был Карагиозисом? Если это так, то для чего ему хотелось убить основателя и первого секретаря его собственной партии, человека, который поклялся, что он не потерпит, чтобы при его жизни Земля была распродана и превращена в место для развлечения банды синих пришельцев.

Человека, который поклялся бороться за освобождение Земли до последнего.

Человека, который организовал вокруг себя ядро единомышленников, систематически снижавших до нуля стоимость собственности на Земле, принадлежащей веганцам, и который даже пошел на то, чтобы уничтожить процветающее агентство тэллеритов по покупке недвижимости, основавшееся на Мадагаскаре.

Человека, идеалам которого он был сам предан, хотя в настоящее время и старался направить свою деятельность в более мирное законное русло.

Почему ему вдруг захотелось, чтобы этот человек погиб?

Следовательно, он либо изменил делу Партии, либо не знает, кем я являюсь на самом деле, и на уме у него было что-то другое, когда он поручал Гассану прикончить меня.

Или, может быть, Гассан подчиняется приказу кого-то еще?

Но кто мог быть этим его таинственным хозяином? И опять же – для чего ему моя смерть?

Ответа у меня не было. И я решил, что его надо найти немедленно!…

***

Первым меня стал утешать Джордж.

– Очень жаль, Конрад, – сказал он, стараясь не смотреть на меня.

Говорить что-нибудь человеческое всегда было для него трудно. Он расстраивается и старается побыстрее покончить с этим. Вряд ли моя с Элен выходка прошлым летом привлекла его внимание. Все его страсти прекращаются за пределами биологической лаборатории. Я помню, как он делал вскрытие последней собаки на земле. После того, как он в течение четырех часов чесал ее за ухом, вычесывал блох из хвоста и умилялся ее лаем, он повел Вульфа к себе в лабораторию. Вульф медленно плелся, волоча в зубах кухонное полотенце, с которым он очень любил забавляться. В лаборатории Джордж сделал укол животному и произвел вскрытие. Ему, как он потом говорил, было очень интересно сделать вскрытие, пока Вульф был еще здоров.

Скелет любимца Джорджа до сих пор стоит у него в лаборатории. Поэтому вряд ли у этого человека было особое желание снять с меня мерку для деревянного спального мешка подземного рода.

Если бы он и желал моей смерти, то это должна быть утонченная, быстрая и экзотическая смерть. Однако к подобной экзотике – с помощью робота – он не питал особого пристрастия.

В этом я был уверен.

Элен же, хотя и способна была на сильные чувства, по сути ведет себя, как неисправная кукла с автоматическим взводом. Что-то всегда заскакивает в ее механизме как раз перед тем, как ее чувства должны вырваться, а на следующий день ее столь же страстно влечет к чему-нибудь другому.

Ее соболезнование звучало, насколько я помню, приблизительно так:

– Конрад, вы даже не представляете себе, как я удручена! В самом деле! Хотя я даже не встречалась с вашей женой, но я так понимаю ваши чувства!

Ее голос то поднимался, то опускался, принимая всевозможные оттенки, и я знал, что она свято верит во все, о чем сейчас говорит. И за это я был ей благодарен.

– Нет вашей женщины, и у вас на сердце тяжесть. Словами не облегчить эту ношу. Что на роду написано, то нельзя зачеркнуть. Я скорблю вместе с тобой, Карачи.

Слова Гассана не удивили меня. Этим человеком никогда не владела злоба или ненависть. У него не было личных мотивов убить меня. Поэтому я был уверен, что его соболезнование было самым искренним.

Миштиго не сказал ни слова в мое утешение. Это чуждо самой природе веганцев. Для синелицых смерть – событие радостное. В соответствии с их этическим воззрениями, она означает акт завершения – рассеивание души человека на мельчайшие частицы, наслаждающиеся затем в огромном всеобщем организме. Материально смерть – это торжественная ревизия всего того, чем обладал покойник. Это праздничный раздел его состояния, сопровождаемый пиршеством с глобальной пьянкой.

– Печально, что так получилось, друг мой, – сказал Дос Сантос. Утрата женщины – все равно, что потеря собственной крови. Печаль ваша велика и безутешна. Она подобна тающему огню, который никак не может погаснуть. Все это прискорбно и ужасно. Смерть – настоящая жестокая и темная штука, – заключил он, и его глаза стали влажными. Кем бы вы ни были – веганцем, евреем, мавром – для испанца Сантоса жертва есть жертва, нечто воспринимаемое на недоступном для меня туманном мистическом уровне.

Затем ко мне подошла «Рыжий Парик» и сказала:

– Ужасно… Очень жаль. Что тут говорить еще…

Я кивнул:

– Спасибо.

– Есть кое-что, о чем я должна у вас спросить. Но не сейчас. Позднее.

– Как хотите, – сказал я и, когда все ушли, стал снова глядеть на реку и размышлять об этих последних днях.

Она, казалось, была опечалена не меньше других, но у меня было ощущение, что эта пара – Дос Сантос и Диана – в чем-то причастны к тому, что связано с роботом. Хотя я уверен, что именно Диана кричала Гассану, когда робот душил меня, чтобы он его остановил. Значит, остальные молчали.

Но я почти уверен, что прежде, чем что-либо предпринять, Дос всегда советуется с ней.

В результате не осталось никого, кого я мог бы подозревать. И не было каких-либо очевидных мотивов. Все это могло быть чистой случайностью.

Однако…

Однако чувство того, что кто-то хотел меня убить, не покидало меня. Я знал, что Гассан вовсе не прочь заняться двумя поручениями сразу от различных заказчиков, если только интересы их не пересекаются. И от этого я почувствовал себя счастливым.

Это давало мне какую-то цель, с этим уже можно было что-то делать. На самом деле, ничто так не вызывает желание жить, как уверенность в том, что кто-то хочет тебя убить. Я должен был определить – кто это! Выяснить причину. И остановить убийцу!…

Глава 6

Второй выпад со стороны смерти произошел очень скоро, и как бы мне ни хотелось увязывать его с деятельностью кого-либо из людей, я не мог этого сделать. На этот раз это был один из капризов слепой судьбы, который иногда сваливался на голову, подобно незваному гостю к обеду.

Финал же данного случая, тем не менее, совершенно ошеломил меня и придал ходу моих мыслей новый поворот, спутав прежние догадки.

Вот как это было.

Веганец сидел у самой реки, делая зарисовки противоположного берега.

Я полагаю, что, окажись он на том берегу, то он делал бы зарисовки этого берега, на котором сидел сейчас. Это предположение весьма цинично, но меня обеспокоил сам факт того, что он ушел один в это душное болотистое место, не сказав никому о том, что он уходит, и не взяв с собой ничего более существенного, чем карандаш.

И это случилось.

Старое замшелое бревно, которое несло по течению рядом с берегом, внезапно перестало быть старым замшелым бревном. Длинный змеиный хвост взметнулся вверх, на другом конце появилась огромная пасть, полная зубов, и множество крохотных ножек коснулись твердой почвы и понесли чудовище вперед так быстро, как будто оно катилось на колесах.

Я завопил, что было мочи, и рванулся вперед, схватившись за свой пояс. Миштиго выронил блокнот и стал удирать. Однако боадил был уже в непосредственной близости к нему, и я не мог стрелять. Поэтому я стремительно бросился к зверю, но к тому времени, когда я оказался возле веганца, чудовище уже дважды обвило его… и пришелец стал на два порядка еще более синим.

Теперь оставался только один способ заставить чудовище разжать свои объятия. По крайней мере, в этот момент.

Я схватил боадила за голову как раз тогда, когда в его крохотном мозгу мысли о завтраке приняли законченную форму. Мне удалось просунуть свои пальцы под чешуйчатые наросты, расположенные по бокам головы чудовища. Затем я стал изо всех сил сдавливать своими большими пальцами его глаза. Боадил, будто гигантская плеть, хлестнул меня хвостом.

Я поднялся метрах в трех от него. Миштиго был отброшен еще дальше. К тому времени, когда чудовище напало снова, он был уже на ногах.

Однако боадил напал не на веганца, а на меня. Он встал на дыбы, приподнявшись над землей метра на три, и обрушился на меня сверху. Я бросился в сторону, и огромная плоская голова промахнулась всего на несколько дюймов, обдав меня фонтаном камешков и грязи.

Я попытался подняться, но на этот раз был сбит с ног ударом хвоста.

Встав на карачки, я попытался отползти назад, но было уже слишком поздно.

Я оказался внутри петли, охватившей меня вокруг бедер.

Две синие руки вцепились в тело боадила, но они не смогли сдержать дьявольские объятия дольше двух-трех секунд. Теперь мы оба были завязаны узлами.

Я сопротивлялся, как мог, но что можно сделать толстому бронированному кабелю, снабженному множеством рвущих кожу ног?

Мою правую руку могучее объятие пригвоздило к туловищу, а левую руку я даже не мог вытянуть, чтобы как-то воздействовать на глаза чудовища.

Кольца все больше сжимались. Я стал отбиваться и царапаться, пока мне в конце концов не удалось, страшно ободрав руку, освободить ее. Этой рукой я закрылся, чтобы схватить нижнюю часть чудовищного туловища, и огромным усилием отодвинул голову боадила немного в сторону. Гигантское кольцо обвилось вокруг моей талии, оно сжимало меня сильнее, и даже сильнее, чем несколько дней назад робот-борец.

Затем боадил рванул свою голову, вырвался из моей руки и, широко распахнув пасть, мотнул головой вниз.

Сопротивление, которое оказывал Миштиго, в какой-то степени отвлекало чудовище и замедляло его расправу со мной. А это дало мне возможность приготовиться к защите.

Я воткнул свои руки в его пасть и стал раздвигать челюсти в разные стороны. Небо боадила было покрыто слизью, и моя ладонь через мгновение начала медленно соскальзывать вниз. Я изо всех сил старался давить на нижнюю челюсть. Пасть приоткрылась еще сантиметров на двадцать и застыла в таком положении.

Боадил решил немного отодвинуться, чтобы освободить свою пасть, а поэтому хватка его колец немного ослабела. Мне удалось встать на колени.

Миштиго так и остался придавленным к земле. Моя правая рука еще немного соскользнула, и голова чудовища вот-вот могла вырваться. И в следующее мгновение я услышал громкий крик. Почти сразу же по телу боадила пробежала дрожь. Я рванул руки, почувствовав, как на секунду сила этой твари резко уменьшилась. Раздалось ужасное щелканье зубов и последнее напряжение тела.

На мгновение я потерял сознание.

Затем я стал освобождаться из объятий обмякшего тела боадила, пронзенного острием деревянного копья. Жизнь покидала чудовище, и движения его стали скорее судорожными, чем агрессивными.

Еще дважды его удары повергали меня наземь, но мне удалось высвободить Миштиго, после чего мы отбежали метров на пятнадцать и стали наблюдать за агонией. Смерть наступила далеко не сразу.

Рядом с чудовищем невозмутимо стоял Гассан. Ассегай, на упражнения с которым он потратил столько времени, сделал свое дело.

Когда Джордж произвел вскрытие этой твари, мы узнали, что острие пронзило тело в двух дюймах от сердца, прервав главную артерию.

Кстати, у него оказалось две дюжины ног, которые, как и можно было ожидать, были поровну распределены по обеим сторонам тела.

Рядом с Гассаном стоял Дос Сантос, а рядом с испанцем, как всегда, находилась Диана. Здесь же были и все остальные.

– Прекрасный спектакль, – сказал я, тяжело дыша. – Отличный удар.

Спасибо.

– Не за что, Карачи, – пожал плечами Гассан.

***

«Не за что», – сказал он. Если бы тогда он хотел убить меня, то для чего ему понадобилось спасать меня сейчас от боадила? Если только не было на самом деле правдой то, что он сказал еще тогда, в Порт-о-Пренсе – его наняли, чтобы он охранял веганца. Если в этом его главное задание, а убить меня – лишь побочное, то ему нужно было спасать меня в качестве еще одного средства сохранения жизни Миштиго.

Но тогда…

Пожалуй, лучше, черт возьми, забыть это.

Наш глиссер должен был прилететь в лагерь на следующий день, и мы собирались отправиться в Афины, сделав одну промежуточную остановку для того, чтобы высадить Рамзеса и его товарищей в Новом Каире.

Я был рад тому, что покидаю эту страну, с ее плесенью, пылью, мертвыми божествами, наполовину являющимися животными. Я уже по горло был сыт этими местами.

Из Порт-о-Пренса на связь вышел Фил, и Рамзес позвал меня.

– Да, – произнес я в микрофон.

– Конрад, это Фил. Я только что написал элегию в ее честь, и мне хотелось бы показать написанное. Даже несмотря на то, что я никогда с ней не встречался, я старался изо всех сил, и, полагаю, поработал довольно-таки неплохо…

– Фил, пожалуйста, как раз именно сейчас мне совсем не до поэтических соболезнований. Может быть, как-нибудь в другое время…

– Но это вовсе не что-нибудь, напоминающее анкету. Я знаю, что вы недолюбливали такого рода поэзию и в некоторой мере я не могу порицать вас за это.

Моя рука потянулась к выключателю, но через мгновение я остановился и вместо того, чтобы отключить связь, взял одну из сигарет Рамзеса.

– Ну, что ж, валяйте. Я слушаю.

И он начал декламировать. Работа была совсем неплохая. Я многое позабыл, помню только то, что почти через всю планету неслись четкие и ясные слова, а я слушал их, весь покрытый ранами. Он расписывал добродетели нимфы, за которой охотился Посейдон, но которую был вынужден уступить своему брату Аиду. Поэт оплакивал ее судьбу. И пока он читал свою поэму, мой рассудок совершал путешествия во времени, в те два счастливых месяца на острове Косс. И не было в нем ничего такого, что случилось позже.

Мы стояли на палубе моей лодки, купались и загорали вместе, держась за руки, ничего не говоря друг другу, здесь, на бесконечном пляже, который навсегда остался в наших сердцах.

Мы стояли на палубе моей лодки – он закончил на этом. Затем он несколько раз прокашлялся, и мой остров растаял, унося частицу моего «я», – именно ту частицу, которая была связана с островом Косс.

– Спасибо, Фил, – очнулся я. – Все было прекрасно.

– Я польщен твоей оценкой, – сказал он. – Сегодня днем я вылетаю в Афины. Мне захотелось присоединиться к вам в этой части путешествия. Если только на это будет ваше согласие…

– Пожалуйста, – ответил я. – Только позвольте, Фил, один вопрос: почему? Откуда такое желание?

– Я решил, что мне надо еще раз увидеть Грецию. Так как вы собираетесь быть там, то это, возможно, напомнит мне некоторые старые времена. Мне бы хотелось бросить последний взгляд на некоторые древности.

– Что-то фатальное в ваших словах, Фил.

– Я чувствую, что дни мои клонятся к закату. И поэтому мне хочется еще раз побывать там. У меня предчувствие, что это моя последняя возможность.

– Я уверен, что вы ошибаетесь. Однако, все мы будем обедать в «Саду у Алтаря» завтра вечером, около восьми.